2. Детский сексуальный фольклор в России – история и современность.

Идея лингвистического поворота в философии XX века стала уже хрестоматийной, а тезис М. Хайдеггера «сущность человека покоится в языке» наполняется все новым содержанием. Еще в начале 60-х годов XX века М.Фуко обратил внимание на то, что «сексуальность может играть решающую роль в нашей культуре лишь тогда когда она говорит, и лишь постольку поскольку она говорит»³⁵. Ж.Деррида, а затем и многие представители т.н. феминистской лингвистики обратили внимание на неравномерную представленность в языке мужского и женского дискурсов и андроцентризм в европейской традиции. Вышедшая недавно антология: «Гендер и язык» М: Языки славянской культуры. 2005 подводит определенный итог исследованиям в этом направлении. Так, Дебора Таннен изучая гендерные различия в языке детей начиная с 3-х летнего возраста делает вывод: «неудивительно, что мужчины и женщины плохо понимают друг друга, - ведь они смотрят на жизнь под разными углами практически с самого рождения»³⁶. В определенном смысле мальчики и девочки, по ее мнению, кажутся существами с разных планет. У девочек доминирует поиск согласия и сходства друг с другом. У мальчиков – конкуренция и подчеркивание несогласия. Это имеет отношение не только к игровому стилю общения, но и ко всем другим формам коммуникации, включая интимную.

В последнее десятилетие интенсивно исследуется проблема женской субъективности в России, в том числе и в языковой сфере, в частности, в публикациях И. Жеребкиной. Одним из выводов ее работ является положение о парадоксах русской метафизики пола, среди которых дихотомия «высокого» символического и «низкого» телесного, натуралистического, асимволического³⁷. Отсюда вытекает концепция перфомативности пола, т.е. элиминации его биологического содержания в сочетании с его же натурализацией. Это имеет самое прямое отношение к языковым моделям речевой коммуникации по поводу пологендерных отношений. Как известно на нижнем «полюсе» располагается феномен русского мата, которому посвящено большое количество исследований. Укажем на один из последних сборников: «Злая лая матерная…», вышедший в 2005году в издательстве «Ладомир» где есть публикация автора, посвященная детскому сексуальному фольклору. Мат трактуется как форма бытового языческого сознания в православии, с профанированием сакрального³⁸ и как мужской обсценный код³⁹. Исследователями отмечается явная гендерная асимметрия: мальчики матерятся практически все; девочки делают это реже и позже, хотя в последние годы разница уменьшается. Смех вызывают женские гениталии, они же не коннотируют ни с чем положительным, в то время как главное мужское достоинство многообразно и амбивалентно: грозное, значительное, энергичное, непостижимое и т.д. В публикации О.Ю. Трыковой отмечается, что одна из главных функций употребления ребенком ненормативной лексики – исследовательски–провокативная. Ребенок проверяет реакцию взрослых на эти термины, что вызывает у них порой эмоциональную вспышку и, в то же время, самоутверждается на достигнутом этапе взросления⁴⁰. Отмечено очень раннее (с 3-х лет) употребление этой лексики, носящее характер инициации и, в то же время, формирования «секретного мира» ребенка, пространства его личного развития. Кроме того, можно сослаться на работу С.Б. Борисова, где впервые представлен многообразный мир девичьей культуры 70 — 90-х годов XX века, включая вербальные эротические компоненты. Интересные сведения приведены в публикации томских авторов, изучавших малые эротические жанры в интимном фольклоре выпускников томских вузов. Bo всех публикациях по истории отечественной эротической культуры отмечается одна особенность — сравнительная бедность лексики, описывающей интимные отношения и эротические переживания. Об этом писали П. Бердяев, В. Розанов, И. Бунин, эта проблема встала и перед В.Набоковым, «сексография» которого была неоднократно анализирована. Русская литература не имела своих Мопассана, Пьера Луиса и Жоржа Батая, а ее высшие достижения — эротические шедевры И. Бунина и В. Набокова не получили дальнейшего развития. Скатологическая лексика В. Ерофеева, В. Сорокина, М. Армалинского и других вряд ли является вершиной национальной культуры, отражая лишь постмодернистский дискурс конца XX века. Кроме эвфемизмов, ярким примером которых являются набоковские эпитеты и аллюзии на русифицированной медицинской латыни, русский язык не имеет адекватных средств выражения сексуальной феноменологии в рамках общепринятой речевой пристойности.

