В.Шукшин «Залетный»

Саня Неверов, герой  рассказа В. М. Шукшина «Залетный»,   по его словам, «всю жизнь жил неправильно». А вот когда заболел и смерть постучала в его дверь, ему вдруг страстно захотелось  жить. Жить, чтобы созерцать красоту природы, которую раньше просто не замечал. «Сорок раз видел весну, сорок раз! И только теперь понимаю: хорошо. Дай нагляжусь на нее, на весну! Дай нарадуюсь!»- говорит он.

Василий Шукшин. Залетный Кузнец Филипп Наседкин -- спокойный, уважаемый в деревне человек, беспрекословный труженик -- вдруг запил. Да и не запил вовсе, а так -- стал прикладываться. Это жена его, Нюра Заполошная, это она решила, что Филя запил. И она же полетела в правление колхоза и там устроила такой переполох, что все решили: Филя запил. И все решили, что надо Филю спасать. Главное, всех насторожило, что Филя "схлестнулся" с Саней Неверовым. Саня -- человек очень странный. Весь больной, весь изрезанный (и плеврит, и прободная язва же-лудка, и печень, и колит, и черт его не знает, чего у него только не было, и геморрой), он жил так: сегодня жив, а завтра -- это надо еще подумать. Так он говорил. Он не рабо-тал, конечно, но деньги откуда-то у него были. У него соби-рались выпить. Он всех привечал. Изба Сани стояла на краю деревни, над рекой, присела задом в крутизну берега, а двумя маленькими глазами-ок-нами смотрела далеко-далеко -- через реку, в синие горы. Была маленькая оградка, какие-то старые бревна, две бе-резки росли... Там, в той ограде, отдыхала душа. Саня не то что слишком уж много знал или много пови-дал на своем веку (впрочем, он про себя не рассказывал. Ма-ло рассказывал) -- он очень уж как-то мудрено говорил про жизнь, про смерть... И был неподдельно добрый человек. Тя-нуло к нему, к родному, одинокому, смертельно боль-ному. Можно было долго сидеть на старом теплом бревне и тоже смотреть далеко -- в горы. Думалось не думалось -- хо-рошо, ясно делалось на душе, как будто вдруг -- и в ка-кую-то минуту -- стал ты громадный, вольный и коснулся руками начала и конца своей жизни -- смерил нечто драго-ценное и все понял. Ну и что? Ну и ладно! -- так думалось. Бабы замужние возненавидели Саню с того самого дня, как он только появился в деревне. Появился он этой весной, облюбовал у цыган развалюху, сторговал, купил и стал жить. Его сразу, как принято, окрестили -- Залетный. И, разумеется, -- Саня, потому что -- Александр. Его даже по-баивались. И все зря. Филя, когда бывал у Сани, испытывал такое чувство, словно держал в ладонях теплого еще, сла-бого воробья с капельками крови на сломанных крыльях -- трепетный живой комочек жизни. И у Фили все восставало в груди -все доброе и все злое, когда про Саню говорили плохо. Филя так и сказал на правлении колхоза: -- Саня -- это человек. Отвяжитесь от него. Не тревожьте. -- Пьяница, -- поправила бухгалтерша, пожилая уже, но еще миловидная активистка. Филя глянул на нее, и его вдруг поразило, что она кра-сит губы. Он как-то не замечал этого раньше. -- Дура, -- сказал ей Филя. -- Филипп! -- строго прикрикнул председатель колхо-за. -- Выбирай выражения! -- Ходил к Сане и буду ходить, -- упрямо повторил Фи-ля, ощущая в себе злую силу. -- Зачем? -- А вам какое дело? -- Ты же свихнешься там! Тому осталось... самое большее полтора года, ему все равно, как их дожить. А ты-то?! -- Он вас всех переживет, -- зачем-то сказал Филя. -- Ну, хорошо. Допустим. Но зачем тебе спиваться-то? -- Иди спои меня, -- усмехнулся Филя. -- Через неделю на баланс сядешь. Вы меня хоть раз сильно пьяным видели? -- Так это всегда так начинается! -- вместе воскликнули председатель, бухгалтерша, девушка-агроном и бригадир Наум Саранцев, сам большой любитель "пополоскать зуб-ки". -- Всегда же начинается с малого! -- Тем-то он и опасен, Филипп, этот яд, -- стал разви-вать мысль председатель, -- что он сперва не пугает, а как бы, наоборот, заманивает. Тебе после войны не приходилось на базаре в карты играть? -- Нет. -- А мне пришлось. Ехал с фронта, вез кое-какое барах-лишко: часы "Павел Буре", аккордеон... В Новосибирске пересадка. От нечего делать пошел на барахолку, гляжу -- играют. В три карты. Давай, говорят, фронтовичек, опробуй счастье! А я уже слышал от ребят -- обманывают нашего брата. Нет, говорю, играйте без меня. Да ты, мол, опробуй! Э-э, думаю, ну, проиграю тридцатку... -- председатель оживился. Его слушали, улыбались. Филя крутил фуражку меж колен. -- Давай, говорю! Только без обмана, черти! А надо было, значит, отгадать одну карту... Он их сперва пока-зывает, потом у