[Править] Обзор основоположений философии Канта

Отношения между субъектом (познающим и практическим) и внешним миром у Канта — это отношения двух «вещей самих по себе». Разумеется, и та, и другая, взятые сами по себе (то есть друг без друга, помимо друг друга^[7]), хотя и существуют, но не обладают никакими свойствами; о них «нечего сказать»^[8].

Между ними существуют два уровня реляции. Внешний мир как-то относится к субъекту — например, воздействует на него. В свои отношения с внешним миром вступает и субъект — в том числе и действуя.

Разумеется, мы можем смотреть на эти отношения только с одной стороны — а именно, со стороны субъекта (каковыми мы сами и являемся).

Описанию отношения реальности к субъекту посвящена «Критика чистого разума» (Kritik der reinen Vernunft, далее KRV). «Чистый разум» — это, собственно говоря, механизм восприятия ‘объектов возможного опыта’; при этом все действия «чистого разума» Кант понимает по образу процедур восприятия.

Все свойства и характеристики феномена навязаны ему механизмом восприятия субъекта, а сам механизм восприятия строго определен и задан заранее. Коротко говоря, субъект не может вызвать по своей воле явление, но если уж оно является, оно является в том виде, в котором его представляет себе субъект. Однако сам механизм представления явления также не в воле субъекта: он задан заранее и необходим.

Противоположное отношение — субъекта к реальности — является предметом Критики практического разума (Kritik der praktischen Vernunft, далее KPV). «Практический разум» может быть назван субъектом действий^[9], устанавливающим те или иные отношения с реальностью.

[Править] «Просвещенный разум»

Важнейшим положением KRV является утверждение о том, что субъект даже для самого себя есть только явление (феномен)^[10]. Это относится и ко всем составляющим его образованиям — в том числе к рассудку (Verstand) и разуму (Vernunft). У нас нет возможности непосредственно созерцать строение нашего сознания. Но столь же очевидно, что оно не может быть объектом возможного опыта. Таким образом, познание его устройства вообще невозможно.

Разумеется, отказавшись от тщеславного намерения выяснить, как устроена познающая способность, мы можем еще задаться вопросом о том, что она делает — то есть составить некоторое представление о ее возможностях. Но Канта вовсе не интересуют каталогизация всех возможности сознания. Он видит свою задачу в разделении этих возможностей — но только с целью последующего «философского суда» над ними. Так, способность разума ошибаться, мыслить неясно, или фантазировать (а это именно способности), должны быть, по мнению Канта, осуждены как пороки разума (причем пороки в моральном смысле слова).

В таком случае возникает вопрос: что, собственно, исследует KRV ? Сам «чистый разум»? — Ничуть не бывало. Предметом, изучаемым и излагаемым в KRV, является вовсе не сам разум, а некий закон, который разум дает сам себе. Во второй части KRV (то есть в «Трансцендентальном учении о методе») Кант, наконец, находит подходящее название: дисциплина чистого разума^[11] (там могла бы называться сама KRV).

Итак, Кант претендует на исследование не самой познавательной способности, а некоторой надстройки над ней, определенной системы ограничений, не позволяющих ей выйти за некие заранее очерченые пределы. При этом Кант не сомневается, что выхождение за эти пределы возможно; но он считает подобное «бесчинство ума» недолжным. Таким образом, KRV есть новые «Правила для руководства ума».

Вспомнив Декарта, мы, однако, тут же обращаем внимание и на существенное отличие, даже противоположность кантовского подхода к этому вопросу. По мнению Декарта, познающая способность действительно нуждается в дисциплинирующем методе — но только потому, что существует иное начало, искажающее познающую способность, а именно воля. «Воля больше, чем ум»^[12], поскольку последний подчинен естественному пределу; воля, однако, является безосновной способностью утверждать и отрицать. (При этом сама познающая способность может предоставлять основания для утверждений, но сама ничего не утверждает и не отрицает^[13], поскольку это волевой акт.) Таким образом, методического уврачевания требует, собственно, воля.

Кант, однако, утверждает нечто прямо противоположное. По его мнению, мы не можем поволить ничего такого, чего бы мы вначале не могли бы помыслить, и ум, таким образом, больше воли — а потому ограничения должны быть возложены на сам разум; вначале необходимо тщательное разделение познавательных способностей, потом определение естественных границ каждой из них, и, наконец, приведение всех этих ограничений в систему, своего рода конституцию ума.

Возникает, однако, вопрос об источнике и происхождении этой конституции. Откуда, собственно, берется закон разума, и почему он обязателен к исполнению? И, более того, возможно ли для разума исполнение всех этих требований? В конце концов, вполне может случиться, что разум неизбежно обречен впадать в разного рода иллюзии (из-за какого-либо неустранимого несовершенства, ну хотя бы по причине своей ограниченности). Кант этим вопросом не интересуется вовсе. Он вполне отдает себе отчет в том, что не всякий эмпирический разум может ограничить себя так, как он того требует; он только настаивает на том, что он должен это сделать.

Но почему, на каком основании разум должен отказывать себе в удовлетворении своих потребностей^[14]? Кант ссылается на то, что этот закон разума не является для него чем-то внешним, навязанным некоей чуждой волей: напротив, это его собственный закон. KRV посвящена исключительно применению этого закона, точнее говоря — демонстрации результатов этого применения. Но в чем же тогда состоит сам закон?

Этот принципиальный вопрос сознательно оставлен Кантом за пределами KRV. О регулятивном принципе, применяемом Кантом в первой Критике, известно только одно: это принцип, содержащийся в самом разуме, а не вовне его. Этого, однако, должно быть вполне достаточно, поскольку отсылает нас к другим сочинениям Канта. Повиноваться своему собственному закону (в чем бы он не состоял) для Канта означает быть свободным. Таким образом, Kritik der reinen Vernunft означает ни что иное, как акт освобождения разума, его перерождения — акт, сравнимый с прохождением процедуры радикального сомнения у Декарта.

Тем не менее остается все тот же вопрос: каков же закон чистого разума, который он мог бы извлечь из себя и поставить над собой в качестве регулятивного принципа? Кант описывает этот закон разума в явном виде в небольшой статье 1786 г.^[15] «Was Heisst: sich im Denken orientieren?». Там сказано буквально следующее:

«Мыслить самому (selbstdenken) означает искать в себе самом (то есть в своем собственном разуме) высший пробный камень истины; а максима: всегда мыслить самому и есть просвещение (Aufklärung). <…> Положение „пользоваться своим собственным разумом“ не выражает ничего большего, чем <…> обращаться к самому себе с вопросом: желательно ли, чтобы основание, из которого нечто принято, или правило, которое следует из принятого, было сделано всеобщим основоположением употребления собственного разума.»^[16]

Приведенная форма мысли хорошо узнаваема. Это — ни что иное, как примененный к суждениям (как деятельности) знаменитый категорический императив (KI). Для сравнения приведем его каноническую формулировку: «Я всегда должен поступать только так, чтобы я также мог желать превращения моей максимы^[17] во всеобщий закон.» ^[18]

Таким образом, мы можем утверждать, что чистый разум (der reinen Vernunft) у Канта есть просвещенный разум (der aufklären Vernunft), который, в свою очередь, есть разум, принявший категорический императив. Именно этот последний связывает по крайней мере три части философии Канта, а именно — KRV и моральную философию^[19], причем медиатором является политическая философия.