Обращение к детскому эротическому фольклору не случайно. Прежде всего в нем в большей степени сохраняются национальные истоки и корни, и детская речь в этом смысле более «консервативна», поскольку механизм передачи от родителей к детям этих слов и выражении и последующая их модификация в кругу сверстников достаточно традиционны, хотя и подвержены определенным новациям. Во-вторых, в детском фольклоре в наибольшей степени отражаются базовые матрицы сексуальной символики, несущие определенные архетипическпе образы (согласно психоаналитическим концепциям) или элементы трансперсонального опыта (в подходах С. Грофа). В-третьих, в нем находит яркое воплощение мифологичность детского мышления и его синкретизм, проявляющийся в интуитивистских интенциях и «схватывании» нерасчлененного целого (Ж. Пиаже и др.). Детский фольклор в этом смысле самодостаточен и уникален как особый, неповторимый этап в психосексуальном развитии, а не только начальный этап вербального освоения мира и собственного тела. Не затрагивая специфических проблем детского словотворчества, что выходит за рамки темы, обратимся к культуральному аспекту феномена детского сексуального фольклора. Разумеется, рассматриваемый период времени неоднороден в этом смысле, и СССР 50-х годов и конца 80-х значительно разнится. То же самое можно сказать и о региональной и областной специфике фольклорных образований и их сравнительном анализе. Вместе с тем имеется, очевидно, достаточно устойчивое ядро, анализ которого может дать немало интересного. Прежде всего привлекает внимание детская терминология, касающаяся самоназваний половых органов. Наши данные основываются на результатах социологических опросов студентов-медиков, проведенных в 90-х годах XX века, а также на анализе писем читателей в различные эротические издания (газеты «Еще». «Интим-пресс» и др.). Всего обработано более 3000 анкет и высказываний, что дает основание говорить о репрезентативности полученных данных. Распределение женских и мужских ответов асимметрично: около 3/4 — это мнения женщин и 1/4 — мужчин. В данной выборке с различной частотой встречались следующие термины, обозначающие половые органы мальчика (А) и девочки (Б).

А Б

1. Баклажан 2. Банан 3. Дружок 4. Колбаска	Б 1. Вареник 2. Глупости 3. Киска 4. Ксивочка
5. Малыш 6. Морковка 7. Огурчик 8. Пальчик 9. Перчик 10Петушок 11Пиписка 12Пипишка 13Пипка 14Пися 15Писька 16Писюлек 17Писун (Пискун) 18Питун 19Пописончик 20Сосиска 21Сосунчик 22Сюнька 23Стручок 24Хвостик 25Хоботок	5. Курочка 6. Ласочка 7. Малышка 8. Персик 9. Пипка 10Пися 11Писька 12Пиписька 13Попочка 14Пирожок 15Подружка 16Ромашка 17Розочка 18Сестричка 19Сюнька 20Сика 21Сокровище 22Сюка 23Хрюндя 24Цветочек

Отметим совпадение терминов, связывающих мочеиспускание с половыми органами и процессами. Для маленького ребёнка они почти неразделимы до определённого возраста, когда он испытывает последствия их активации не связанной с уринацией. В классическом психоанализе детской сексуальности подчёркивается, что первое представление о половых различиях ребёнок обретает, наблюдая разную позу мальчиков и девочек в акте мочеиспускания. Девочка чувствует себя при этом более «связанной» территориально и телесно, итогом чего является развитие специфической зависти к позе мальчика. Появление соответствующего глагола во французском языке (pisser) специалистами по этимологии относится к XII веку. М.Фасмер считает это «номатопоэтическим» образованием из речи кормилиц. Ряд исследователей пытались установить связь его с «писком», «пищанием», а также «свистом». Близко к этому находятся и такие звукоподражательные слова как «сика», «сюка» и проч.

