Государство и «масса»
Девятнадцатый век был революционным, по сути. И суть не в живописности его баррикад — это всего лишь декорация, — а в том, что он поместил огромную массу общества в жизненные условия, прямо противоположные всему, с чем средний человек свыкся ранее. Сегодня жизнь среднего человека много легче, изобильнее и безопаснее жизни могущественнейшего властителя иных времен. «Какая разница, кто кого богаче, если богат мир и не скупится на автострады, магистрали, телеграфы, отели, личную безопасность и аспирин»? Тот мир, что окружает нового человека с колыбели, не только не понуждает его к самообузданию, не только не ставит перед ним никаких запретов и ограничений, но, напротив, непрестанно бередит его аппетиты, которые в принципе могут расти бесконечно.
достаточно высокая культура вождей рабочего движения — в Пабло Иглесиасе он видел образец гражданских добродетелей, единственного национального лидера, ведущего борьбу не за власть как таковую, а во имя высоких общественных идеалов.
Единственная область, где аристократическая модель Ортеги была раскрыта на конкретном материале, — это его эстетика: работа «Дегуманизация искусства» представляет собой скорее трактат по социологии, нежели эстетическую теорию в собственном смысле слова. Изложенная здесь концепция имела точки соприкосновения с авангардистскими поисками начала века и оказала известное влияние на творчество ряда испанских писателей и художников. Стоит сказать, что сам Ортега не является большим поклонником авангардизма и уж никак не был выразителем воззрений эстетствующей богемы.
Жизнь в XIX веке представлялась во всех отношениях – материально доступной. Никогда еще рядовой человек не утолял с таким размахом свои житейские запросы. По мере того как таяли крупные состояния и ужесточалась жизнь рабочих, экономические перспективы среднего слоя становились день ото дня все шире. Каждый день вносил новую лепту в его жизненный standard. Этой материальной доступности и обеспеченности сопутствует житейский комфорт и общественный порядок. Жизнь катится по надежным рельсам, и столкновение с чем-то враждебным и грозным мало представимо. С середины прошлого века средний человек не видит перед собой никаких социальных барьеров. С рождения он и в общественной жизни не встречает рогаток и ограничений. Никто не принуждает его сужать свою жизнь. Не существует ни сословий, ни каст. Ни у кого нет гражданских привилегий. Средний человек усваивает как истину, что все люди узаконено равны. Создано новое сценическое пространство для существования человека, новое и в материальном и в социальном плане. Три начала сделали возможным этот новый мир: либеральная демократия, экспериментальная наука и промышленность. Два последних фактора можно объединить в одно понятие — техника.
Жизнь - это то, что мы делаем, и то, что с нами происходит, — от мыслей и мечтаний или пробуждений до игры на бирже или победного сражения. Но разумеется, ничто из того, что мы делаем, не является нашей жизнью, если мы не отдаем себе в этом отчета. Это первое решающее свойство, с которым мы сталкиваемся: жизнь— это удивительная, уникальная действительность, которая обладает привилегией существовать для самой себя. Жить — это значит ощущать жизнь, осознавать свое существование, где “осознавать” подразумевает не интеллектуальное знание, не какие-либо специальные познания, а удивительное присутствие жизни для каждого: без этого осознания, без отдавания себе отчета мы не ощутили бы и зубной боли. Жить — значит осознавать себя, это ясно.
Жить — это находиться в мире. Мир, в котором мы, живя, находимся, состоит из вещей приятных и неприятных, жестоких и благоприятных, угрожающих и отрадных: важно не то, являются ли вещи телами, а то, что они впечатляют нас, интересуют, радуют нас, пугают или заставляют нас страдать. Мир — это то, что нас интересует. И жить — это каждому находиться среди вопросов и проблем, которые его интересуют. То есть, не зная как, жизнь оказывается для себя самой тем, что открывает мир. Нельзя жить, если не находишься в мире, наполненном другими вещами, будь то предметы или существа; это значит видеть вещи и события, любить или ненавидеть их, желать или бояться. Жить - это быть занятым другим, что не является самим тобой, жить означает сосуществовать с окружающим.
Защитив в 1904 году докторскую диссертацию «Ужасы тысячного года. Критика одной легенды«, Ортега отправляется в 1905 году в Германию. Семь лет он проводит в университетах Германии, с предпочтением Марбургского, где в то время блистал Г.Коген.