тебя на глазах тасует и, значит, расклады-вает тыльной стороной. Все три. Одну тебе надо отгадать, ту-забубей, например. И ведь все на глазах делает, паразит! Вот показал он мне все три лицом -- запомнил? Запомнил, го-ворю. Следи!.. Раз-раз-раз -- перекидывает их. Я слежу, где туз бубей. Какая, спрашивает? Я зажал пальцем... Перевора-чиваем -- туз бубей. Выиграл. Они мне еще дали выиграть раза три-четыре... Ну, и все: к вечеру и аккордеон мой, и ча-сы, и деньги -- как корова языком слизнула. Все проиграл. Попытался было силой отбить, но их там много оказалось. Так и явился домой с пустыми руками. Вот как, Филипп, за-раза-то всякая начинается -- незаметно. Ведь они же мне сперва дали выиграть, потом уж только чистить-то начали. Ведь мне все отыграться хотелось, все надеялся... Вот и отыг-рался. Водка, она действует тем же методом: я тебя сперва ублажу, убаюкаю, а потом уж возьмусь за тебя. Так что смот-ри, Филипп, -- не прогадай. -- Мне не восемнадцать лет. -- А она анкетные данные не спрашивает! Ей все равно... Работник ты хороший, с семьей у тебя пока все благополуч-но... Просто мы предупреждаем тебя. Не ходи ты к этому Са-не! Он, может, хороший человек, но смотри, сколько на не-го баб жалуется!.. -- Дуры, -- опять сказал Филя. -- Ну, задолбил, как дятел: дуры, дуры. Твоя Нюра -- ду-ра, что ли? -- И моя дура. Чего заполошничать? -- Да то, что ей семью разрушать не хочется! -- Никто ее не разрушает. Сама бегает разрушает. -- Ну, смотри. Мы тебя предупредили. А этого твоего Са-ню мы просто выселим из деревни, и все... Он дождется. -- Не имеете права -- больной человек. -- Найдем право! Больной... Больной, значит, не пей. Иди работай, Филипп. -- Вызывали? -- спросил вечером Саня, нервно подраги-вая веком левого глаза. -- Вызывали, -- Филе было стыдно за жену, за председа-теля, за все правление в целом. -- Не велели ходить? -- Та-а... што я, ребенок, што ли! -- Да, да, -- согласился Саня. -- Конечно, -- и веко его все подергивалось. Он смотрел на далекие горы. С таким выражением смотрел, точно ждал, что оттуда -- вспять -- взойдет солнце. Оно там заходило. -- Ночью, часу в двена-дцатом, соловьи поют. Ах, дьяволята!.. выкомаривают. Друг перед другом, что ли? -- Самок заманивают, -- пояснил Филя. -- Красиво заманивают. Красиво. Люди так не умеют. Лю-ди -- сильные. "Это ты-то -- сильный?" -- думал Филя. -- Уважаю сильных людей, -- продолжал Саня. -- В дет-стве меня колотил один парнишка -- сильней меня был. Мне отец посоветовал: потренируйся, поподнимай что-нибудь тяжелое -- через месяц поколотишь его. Я стал поднимать ось от вагонетки. Три дня поподнимал -- надорвался. Пупок развязался. -- А ты бы взял -- раз послабей -- гирьку, привязал бы ее на ремешок да гирькой бы его по башке. Я тоже смирный был, маленький-то, ну один извязался тоже, проходу не да-ет. Я его гирькой от часов разок угостил -- отстал. Саня пьянел. Взор его туманился... Покидал далекие си-ние горы, наблюдал речку, дорогу, дикий кустик малины под плетнем. Теплел, становился радостным. -- Хорошо, Филипп. Мне -- пятьдесят два, двенадцать откинем -несознательные -- сорок... Сорок раз видел вес-ну, сорок раз!.. И только теперь понимаю: хорошо. Раньше все откладывал, все как-то некогда было -торопился мно-го узнать, все хотел громко заявить о себе... Теперь -стоп-машина! Дай нагляжусь. Дай нарадуюсь. И хорошо, что у ме-ня их немного осталось. Я сейчас очень много понимаю. Все! Больше этого понимать нельзя. Не надо. Снизу, от реки, холодало. Но холодок тот только ощу-щался, наплывал... Это было только слабое гнилостное ды-хание, и огромная, спокойная теплынь от земли и неба гу-била это дыхание. Филя не понимал Саню и не силился понять. Он тоже чувствовал, что на земле -- хорошо. Вообще жить -- хорошо. Для приличия он поддерживал разговор. -- Ты совсем, што ли, одинокий? -- Почему? У меня есть родные, но я, видишь, болен, -- Саня не жаловался. Ни самым даже скрытым образом не жаловался. -- И у меня слабость эта появилась -- выпить... Я им мешаю. Это естественно... -- Трудно тебе, наверно, жилось... -- По-разному. Иногда я тоже брал гирьку... Иногда мне гирькой. Теперь -- конец. Впрочем, нет... вот сейчас я сознаю бесконечность. Как немного стемнеет, и тепло -- я вдруг сознаю бесконечность. Этого Филя совсем не мог уразуметь. Еще один мужик си-дел, Егор Синкин, с бородой, потому что его в войну ра-нило в челюсть, тот тоже не мог уразуметь. -- В тюрьме небось сидел? -- допытывался Егор. -- Бог с вами! Вы еще из меня каторжанина сделаете. Просто я жил