Эмоционально этот ряд терминов воспринимается либо нейтрально, либо с оттенком пейоративности. Так, «сикушка» означает глупую и незрелую женщину, еще не расставшуюся с детским пороком в виде энуреза и, следовательно, нечистую. В этом смысле возникает вопрос о сущности ритуальной чистоты «телесного низа», где объединены в одно (у мальчика) или находятся рядом (у девочки) органы размножения и выделения. Известно, что единственный действующий канал полового воспитания в России касается привития девочке навыков личной гигиены и внушения ей необходимости тщательно оберегать это, с одной стороны, «святое», а с другой — «нечистое» место. Это же относится и к тому, что выделяют мочевые и половые органы. Анализ скатологической лексики у представителей разных культур показывает универсальность двойственного, амбивалентного понимания физиологических выделений. Второй смысловой ряд детских терминов группируется вокруг метафорического их восприятия в сравнении с растениями и плодами (баклажан, банан, морковка, перчик, огурчик, стручок, ромашка, розочка, цветочек и; проч.). Главное здесь — аналогия по форме и, отчасти, — размеру. Для мальчика это нечто твердое, могущее проникнуть, для девочки это нежное образование, страшащееся не только проникновения, по и прикосновения. Стоит в этой связи сослаться на частый рефрен в письмах и анкетах: «Меня били по рукам», если мама заставала ребенка за самоисследованием или самоудовлетворением. Образ «недотроги» в полной мере соответствует восприятию девочки своего интимного устройства, правда до определенного момента. В «Интимном дневнике отличницы» Вера Павлова пишет под рубрикой «6-й класс»: «Почему я краснею, глядя па свою собственную грудь? А ниже живота и посмотреть боюсь? Мне эта комедия надоела, я взяла маленькое зеркало и смело все рассмотрела. Какое уродство!»⁴² эмоциональная реакция девочки понятна, поскольку интенсивное развитие чувства половой стыдливости, равно как и необходимость особого внимания к половым органам и в обычное время, и в критические дни, вызывает своеобразный комплекс отвержения, проявляющийся в том числе и лексически. Всё «это» называют «глупости», либо «пирожок» пли «вареник» с оттенком уничижения. В других ситуациях возникает чувство родства — «малышка», «подружка», «сестричка», а иногда и умиления — «сокровище», «ласочка», «персик». Амбивалентность восприятия и словесного оформления выражена более отчетливо у девочек. В нашем материале практически не наблюдалось случаев негативного восприятия своих гениталий у мальчиков. Что же касается перекрестного восприятия, то мы не смогли отметить явных проявлений зависти девочек в отношении мальчиков, обладающих пенисом, а также страхов в отношении гениталий друг друга. Это в какой-то мере свидетельствует о неуниверсальности Эдипова комплекса, по крайней мере, в соответствующей выборке. Вместе с тем в ряде случаев девочки называли половые органы мальчика «хорошими», а свои — «плохими» без объяснения причин.

Своеобразная мифология пола в ее детском восприятии проявлялась в представлениях о размерах полового члена по модели: чем больше, тем лучше. Имела хождение такая шкала размеров, хотя и без точной привязки размера: «детский», «кадетский», «штатский», «солдатский», «пленный», «военный», «самый здоровенный». В многочисленных граффити, без чего в те годы, кажется, не было общественного туалета, изображался именно последний размер. Очевидно, это символизировало высшую степень мужественности в сопоставлении со «всегда готовой» женской вульвой, что свидетельствует, в свою очередь, о значительной выраженности патриархальных установок, столь типичных для нашего общества. Женщина и ее половая сфера рассматривались как «поле битвы» для «героя-фаллоса», обладание которым делало мальчика человеком первого сорта, независимо от остальных качеств. Сексуальная позиция женщины ярко отражала ее зависимую роль и положение, что соответствует концепциям М. Фуко о взаимосвязи политики и сексуальности. Своеобразный «демократизм» детства проявлялся в эквивалентном обмене визуальными впечатлениями в ходе ролевых психосексуальных игр, однако в речевой практике доминировал авторитарный подход. Возникает проблема - является ли детский фольклор в этом отношении простой калькой господствующего типа общественных отношений или в нем проявляются элементы психики, изучаемые глубинной психологией? Детство давно уже не рассматривается как уменьшенная копия взрослого мира, о чем уже шла речь выше, однако ответ на поставленный вопрос вряд ли может быть однозначным.