Здесь-то и подстерегает цивилизацию главная опасность — полностью огосударствленная жизнь, экспансия власти, поглощение государством всякой социальной самостоятельности — словом, удушение творческих начал истории, на которых, в конечном счете держатся, питаются и движутся людские судьбы. Масса говорит: «Государство — это я» — и жестоко ошибается. Современное государство и массу роднит лишь их безликость и безымянность. Но массовый человек уверен, что он-то и есть государство, и не упустит случая под любым предлогом двинуть рычаги, чтобы раздавить какое бы то ни было творческое меньшинство, которое раздражает его всегда и всюду, будь то политика, наука или производство.
Идея этой работы: современное европейское общество утратило нравственность. Ортега: сейчас во всей Европе не найдётся людей «нового этноса», признающих какие-либо культурные заповеди.
Испанский философ и публицист, представитель философии жизни и философии антропологии. Подлинную реальность, дающую смысл человеческому бытию, усматривал в истории, истолковывая ее в духе экзистенциализма как духовный опыт непосредственного переживания. родился в 1883 году в столице Испанской империи — и едва вышел из детского возраста, как империи не стало. Она рушилась не в считанные дни, как наша, а в течение века. Юность его совпала с национальным кризисом; он ждал, что кризис приведет к выздоровлению, и не дождался. Он мечтал о единой Европе и стал свидетелем двух мировых войн. Он пережил военную диктатуру, боролся с ней и способствовал ее падению (в 1931 году он участвовал в свержении монархии Альфонса XIII), но новая диктатура, военно-фашистская, пережила его (в 1936-1937 годах он выступал против фашизма во Франции и Нидерландах).
Итак, заурядность, прежде подвластная, решила властвовать. Решение выйти на авансцену возникло само собой, как только созрел новый человеческий тип – «воплощенная посредственность» (его черты):
Итог огосударствленности — народ идет в пищу машине, им же и созданной. Скелет съедает тело. Стены дома вытесняют жильцов.Диктат государства — это апогей насилия и «прямого действия», возведённых в норму. Масса действует самовольно, сама по себе, через безликий механизм государства. Зримым воплощением такой опасности является одна из самых тревожных аномалий последних тридцати лет — повсеместное и неуклонное усиление полиции. Жители больших городов, чтобы спокойно двигаться по своему усмотрению, фатально нуждаются в полиции, которая управляет их движением.
К концу XIX века толпы стали расширяться и приобретать определённый размах. Эта тенденция сформировалась, прежде всего, под упорным натиском капитала и революций старого докапиталистического режима. Дал трещины и начал разваливаться устойчивый мир семьи, соседских отношений, сёл. В своём падении он увлёк за собой традиционные религиозные и политические устои, а также духовные ценности. Вырванные из родных мест, из своей почвы люди, собранные в нестабильные городские конгломераты, становились массой.
Кончится это плачевно. Государство удушит окончательно всякую социальную самодеятельность, и никакие новые семена уже не взойдут. Общество вынудят жить для государства, человека — для государственной машины. И поскольку это всего лишь машина, исправность и состояние которой зависят от живой силы окружения, в конце концов, государство, высосав из общества все соки,выдохнется, зачахнет и умрет самой мертвенной из смертей — ржавой смертью механизма.
Легко понять, что стихийный рост «массы» предполагает совпадение целей, мыслей, образа жизни. Но почему тогда происходит этот процесс? Для ответа на него необходимо обратиться к истории. Славу и ответственность за выход широких масс несёт XIX век.
Марксизм Ортега, впрочем, не принимал, полагая, что догматическое учение о классовой борьбе мешает национальной консолидации. Он был хорошо знаком с трудами Лассаля и Бернштейна, но главным источником для него оставался «этический социализм» неокантианцев.
На необъятном рынке городов рождается массовая культура имассовые формы потребления. Один за другим на подмостках общества появляются коллективный служащий, коллективный интеллектуал, коллективный потребитель: стандартизированными становятся мысли и чувства. Тем самым возвещается появление нового человеческого типа «человека-массы», полностью зависимого от других, и который опирается лишь на самые примитивные человеческие установки, а не на моральные достижения.
Не следует идеализировать нынешний кризис социальных отношений, изображая его как борьбу двух цивилизаций, обречённой и нарождающейся. Новорождённая массовая цивилизация не несёт никакой культуры. Человек массы просто обходится без морали, ибо всякая мораль в основе своей – чувство подчинённости чему-то, сознание служения и долга. Современная культура направлена отрицание традиций накопленных за тысячи лет.
Несколько чрезмерно обобщая, он говорил до последних своих дней, что во всяком человеческом начинании есть нечто утопическое. Человек стремится к знанию, но ему никогда не удается действительно познать хоть нечто. Он стремится к справедливости и в конце концов непременно совершает мерзость. Он думает, что любит, и должен в конце концов убедиться, что любовные обеты так и остались обетами. Человеческие намерения никогда не осуществляются так, как они задуманы, судьба человека — быть лишь обещанием, живой утопией.