и не понимал, что это прекрасно -- жить. Ну, что-то такое делал... Очень любил искусство. Много суетил-ся. Теперь спокоен. Я был художник, если уж вам так инте-ресно. Но художником не был, -- Саня искренне, негромко, весело смеялся. -- Вконец запутал вас... Не мучайтесь. Нума-ло ли на свете чудаков, странных людей!.. Деньги мне при-сылает брат. Он богатый. То есть не то что очень богатый, но ему хватает. И он мне дает. Это мужики понимали -- жалеет брат. -- Если бы все начать сначала!.. -- на худом темном лице Сани, на острых скулах вспухали маленькие бугорки желва-ков. Глаза горячо блестели. Он волновался. -- Я объяснил бы, я теперь знаю: человек -- это... нечаянная, прекрасная, мучительная попытка Природы осознать самое себя. Бес-плодная, уверяю вас, потому что в природе вместе со мной живет геморрой. Смерть!.. и она неизбежна, и мы ни-ког-да этого не поймем. Природа никогда себя не поймет... Она взбесилась и мстит за себя в лице человека. Как злая... мм... -- дальше Саня говорил только себе, неразборчиво. Мужикам надоедало напрягаться, слушая его, они начинали толко-вать про свои дела. -- Любовь? Да, -- бормотал Саня, -- но она только запу-тывает и все усложняет. Она делает попытку мучительной -- и только. Да здравствует смерть! Если мы не в состоянии постичь ее, то зато смерть позволяет понять нам, что жизнь -- прекрасна. И это совсем не грустно, нет... Может быть, бессмысленно -- да. Да, это бессмысленно. Мужики понимали, что Саня уже хорош. И расходились по домам. Филя брел переулками-закоулками и потихоньку растра-чивал из груди горячую веру, что жизнь -- прекрасна. Оставалась только щемящая жалость к человеку, кото-рый остался один сидеть на бревне... И бормочет, бормочет себе под нос нечто -- так он думает, тот человек, -- важное. Через неделю Саня помер. Помирал трезвым. Ночью. С ним был Филя. Саня все понимал и понимал, что помирает. Иногда только забывался -точно накрепко задумывался, смотрел в стенку, не слышал Филю... -- Сань! -- звал Филя, -- Ты не задумывайся. А то так ху-же. Может, встанешь походишь маленько? Давай я повожу тебя по избе... Сань? -- Мм?.. -- Поломай себя... Разомнись маленько. -- Сходи, Филипп... дай веточку малины... Под плетнем растет. Только пыль не стряхни... Принеси. Филя вышел в ночь, и она оглушила его своей необъ-ятностью. Глухая весенняя ночь, темная, тяжкая... огромная. Филя никогда ничего в жизни не боялся, а тут вдруг чего-то оробел... Поспешно сломил молодую веточку малины, влаж-ную от ночной сырости, и заторопился опять в избу. Поду-мал: "Какая на ней пыль? Не успела еще... пыль-то, доро-ги-то еще грязные. Откуда пыль-то?" Саня приподнялся на локте и прямо в упор смотрел на Филю. Ждал. Филя одни только эти глаза и увидел в избе, ко-гда вошел. Они полыхали болью, они молили, они звали его. -- Не хочу, Филипп! -- ясно сказал Саня. -- Все знаю... Не хочу! Не хочу! Филя выронил веточку. Саня, обессиленный, упал головой на подушку и тихо, и торопливо еще сказал: -- Господи, господи... какая вечность! Еще год... полгода! Больше не надо. У Фили больно сжалось сердце. Он понял, что Саня пом-рет. Скоро помрет. Он молчал. -- Не боюсь, -- тихо, из последних сил торопился Са-ня. -- Не страшно... Но еще год -- и я не приму. Ведь это же надо принять! Ведь нельзя же, чтобы так просто... Это же не казнь! Зачем же так?.. -- Выпей водки, Сань? -- Еще полгода! Лето... Ничего не надо, буду смотреть на солнце... Ни одну травинку не помну... Кому же это надо, ес-ли я не хочу? -- Саня плакал. -- Филипп... -- Што, Сань? -- Кому же это надо? Ну ведь глупо же, глупо!.. Она же -- дура! Колесо какое-то. Филя тоже плакал -- чувствовал, как по щекам текут сле-зы. Сердито вытирался рукавом. -- Сань... ты не обзывай ее, может, она... это... отступит. Не ругай ее. -- Я не ругаю. Но ведь как глупо! Так грубо... и ничем не помочь! Дура. Саня закрыл глаза и замолк. И долго-долго молчал. Филя даже подумал, что уже -- все. -- Поверни меня... -- попросил Саня. -- Отверни. -- Филя повернул друга лицом к стене. -- Дура, -- еще раз совсем тихо сказал Саня. И опять замолчал. Филя с час примерно сидел на стуле не шевелясь, ждал, когда Саня что-нибудь попросит. Или заговорит. Саня боль-ше не заговорил. Он помер. Филя и другие мужики схоронили Саню. Тихо схоронили, без лишних слов. Помянули. Филя посадил у изголовья его могилы березку. Она прижилась. И когда дули южные теплые ветры, березка кланя-лась и шевелила, шевелила множеством мелких зеленых ладоней -- точно силилась что-то сказать. И не могла.