Второй аспект детской сексуальной мифологии, находящий отражение в языковых формах, - это «поведение» половых органов, их функционирование. В этом смысле девочка оказывается в лучшем положении, ибо здесь в каком-то смысле справедливо утверждение З. Фрейда: «Анатомия — это судьба». Недоступность ее половых органов для посторонней визуализации, подкрепленная гипертрофированными формами «приличного поведения» и модой, особенно 50-х годов, приводили к словесным формулам типа «заниматься глупостями» или «ощущать щекотку» как эквивалентам сексуальной стимуляции. Мальчик, напротив, очень рано начинал ощущать независимость элементарных сексуальных реакций от волевых усилий, особенно когда это происходило в самом неподходящем месте. Эта ситуация нашла в свое время блестящее литературное воплощение в романе Альберто Моравиа «Я и Он». Эта «неуправляемость» столь важной частью тела нашла отражение в образах «коня», не подчиняющегося «всаднику», «петуха», голосящего тогда, когда он сам захочет, и аналогичных мифологемах. В словесных формулах прослеживается и еще одно следствие «неуправляемости» — обозначение фаллоса терминами «дурак», «балда», что символизирует неподвластность уму и даже требованиям общества, особенно моральным установкам. Дети очень рано осознают двойственный характер моральных требований но отношению к телесному «низу» и его проявлениям. С одной стороны, это наиболее оберегаемая, «святая» часть тела, а с другой — то, что обозначается в терминах скатологической лексики. Уместно «отметить, что детские речевые модели в значительной части переходят во взрослую лексику, живя там своей особенной жизнью. Эти «стигматы» детства остаются часто на всю жизнь как эмоционально нагруженные в сравнении со взрослой лексикой. Эта сохранность имеет свои достаточно мощные социально-психологические корни, уходящие в глубину первых лет гендерной определенности ребенка. Быть мальчиком или девочкой для ребенка важно не только в смысле социально-психологического статуса, но и внутренней «самости», проявляющейся, по мнению ряда лингвистов, в существовании праязыка, базовых метафор на основании наших представлений о теле и его функциях.

Представляет интерес и сводка терминов детской речи, обозначающих аутоэротические действия как у мальчиков, так и у девочек. В нашей выборке мы смогли зафиксировать следующий ряд.

Делать «это».

Делать «глупости».

Заняться любимым «делом».

Делать «вертичлен».

Делать «жопу».

«Здороваться» с писей.

Дрочить.

Гонять.

Спускать.

Обращает внимание смесь пейоративной лексики с детскими эвфемизмами, что говорит об амбивалентеости восприятия этого процесса в становящемся самосознании ребенка. Запретность этих практик со стороны взрослых порождает целый слой своеобразной психологической защиты и словесного их «оправдания» у детей. Смешное название действия снимает или уменьшает страх перед его возможными последствиями. Детский эротический юмор – еще мало исследованная область. В публикации М. Армалинского «Детский эротический фольклор» появившуюся в 1995 году в Интернете приведены некоторые образцы этого жанра, почерпнутые от более чем 20 русскоязычных респондентов из разных стран мира. Автор отмечает необходимость дальнейшего сбора эмпирического материала с учетом времени и региональных особенностей, а также места проживания ребенка(город, село).

Весьма интересна проблема сохранения и определенной консервации детских речевых моделей у взрослых. В нашей выборке она отмечалась примерно у 15 – 20% юношей и девушек в ситуации интимного общения. Детские «словечки» оказываются в ряде случаев наиболее пригодными, создавая особый доверительный тон, резко контрастирующий с подростковым слэнгом. Девушки были более юношей склонны к эвфемизации сексуальной лексики, что видимо отражает специфически женский стиль восприятия ситуации и реакцию на нее. Обращает внимание и более выраженная склонность девушек к символизации речевого общения, к творческим поискам в этой сфере, берущими начало еще в детстве. Разумеется, этот материал еще нуждается в пополнении для более обоснованных выводов, но очевидно, что этот интересный пласт отечественной сексуальной культуры может служить полем для дальнейших исследований.