Но в хорошо организованном обществе масса не действует сама по себе. Ей необходимо следовать чему-то высшему, исходящему от избранных меньшинств. Без них, кем бы они ни были, человечество утратит основу своего существования. Действовать самовольноозначает для массы восставать против собственного предназначения, а поскольку лишь этим она сейчас занята, можно говорить о «восстании масс». Действуя сама по себе, «масса» прибегает к единственному способу, поскольку других не знает, — к расправе. Нечего удивляться, что сегодня, когда «массы» торжествуют, торжествует и насилие, становясь единственным доводом и единственной доктриной. Как говорит Ортега: «Я давно уже отмечал, что насилие стало бытом». Но если даже и вправду кажется, что значимость насилия как цинично установленной нормы поведения готова пойти на убыль, мы все равно останемся в его власти, лишь видоизмененной.
Новое учение — позднее Ортега назвал его рациовитализмом, чтобы подчеркнуть тесную связь между мышлением и жизнью, — вырастало на скудной почве. В книге «Испания без позвоночного столба» представлен анализ процесса разложения. Сепаратизм провинций Каталонии, Бискайи и партикуляризм классов — все это было концом долгого пути к упадку, на котором торжествуют массы, оставшиеся без руководства. Прогноз для Испании расширяется до прогноза для всей европейской культуры. Ортега признает свое единомыслие со Шпенглером, Сорокиным, Тойнби в том, что культуры созревают и гибнут.
Общество порабощается, и все силы его уходят на служение государству. А в итоге? Бюрократизация всей жизни ведет к ее полному упадку. Жизненный уровень быстро снижается, рождаемость и подавно. А государство, озабоченное только собственными нуждами, удваивает бюрократический нажим. Этой второй ступенью бюрократизации становится милитаризация общества. Все внимание обращено теперь на армию. Власть — это, прежде всего, гарант безопасности (той самой безопасности, с которой, напомним, и начинается массовое сознание). Поэтому государство — это прежде всего армия.
Один из крупнейших испанских философов всех времен Хосе Ортега-и-Гассет родился 9 мая 1883 года в Мадриде в семье известного журналиста и писателя. Его детство проходило в Эль-Эскориале, Кордобе, Эль-Пало (Малага) и Мадриде.
Он видит в государстве безликую силу, а поскольку и себя ощущает безликим, то считает его своим. И если в жизни страны возникнут какие-либо трудности, конфликты, проблемы, массовый человек постарается, чтобы власти немедленно вмешались и взяли заботу на себя, употребив на это, все свои безотказные и неограниченные средства.
Он гордится государством и знает, что именно оно гарантирует ему жизнь,
Он не сознает, что это творение человеческих рук, что оно создано определенными людьми и держится на определенных человеческих ценностях, которые сегодня есть, а завтра могут улетучиться.
Ортега говорит, что «когда для заурядного человека мир и жизнь распахнулись настежь, душа его для них закрылась наглухо, и я утверждаю, что эта закупорка заурядных душ и породила то возмущение масс, которое становится для человечества серьезной проблемой». Сегодняшний человек обзавелся кругом понятий. Он полагает их достаточными и считает себя духовно завершенным. Массовый человек ощущает себя совершенным. Ортега воспринимает этого человека как «нового варвара», поскольку, потеряв интерес к принципам прошлой культуры, он не нуждается ни в каких иных. Он не признаёт для себя никаких ограничений, а единственный авторитет для него есть его собственный.
Ортега писал эту работу в начале XX века, когда «масса» уже заполонила всю Европу. Он хорошо понимал грядущие перемены в общественной жизни и пытался противостоять им. Но время шло быстро. В итоге упадок культуры, развал семьи, происходящие потому, что заурядные люди почувствовали себя «избранными», кто полностью освобождён от обязанностей. Сейчас в России назревают те же проблемы, что и в Европе. И как только рабочие партии в достаточной мере увеличат свои ряды, «массы» дадут о себе знать.
Ортега хорошо понимал, что, «если «масса» будет хозяйничать в мире и право решать останется за ней, то наши правовые и технические достижения исчезнут с той же легкостью, с какой не раз исчезали секреты мастерства» и наш континент одичает. Но реалии наших дней подтверждают, что широкие массы выходят на историческое поприще. И сразу напрашивается вопрос: почему мир, который обычно был единством «массы» и «независимых меньшинств», сегодня становится массой?