 Л.Н.Толстой «Война и мир». Эпизоды  «Ночь в Отрадном»,  «Дуб».

Не может оторваться от созерцания прекрасной лунной ночи героиня романа «Война и мир» Л.Н.Толстого Наташа Ростова. Она так восхищена ночным пейзажем, что не может даже думать о сне. Андрей Болконский, тоже любовавшийся прекрасной ночной картиной и случайно подслушавший восклицания девушки, очарованной красотой ночи, неожиданно придет к выводу, что «жизнь не кончена в тридцать один год»…

Тезис: Необходимо бережно относиться к природе. 

Сент-Экзюпери «Маленький принц»

Очень важная мысль сказки-притчи бесхитростно выражается в словах главного героя – Маленького Принца: «Встал, умылся, привел себя в порядок и сразу приведи в порядок свою планету». Человек - не царь природы, и если он не следует её законам, то извечный миропорядок может нарушиться, - считает автор. Устами ещё одного героя сказки – Лиса – автор напоминает нам, людям: « Мы в ответе за тех, кого приручили».

 Б.Ш. Окуджава «Мышка» Рассказ Б. Окуджавы «Мышка» У людей много дурных привычек. Привычка быть равнодушным, любить себя и не замечать других… Или убивать. И совсем не важна причина. Ненависть, отвращение, страх. Они заставляют вас расставлять мышеловки. Снова и снова. Окружить ими себя, свой дом, свой диван. Чтобы ни одна из этих тварей не подобралась к вам. А что если… Если среди них вы найдёте родственную душу? Существо, понимающее вас? Оно будет сидеть возле вашего дивана и смотреть с вами телевизор. И вы забудете о мышеловках. И будете жить вместе с теперь уже родным существом. Вы полюбите его. Искренне, по-настоящему. Вы будете жить в забытьи своего умиротворённого счастья, своей тихой, неподдельной любви. Будете жить так до тех пор, пока до ваших ушей не долетит звук захлопнувшейся мышеловки, которую вы когда-то «зарядили», как ружьё, а потом забыли убрать. И только тогда вы поймёте, что произошло… Стоит прочитать рассказ Б. Окуджавы «Мышка», чтобы увидеть зарождение привязанности, доверия, в конце концов, любви в душе человека, привыкшего ненавидеть. Или, быть может, ради самой мышки, которая – согласно законам мира, созданного в стихах и рассказах писателя, – на самом-то деле есть не что иное, как олицетворение женщины. Помните: «И останется снежная баба вдовой. Дети, будьте добры и внимательны к женщине» или «И создал муравей себе богиню По образу и духу своему». В мышке нельзя не увидеть что-то девическое, женственное, трогательное… Окуджава рисует образ скромного и хрупкого существа, которое нельзя не полюбить. Прекрасного, нежного и… такого родного... Но на страницы рассказа стоит заглянуть и для того, чтобы увидеть, что вечный человеческий эгоизм в одну секунду способен разрушить хрупкое душевное равновесие. Чтобы понять, как быстро счастье может быть разрушено. Разрушено человеческой невнимательностью и безответственностью. Ибо не только забвение заповедей, но и отказ от простого «Мы в ответе за тех, кого приручили» может стать причиной сердечной муки. Надолго…

МЫШКА Однажды зимним вечером я сидел в Переделкине у телевизора. Вдруг из-за дивана вышла мышь и уселась у моей ноги. Я закричал с отвращением. И она исчезла под диваном. *** Покой рухнул. Я вспомнил прошлогоднее нашествие мышей: как я, забросив все дела, расставлял мышеловки, рассыпал отравленные зерна, прятал пищу, брезговал к ней прикасаться... А они продолжали бесчинствовать. Их становилось все больше и больше. Они вскарабкивались по шторам, пищали, повсюду оставляли свои отвратительные следы и плодились за шкафом, и розовенькие их наследники время от времени выползали оттуда на свет Божий... Так продолжалось с месяц. Я выдохся, опустил руки. Вдруг они исчезли. Специалисты объяснили, что это был какой-то специфический мышиный год. И вот теперь снова?! Я замер на диване, а она уселась у моей ноги. Я шевельнул ногой – она исчезла. Страх и отвращение бушевали во мне. Я вытащил из чулана мышеловку, зарядил ее и поставил в темном углу Я плохо спал. Весь следующий день ее не было. Но вечером, едва я уселся перед телевизором, она возникла. Она сидела у моей ноги, спиной ко мне, не шевелясь, глядела на экран. Я шевельнул ногой – она нехотя удалилась. Я замер – она вышла из-за дивана и снова уселась на прежнее место. Странно, но я уже не испытывал отвращения, напротив, какой-то интерес, какое-то ненавязчивое любопытство проснулось во мне. Чего она хочет? Я наклонился к ней, чтобы присмотреться, но она исчезла. В течение следующих дней все свершалось по уже установившемуся распорядку. Я постепенно разглядел ее. Она была хороша! Я увидел ее маленькие сверкающие глазки, и изысканную мордочку, и светло-серую шубку, и выразительный хвостик крендельком. Она привыкла. Она перестала убегать под диван, а просто чуть-чуть деликатно отодвигалась в сторону, стоило мне пошевелиться. Я положил на пол кусочек печенья. Она его с аппетитом погрызла, утерлась лапкой и вновь уставилась на экран. *** Прошел месяц, чего только не испробовала она, чем только не лакомилась: и печеньем, и салом, и колбаской... Я привык к ней, мало того – привязался. Теперь было бы странно смотреть телевизор в прежнем одиночестве. Не знаю, чем она занималась днем, но вечером зажигался экран и она тотчас усаживалась перед ним. Мне было хорошо! Я даже перестал вспоминать прошлогоднюю стаю серых животных, эту беснующуюся толпу. Я вообще не любитель толп. Слава Богу, что хоть у меня в доме они отбушевали. И это маленькое изящное существо в светло-серой шубке тоже, видно, склонно к уединению и вряд ли тоскует по своим суматошным соплеменникам... Днем я, как всегда, работал за своим столом. Зимой темнеет рано. Я подумал, что скоро включу телевизор и мы усядемся с нею вдвоем... Вдруг в углу что-то громко щелкнуло... Присмотрелся – а это сработала мышеловка, о которой я успел позабыть! Кинулся к ней – а в ней моя мышка!.. *** Как-то у меня сидели друзья. Я рассказал им эту историю. Все удрученно замолкали. Лишь Фазиль вскрикнул: «Неужели насмерть?!»__

Тезис:«Мы в ответе за тех, кого приручили».

