§ 1. Традиции с.Т.Кольриджа в творчестве а.С.Пушкина

В статье А.С.Пушкина «<О поэтическом слоге>» («В зрелой словесности приходит время…»; 1828) Кольридж, а также Вордсворт и Саути, упомянуты как поэты, чьи произведения «исполнены глубоких чувств и поэтических мыслей, выраженных языком честного простолюдима» [59, т. 11, с. 73].

Произведения С.Т.Кольриджа имелись в библиотеке Пушкина на английском языке вместе с произведениями Шелли и Китса [48, с. 317]. В письме Пушкину от 10 мая 1825 г. Н.Н. Раевский‑сын упомянул Кольриджа как хорошо им обоим известное имя: «Должно быть, он <И.И.Козлов> знает английский язык и изучал Кольриджа» (подлинник по‑французски, [59, т. 13, с. 173]).

В одной из ранних редакций стихотворения «Анчар» (известной под заголовком «Анчар – древо яда») Пушкин использует в качестве эпиграфа двадцать третью и двадцать четвёртую строки из первой сцены первого акта пьесы Кольриджа «Угрызение совести» (или «Раскаяние»; «Remorse», опубликованной в 1813 г.): «It is a poison‑tree, that pierced to the inmost // Weeps only tears of poison» [ «Это – ядовитое дерево, которое, будучи проколото до сердцевины, // Плачет лишь ядовитыми слезами»] [59, т. 3, кн. 2, с. 699]. Параллели к «Раскаянию» есть в «Маленьких трагедиях». Так, знаменитые строки из «Скупого рыцаря», которые обычно считаются образцом пушкинского «шекспиризма», – «И совесть никогда не грызла, совесть, // Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть» (сц. II, ст. 105–106), – по всей вероятности, восходят к следующим стихам из «Раскаяния»: «<…> Remorse might fasten on their hearts, // And cling with poisonous tooth, inextricable // As the gored lion’s bite» [ «Раскаяние могло бы завладеть их сердцами // И пронзить их ядовитым зубом, неустранимым, // Подобно хватке смертельно раненного льва»] (act I, sc. 2, 310–312). На связь «Маленьких трагедий» с «Раскаянием» указывал В.Вейдле, писавший: «Раскройте «Совесть» Кольриджа, и вам покажется, что вы читаете по‑английски «Каменного гостя», до такой степени близки к пушкинским в этой драме и строение стиха, и система образов, и интонации действующих лиц, и всё неопределимое в словах течение стихотворной речи» [13].

В традиционно публикуемой в разделе «Автобиография, воспоминания, дневники» «<Заметке о холере>» (1831) Пушкин пишет: «Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа и не ездя по соседям» [59, т. 12, с. 310, с. 431]. Но существенно больший интерес Пушкин проявил к Кольриджу в июле 1835 г., когда приобрёл только что вышедшие «Застольные разговоры» Кольриджа (или «Образцы застольных бесед покойного Самуэля Кольриджа. В двух томах»; «Specimens of the Table Talk of the late Samuel Coleridge. In Two Volumes» (London, 1835) [48, c. 311] и сделал в этой книге памятную надпись: «Купл. 17 июля 1835 день Демид. праздн. в годовщину его смерти». Очевидно, с этим изданием может ассоциироваться заглавие «Table‑talk», использованное Пушкиным для рукописного сборника разнородных заметок (анекдотов и размышлений). Кольридж печатал свои Table Talk в английских журналах, которые Пушкин часто покупал, – «Edinburgh Review» и «Quarterly Review»; видимо, это и есть тот случай, когда великий русский поэт не только читал, но и «перечитывал Кольриджа».

Среди стихотворений в конце второго тома «Застольных разговоров» Пушкин выделил и в сентябре – октябре 1835 г. начал переводить эпиграмму «Жалоба» («The Complaint»). Небольшое пушкинское стихотворение, состоящее из двух строф, «Как редко плату получает…» представляет собой вольный незавершенный перевод «Жалобы» [59, т. 3, с. 470, с. 1065]. Пушкин еще раз обращается к теме одиночества, неоцененности поэта и к теме вознаграждения и благодарности за поэтический труд. И у Пушкина, иу Кольриджа речь идет о ничтожности наград поэта, о том, что труд поэта редко оценивается по заслугам: «How seldom, friend! a good great man inherits // Honour or wealth, with all his worth and pains! // It sounds like stories from the land of spirits, // If any man obtain that which he merits, // Or any merit that which he obtains» [92, p. 271] – «Как редко плату получает // В<еликой> д<обрый> чел<овек> // <…> // … в кой‑то век // За все заботы и досады // (И то дивится всякий рад!) // Берет достойные награды // Или достоин сих наград» [59, т. 3, кн. 2, с. 470]. Первую строку произведения Кольриджа Пушкин записал 2 октября в альбом Анны Н.Вульф с пометой «etc.», доказывающей то, что владелице альбома стихотворение уже было хорошо известно. Эта запись «How seldom, friend, a good great man obtain» [59, т. 6, с. 612] соответствует черновой редакции первых стихов сорок шестой главы романа в стихах «Евгений Онегин».