Ортега не был философом «не от мира сего«, два тома собрания его сочинений представляют собой политическую публицистику. Некоторые его статьи имели необычайно широкий резонанс: например, статьи против военной диктатуры и монархии в 1929-1930годах. Когда начался франкистский мятеж, Ортега, несмотря на антипатию к тогдашнему правительству, высказался в защиту законной власти, но затем, увидев воочию правый и левый террор в стране, он уехал из Испании. В 1939 году Хосе вместе с семьей направляется в Аргентину и по дороге узнает о начале Второй мировой войны. В Аргентине, в которой философ пытался безуспешно найти вторую родину, он часто подвергался депрессиям, не хватало средств на жизнь, к тому же заметно ухудшилось здоровье. Не найдя признания в латиноамериканской стране, в 1942 году семья Ортега-и-Гассет вернулась в Европу и остановилась в Эсториле (Португалия), где к ученому вернулись жизненные силы, несмотря на ностальгию по Испании, из которой была вызвана бывший повар семьи и привезены мебель и книги. В 1945 году впервые после начала Гражданской войны философ побывал в Испании. Эти поездки стали регулярными. 18 октября 1955 года Х. Ортега-и-Гассет умер в своей мадридской квартире.
Основные истины всегда должны быть под рукой, именно поэтому они основные. Что нужно искать, так это истины частные, конкретные, провинциальные, не основные. Жизнь — это то, чем мы являемся и что мы делаем: т.е. она из всех вещей самая близкая для каждого.
первой половины XX века
подспудное и врожденное ощущение легкости и обильности жизни, лишенной тяжких ограничений,
Пора уже наметить первыми двумя штрихами сегодняшнего массового человека: эти две черты — беспрепятственный рост жизненных запросов и, следовательно, безудержная экспансия собственной натуры и, второе, врожденная неблагодарность ко всему, что сумело облегчить ему жизнь. Обе черты рисуют весьма знакомый душевный склад — избалованного ребенка. Для новой массы все возможно и даже гарантировано — и все наготове, без каких-либо предварительных усилий, как солнце, которое не надо тащить в зенит на собственных плечах. Избалованные массы весьма малокультурны, чтобы всю эту материальную и социальную слаженность, безвозмездную, как воздух, считать естественной, поскольку она, похоже, всегда есть и почти так же совершенна, как и природа. Больше всего массу заботит собственное благополучие и меньше всего — истоки этого благополучия.
почтительное отношение к науке,
Рождение в семье, где вопросы литературы, журналистики, политики обсуждались повседневно, конечно, сыграло свою роль в формировании воззрений будущего философа.
С 1908 года Ортега преподает философию, а в 1910 году получает кафедру метафизики в Мадридском университете, где и читает курсы лекций вплоть до 1936 года. В те годы Хосе оставляет католицизм и становится атеистом. В 1910 году философ женится на Розе Спотторно-и-Топете, ставшей для него опорой во всем. Родство душ проявлялось даже в почерке. Роза часто переписывала черновики Хосе на чистовик для последующей публикации, и даже близкие не всегда могли различить их почерки.
Сам он говорил, что родился под печатным станком, а общение с родственниками — депутатами, министрами — подготовило его к естественному включению в мир политики. В 1893 году семья выбрала постоянным местом жительства испанскую столицу. В 8 лет родители отдали его с братом в иезуитский колледж (в Мирафлорес-дель-Пало, под Малагой). Обучаясь в колледже отцов-иезуитов, Ортега овладевает в совершенстве латынью и древнегреческим. В 15 лет Ортега поступил в университет, год учился на отделении права, философии и литературы в иезуитском университете в Бильбао, затем три года в Мадриде. Недостатки школьного и университетского образования восполнялись самостоятельным чтением.
Современной России присущи те же самые проблемы: потеря нравственности, утрата связей между поколениями и так далее. Но в России другие причины зарождения этих проблем. У нас в стране сознание массовости пришло благодаря господствовавшему на протяжении 70 лет коммунистическому строю. Таким образом, «масса» в России это не тип людей, про который говорит Ортега, агруппа людей живущих по образцу. Мы не можем делить российское общество на два типа: «массу» и «избранное меньшинство», так как из-за череды экономических кризисов на общество сильно разделилось на классы по материальному положению, где каждый класс по своему «масса» однотипных людей, как я уже отмечал, живущих по определённому образцу. Упадок культуры связан, прежде всего, с пагубным влиянием Европы. Российскому человеку западная культура кажется более интересной, а наша скучной. Это связано с тем, что уровень жизни у них выше и имеется больше прав и свобод. Можно провести аналогию современного российского общества с европейским середины XIX века. На человека неожиданно обрушивается такое количество прав и свобод, что он просто «теряет голову» среди миллиона соблазнов европейской жизни.