 

Н.Д. Телешов «Белая цапля». 

Тема  потребительского отношения к природе. Проблема ответственности человека за свои поступки.

Николай Дмитриевич Телешов

Белая цапля

  

I

   Далеко на севере, среди студеного моря, на одиноком острове раскинулось королевство, погруженное чуть не круглый год в холодные сумерки и туманы. Зима была здесь длинная, а лето короткое. Дикие скалы лишь ненадолго бывали покрыты седыми мхами, а затем опять их заносило снегом.

   Мало тут было зелени и цветов, но люди, жившие в королевстве, любили свою родину, свое суровое море, любили и ценили всякую жизнь, всякую былинку, а бледные цветы их полей радовали их больше, чем радуют роскошные цветники избалованных жителей юга. Поэтому, когда наступала весна и солнце ласково пригревало землю, король устраивал пышный народный праздник, к которому все готовились еще с осени и которого с нетерпением дожидались целую долгую зиму.

   Обыкновенно к этому празднику съезжались в гости чужеземные принцы. Все любили старого короля за ум и редкую доброту, всем хотелось научиться у него заботам о людях, которым, несмотря на стужу и долгую зиму, жилось легко и хорошо в королевстве.

   У короля была красавица дочь, принцесса Изольда. Такая же добрая, как отец, она всегда помогала больным и несчастным, и король одобрял в ней эти стремления. Он говорил ей, что настоящее счастие только и есть в милосердии, а если мы будем жестоки, то и нам самим изменит наше счастье.

   Быстро пролетело веселое лето... Угрюмо и пустынно стало холодное море. Серое, точно сталь, оно тяжело колышется под напором ледяного ветра; взбушует, взревет и снова затихнет, то скрежещет плавучими льдами, то завоет, то вдруг замолчит. Но бушует ли оно, молчит ли - нет в него веры: оно одинаково сурово и неприветливо. Солнце уже не проглядывает сквозь серые тучи, над голыми скалами вновь ползут тяжелые туманы... Все приумолкло. Наступила долгая, томительная зима.

   Всякий день принцесса Изольда, задумавшись, подходила к окну дворца, к тому высокому большому окну, из которого был виден замерзший, покрытый снегом берег, а за ним далекою серою полосою виднелось море, сливавшееся с небом, таким же серым и неприветливым.

   Подолгу простаивала здесь Изольда, вспоминая недавнее лето. Где те цветы, которые вплетала она в свои волосы? Где свежая зелень, ясные, теплые ночи, веселые песни?.. Все унесла зима. Ничего не осталось.

   -- О чем ты грустишь, моя милая дочь? - спрашивал король, видя Изольду печальной и задумчивой возле окна. - Что ты глядишь все на море?

   -- Наше море свирепо, - отвечала Изольда. - Много кораблей поглотило оно, и я боюсь за тех, кто поздно уезжает от нас. Я боюсь за принца Сагира.

   -- Не бойся, дитя мое, - ласково успокаивал король. - Принц Сагир успел уже миновать опасности. Он плывет теперь на своем корабле, приближаясь к родине. О, как прекрасна его родина, если б ты знала!

   И король начинал рассказывать о прелестях южного моря, о родине принца Сагира - и тем разгонял печальные мысли Изольды.

   -- Теперь уже недолго. Пройдет зима, наступит весенний праздник, и принц Сагир вернется к нам. Он привезет тебе всего, чем богата его родина: и плодов, и камней, и металлов, и мы отпразднуем вашу свадьбу так, чтоб ни одно существо в моем королевстве не забыло этого дня: всем милости - от мала и до велика!

   Однажды, когда стояла морозная, лунная ночь, Изольда подошла к окну полюбоваться снежной пустыней. Ночь была так ясна, что видно было все, точно днем, а мороз был такой сильный, что стекло покрылось от него нежным и тонким узором, похожим на тончайшие ветви, на звезды и стрелы.

   Изольда залюбовалась.

   "В день моей свадьбы, - весело подумала она, - я надену наряд такой же, как моя милая родина: белое платье - как снег, серый плащ - как море, а на голову надену убор из тонких стрелок - как узоры мороза, и чтоб сверкали они и искрились, как снежинки при лунном свете!"

   На другой день Изольда приказала готовить, какой замыслила, свадебный наряд. Придворная швея взялась сделать платье, похожее на снег; мастер взялся приготовить плащ стального цвета - моря; но никто не знал, как сделать убор для головы, который походил бы на стрелки мороза.

   Разослали гонцов по всему королевству, обещая награду тому, кто исполнит этот убор, но никто не являлся. Никто не мог выдумать такого убора.

   Наконец пришел к Изольде старик, много и долго странствовавший по свету, и сказал, что может сделать убор, только на это необходимо много времени.

   -- Далеко на юге, на берегу одной большой реки, - говорил старик, - живут белые цапли. Их очень много в том краю, потому что их никто не убивает, так как мясо их не годится в пищу, и они живут свободно. Каждую весну у них вырастает на голове белый хохолок, высокий и пышный, с нежными, чудесными волокнами, тонкими, как паутина. В этой стране скоро наступит весна. Нужно торопиться, и если сейчас же поехать туда, то как раз застанешь весну...