В последних строках драматического наброска «Папесса Иоанна» (1834–1835) русский поэт называл ещё одно произведение Кольриджа – поэму «Кристабель» («Christabel», соч. в 1797 г., опубл. в 1816 г.). Пушкин предполагал создать на драматическом материале «поэму в стиле «Кристабель» (подлинник по‑французски, [59, т. 7, с. 256]). Пушкина привлекали в поэме «Кристабель» средневековый сюжет с элементами сверхъестественного и особый размер (четыре ударных слога в каждой строке при варьирующемся – от семи до двенадцати – общем числе слогов в стихе).

Восприятие А.С.Пушкиным творчества поэтов «озерной школы», в частности Кольриджа, в 1820‑е гг. напрямую связано со сложной диалектикой его взаимоотношений с романтизмом. Как известно, главный конфликт романтизма – конфликт личности и общества, центр художественной системы романтизма – личность неистовых страстей, человек, интеллектуально и психологически возвышающийся над обществом, мечтательно устремленный в будущее. Неприятие общества бездуховности и эгоизма, которое угрожало природе человека и его личной свободе, получило отражение уже в сентиментальной литературе, однако романтизм выразил это неприятие наиболее остро. Романтикам присуще разочарование в действительности страшного мира и стремление к идеалу, к совершенству, которое надо искать по ту сторону видимого. И именно в человеке они видели ту сущность, которая должна была решить эту задачу. Они стремились разгадать тайну человеческого бытия, обращаясь к природе, доверяя своему религиозному и поэтическому чувствам. Создавая свой, особый мир, более прекрасный и реальный, нежели эмпирически воспринимаемая действительность, романтики страстно защищали творческую свободу художника, его фантазию, полагая, что его гений не подчиняется правилам, а сам творит их.

Пушкин часто подчеркивал свое несогласие с определениями романтизма, распространенными в его время: «Сколько я ни читал о романтизме, все не то» [59, т. 13, с. 245]. Согласно этим определениям, к романтизму относили «все произведения, носящие на себе печать уныния или мечтательности» [59, т. 12, с. 179]. Предпочтение Пушкиным романтизма находилось в опосредованной связи с осуждением эпигонов классицизма – тех, кто пишет «по всем правилам парнасского православия» [59, т. 13, с. 57]. Поэт утверждал, что романтическая школа «есть отсутствие всяких правил, но не всякого искусства» [59, т. 13, с. 102]. Пушкин относил к романтической литературе произведения Данте, Шекспира, Сервантеса, Лопе де Вега и многих других писателей, что с точки зрения его теории о том, что самой привлекательной чертой поэта‑романтика является смелость разрыва с общепринятыми нормами (и учитывая многоликость европейского романтизма), было вполне объяснимым. Одна из основных тем Пушкинаромантика – свобода, с которой переплетаются мотивы заточения, изгнания. Пушкин связывал с понятием романтизма людей, чуждых чувствам уныния и разочарованности, отличающихся бурными страстями, людей, которые становятся участниками самых необыкновенных событий, поднимающих их над обыденностью. В своих романтических произведениях Пушкин стремился изобразить исключительные, контрастные психологические состояния, которые в повседневности не свойственны обычному человеку.

Обращение Пушкина к творчеству поэтов‑романтиков Вордсворта, Кольриджа и Саути, которые воспевали патриархальные отношения, природу, простые, естественные чувства, идеализировали старину, проповедовали христианское смирение, обращались к подсознательному в человеке, происходило, в основном, на исходе творческого пути великого поэта и было, преимущественно, вызвано не романтическими исканиями, а стремлением к обретению сюжетов и образов, способных в опосредованной форме передать мысли о жизни и судьбе. И хотя переводы фрагментов их произведений, осуществлённые Пушкиным, не относятся к числу его вершинных художественных достижений, однако они свидетельствуют о многомерности творческого диалога, неиссякаемом интересе, который проявлял великий русский поэт в свои зрелые годы к значительному числу произведений романтиков «озёрной школы».

Пушкин не перевел ни одного произведения Кольриджа, и все же, обращаясь к творчеству английского поэта, он нашел оттенки, которые обогатили краски отечественной словесности при создании им шедевров национальной русской литературы.

Вопросы и задания:

1. С какими произведениями С.Т.Кольриджа был знаком А.С.Пушкин?

2. Как отразилось в эпистолярии А.С.Пушкина его восприятие творчества Кольриджа?

3. Какие параллели обнаруживаются в произведениях Кольриджа и А.С.Пушкина?