   -- Так поезжай! - воскликнула Изольда, глядя на старика разгоревшимися от восторга глазами.

   -- И если достать хохолок и на нем укрепить мелкие алмазы, то получится именно то, о чем мечтает принцесса. Наша весна наступит еще не скоро. За это время можно съездить и возвратиться как раз к твоей свадьбе.

   -- Но как же достать хохолок? - спросила Изольда, радостная и сияющая.

   -- Для этого нужно, - ответил старик, таинственно наклоняясь к принцессе, одну только цаплю... убить.

   -- Убить?..

   Принцесса опустила руки и грустно покачала головой.

   -- Нет, - тихо возразила она, - не надо мне такого наряда.

   Старик поклонился и вышел.

   Всю ночь не спалось Изольде. Она знала, как огорчился бы отец, если б она согласилась. Но как, должно быть, красив и блестящ будет этот убор!..

   "Белые цапли... - думала Изольда, вспоминая слова старика. - Мясо их не годится в пищу... их не убивает никто... Их много..."

   И если достать хохолок и укрепить на нем алмазы, то будет именно то, о чем она мечтает...

   И ей представлялись будущая весна, принц Сагир, белоснежное платье с серым плащом и искры морозных волокон...

   "Только одну... - продолжала думать Изольда, - только одну убить..."

   И мало-помалу убить одну птицу, хотя и ради прихоти, стало казаться ей не таким уж страшным делом, как вначале: ведь все равно птица умрет - немного раньше или немного позднее... Зато как хорош будет ее свадебный убор! Как будет доволен принц Сагир. Как будет прелестна в этом наряде сама Изольда!

   Так думала принцесса, соблазняясь все более мыслью о наряде. Долго мучилась она над этим вопросом и наконец решилась. Наутро призвала старика и приказала собираться в путь.

   Приближалась уже весна.

   Вся страна готовилась к празднику, на этот раз небывалому. Король в честь дочери-невесты расточал милости, и все были радостны; только Изольда одна оставалась задумчивой, невеселой.

   Уже давно раскаялась она, давно сожалела о том, что поддалась минутному соблазну. Но сделать было уже нельзя ничего, и она старалась меньше думать об этом.

   Зазеленела весенняя трава, весело зашумело море, стали съезжаться принцы, а старик все еще не возвращался. Изольда была даже рада этому и, глядя на свой венчальный наряд, начинала уже придумывать, чем заменить головной убор.

   Приехал с блестящею свитой и дорогими подарками принц Сагир. Уже назначен был день свадьбы и народного праздника и все было готово к великому торжеству.

   Накануне вечером пришел в гавань корабль из далеких стран, а через несколько времени явился во дворец и старик. Поклонившись принцессе, он молча подал ей золоченый ящик. Изольда открыла его и вскрикнула от изумления и восторга.

   На темном бархатном дне ящика лежали развернутые веером тончайшие белые веточки, нежные как пух и белые как снег, а среди них сверкали и искрились чуть видимые алмазы. Лучшего подобия морозного узора невозможно было представить. Это и было то самое, о чем могла лишь мечтать Изольда.

   -- О, как прекрасно! - воскликнула она в изумлении. - Как чудесно! Как красиво!

   Но вдруг она замолчала и на минуту закрыла глаза.

   -- Ты убил ее? - выговорила она с тревогой.

   -- Да, принцесса, - спокойно отвечал старик. - Убил, чтобы срезать с нее этот хохолок. Я срезал и отвез его в большой город, где умеют делать такие замечательные работы из золота и драгоценных камней. Все удивились красоте этих перьев, и много молодых женщин, много торговцев, много всяких людей приходили ко мне любоваться и просили продать им, но я ни на что не соглашался. Я отдал хохолок знаменитому мастеру, лучшему в мире, и рассказал ему о твоем желании. И вот, видишь, что он сделал! - с гордостью указал старик на блестящий убор.

   -- Благодарю тебя, - ответила Изольда, закрывая ящик.

   Руки ее дрожали.

   На другой день на месте торжества собралась несметная толпа ликующего народа, чтобы приветствовать жениха и невесту. Все пришли с молодыми зелеными ветвями и цветами, всюду раздавались песни и крики в честь доброго короля.

   -- Да здравствует наш добрый король! Да здравствует принцесса Изольда! Да здравствует принц Сагир!

   По обычаю страны, король отдавал сам жениху руку дочери перед всем народом, и народ ожидал этого с нетерпением и любопытством.

   Когда вышла принцесса, вся толпа замерла в восхищении - до того была прекрасна Изольда! Одетая в белоснежное платье, с длинной серой мантией, с роскошным убором на голове, она была прекрасна и молода, как весна, царившая вокруг.

   Загремела навстречу ей музыка, раздались восторженные крики и песни, посыпались к подножию ступеней полевые цветы, букеты разных трав и разноцветных мхов - бросали все, чем одарила желанная весна угрюмую родину Изольды.

   Взяв за руку дочь, король подвел ее к принцу Сагиру.

   -- Благословляю вас, дети мои, на счастливую жизнь, на добро и пользу нашим народам!

   Вновь загремели трубы, вновь заликовала восторженная толпа, славя короля и новобрачных.

   Весь день и весь вечер шумел и торжествовал народ по всему королевству, а к ночи все собрались к гавани, где стоял королевский корабль, украшенный сверху донизу разноцветными огнями, отражавшимися и игравшими в волнах. Море было спокойно; ясные звезды мирно сияли на безоблачном весеннем небе. На этом корабле принц Сагир и увез Изольду с ее родного острова далеко на юг, в свое королевство.

II

   С тех пор прошло несколько лет.

   Страна, где поселилась Изольда, совсем не походила на ее родину. Снега здесь никогда не бывало, голубое теплое море ласково омывало цветущие берега, покрытые виноградниками и садами. Жилось здесь привольнее, чем на севере: и море было здесь краше, небо синее, звезды ярче и песни беспечнее.

   Но и среди приволья, среди семьи и счастья Изольде не хватало покоя. Соскучилась она и по родине, захотелось проведать отца, который становился уже стар.

   Ранней весною собралась Изольда в путь и поехала. Но чем дальше отъезжала она от дома, тем сильнее и резче дули ветры, туманней и серей делалось небо, становилось все холоднее и холоднее.

   На ее родине было еще далеко до весны. Лед в море только что взломался, а берега были покрыты снегом. Но сердце Изольды при виде знакомой картины билось весело и легко.

   Как обрадовался король ее приезду!

   -- Милая моя Изольда! - говорил он. - Я не ждал уже дожить до нашей встречи. Я становлюсь стар, часто хвораю и боялся умереть, не повидавшись с тобою.

   Целыми днями и вечерами король просиживал с Изольдой, расспрашивая о ее жизни и рассказывая о своей.

   Поместилась Изольда в своей прежней девичьей комнате и всякий раз, когда ложилась спать, припоминала всю свою жизнь, начиная с детства, и на душе у нее становилось лучше и спокойнее.

   Стояла лунная ночь.

   Не спалось в эту ночь Изольде. Она встала с постели и подошла к большому окну, из которого были видны прибрежные голые скалы, а за ними виднелось родное северное море.

   "Скоро и здесь наступит весна, - улыбаясь, думала Изольда. - Лед уже тронулся... Скоро появится мох на скалах... зазеленеют поля..."

   И Изольда с восторгом забывалась в светлых воспоминаниях детства и юности. Припомнилась ей и последняя здешняя весна, когда она была невестой, припомнилась и морозная ночь, такая же лунная, светлая, когда она глядела в это окно и мечтала о свадебном наряде из цветов своей родины.

   "Белое платье - как снег... серый плащ - как море, а головной убор - как сверкающие иглы мороза", - вспоминала с улыбкой Изольда.

   Как она была молода тогда и легкомысленна!

   Припомнился ей и жестокий старик, соблазнивший ее убить несчастную цаплю. И многое-многое вспомнилось ей в эти минуты из ее прошлого.

   Через несколько времени, когда Изольда уже спала в своей комнате, ей вдруг показалось, что ее кто-то будит, кто-то трогает за плечо.

   Она открыла глаза.

   Вся комната была залита лунным светом, а у постели ее стояли две большие белые птицы, обратив свои длинные клювы к ее изголовью и смотря на Изольду большими печальными глазами. У одной из птиц на голове был пушистый убор из тонких белых стрелок; другая держала в клюве два красных цветка, звездообразные, с черными, как уголь, середками.

   Изольда вздрогнула, быстро поднялась и села на постели, глядя испуганными глазами на птиц.

   -- Возьми эти цветы, принцесса, - вдруг заговорила цапля, роняя цветы на колени Изольде. - Возьми их: они выросли из крови наших братий. Мы принесли их тебе, принцесса!

   В недоумении и страхе Изольда молчала.

   -- Мы жили свободно и счастливо, - продолжала цапля. - Мы жили бы так и теперь, если бы ты не приказала убить одну из нас, чтобы завладеть хохолком для твоего свадебного наряда. Этот хохолок вырастает у нас только весною, когда мы вьем наши гнезда. Он и для нас тоже свадебный наряд. Знала ли ты об этом, принцесса?

   Изольда опустила голову.

   -- Ты первая приказала достать хохолок для наряда. И с той поры начали приходить к нам охотники из больших городов, начали убивать нас сотнями, тысячами... Мы всюду искали спасения, но охотников каждую весну становилось все больше и больше, а нас оставалось все меньше. Знаешь ли ты это, принцесса?

   Изольда дрожала и не могла вымолвить ни слова.

   Цапля между тем продолжала:

   -- Нас избивали без жалости, без разбора. Нас избивали в то время, когда мы вили гнезда, когда кормили мы наших детей. Мы падали мертвыми и ранеными, истекая кровью, из головы у нас вырывали убор, а наши птенцы умирали от голода... Ты не думала об этом, принцесса?

   И обе цапли пристально поглядели прямо в глаза Изольде.

   -- Сегодня убиты все остальные... Наш род истреблен... Мы - последняя пара из всех живых, и мы прилетели к тебе, принцесса, прилетели за тобой, чтобы взять тебя с нами и показать, что ты сделала. Кровь наших братий еще не застыла, их трупы еще лежат на земле... Полетим же взглянуть на них, полетим скорее, принцесса. Мы хотим, чтобы ты видела правду. Эти цветы, выросшие из нашей крови, имеют чудесную силу. Возьми их в обе руки, принцесса.

   Повинуясь властному голосу, Изольда взяла в руки один цветок и тотчас же почувствовала, как за спиной у нее выросли крылья. Она взяла другой цветок и стала невидима.

   -- Летим же! - сказали цапли.

   Вихрем закрутился воздух. Где-то далеко внизу ревело и бушевало море, свистел ветер, мелькала и кружилась земля, вспыхивала радуга, грохотал гром...

   -- Взглянем на город, - услышала Изольда. - Это центр мира.

   И принцесса увидала под собой необъятный город, светившийся миллионами огней.

   Невидимо для других спустились в него три путника.

   По широкой людной улице суетились, перегоняя друг друга, прохожие, катились экипажи, слышался говор, крики, веселый смех. Беззаботная нарядная толпа теснилась у магазинов, глядя разгоревшимися глазами в широкие окна, за которыми на темном бархате лежали освещенные невидимыми огнями белые нежные перышки, осыпанные бриллиантами.

   -- Как красиво! Как бесподобно! - восклицала нарядная толпа, нарасхват покупая эгретты (дамские украшения из птичьих перьев. - Ред.).

   А принцесса думала: "Это мой убор..."

   -- Видишь, принцесса, - говорили цапли. - Видишь, как удачна твоя выдумка? Всем на радость!.. Но летим же к нам, и ты узнаешь цену этой радости.

   Снова закрутился воздух; все заревело; все зашумело кругом; все померкло. Изольда чувствовала, что она вновь понеслась куда-то ввысь с неимоверною быстротою, все дальше и дальше, среди туч и вихря, среди непроглядной ночи.

   Когда забрезжил рассвет и из-за края земли показался огненный шар солнца, путники увидели внизу, под собою, цветущую равнину и берег широкой многоводной реки. Они медленно начали опускаться и, наконец, полетели над самой рекою. Вокруг блистало дивное весеннее утро.

   Невиданные Изольдой прекрасные цветы, издававшие густой и сладкий запах, росли на огромных деревьях; по толстым стволам вились и переплетались между собою ползучие растения, достигая вершин и перекидываясь густыми гирляндами с одного дерева на другое; внизу развертывались пестрым ковром пахучие свежие травы; по берегам реки шумели мягкой песней высокие тростники, веяло всюду теплом, весною и негой, жизнью и радостью.

   -- Здесь наша родина, - сказали цапли. - Видишь ли ты, принцесса, как прекрасна у нас весна? Слышишь ли нежное плесканье воды, мягкий шум тростников, видишь ли наши яркие душистые цветы, наше жгучее солнце?

   -- Да, - отвечала Изольда. - Я никогда не видала такой прекрасной весны.

   -- А видишь ли вон там, среди камышей, среди цветов, среди травы, и вон там, под деревьями, и вот тут, по всему берегу, и повсюду, куда ни взглянешь, - видишь ли ты белые хлопья?

   -- Да, я вижу белые хлопья.

   -- Это не хлопья, принцесса... Это лежат белые цапли. Их убили, чтоб завладеть хохолками...

   Проносясь невидимо вдоль по реке, Изольда с ужасом озиралась, встречая повсюду, куда лишь падал взгляд, белоснежные трупы с окровавленными головами.

   -- Боже! Как страшно! - ужасалась она.

   Тысячи птиц валялись среди роскошных благоухающих лугов, многие были уже давно мертвы, многие недавно, многие умирали, взирая на Изольду с молчаливым страданием, раскрыв свои длинные клювы от непосильной предсмертной боли.

   -- Вот цена твоего наряда, - услышала снова Изольда. - Нас убивали, а наши дети умирали голодной смертью.

   Стала глядеть Изольда вокруг по деревьям, желая найти хоть одно живое существо, услышать хоть один живой голос в этой долине, но видела лишь разрушение да опустевшие гнезда с умершими птенцами.

   -- Еще недавно, принцесса, здесь слышались повсюду крики радости и жизни. Еще не так давно прозвучали первые вопли и стоны. Еще только вчера оглашался воздух криком последних страданий, а сегодня - все замолчало: наступила смерть... Слышишь ли ты, видишь ли ты что-нибудь, кроме смерти?..

   В ужасе и в отчаянии Изольда металась, не зная, куда бежать, чтобы не видеть жертв своего легкомыслия, не слышать укоров совести. Она поняла, что погубила не одну только птицу, как уверял старик, а истребила весь род. Она напрягала все силы, чтобы освободиться, она рвалась и билась и вдруг, взмахнув крыльями, куда-то помчалась одна, без спутников, с неимоверною быстротой, только не вверх, а в бездонную черную пропасть. В глазах у нее потемнело, и она лишилась сознания.

   Очнулась Изольда у себя на постели.

   Не сразу опомнилась она от ужаса, который охватил ее душу. Ей все еще казалось, что она слышит шум тростников и видит реку, цветы и белые хлопья.

   -- Сон! - поняла она наконец и облегченно вздохнула. - Слава богу, это был только сон.

   Встала Изольда бледная, почти больная и долго не могла успокоиться. Долго бродила она по дворцу, не зная, куда деваться от тяжелых дум и воспоминаний. Стыдно ей было и самой себя и отца, которого она обманула. Затем ее охватила тревога за свою собственную семью, оставленную далеко за морями. Она только на мгновение вообразила себя не принцессой Изольдой, а белой цаплей, у которой дети умирают голодной смертью лишь потому, что кому-то захотелось красивее нарядиться...

   -- Ужас! Ужас! - шептала Изольда в страхе и возмущении. - Ужас! Позор!..

   -- Я уезжаю домой, - объявила она отцу. - Не держи меня, я не могу остаться ни одного дня. Вели готовить корабль. Я мучусь, я дрожу за своих детей.

   И Изольда рассказала отцу о своем страшном сне и покаялась в злом поступке.

   Выслушав ее, старый король поник головою.

   -- Да, - произнес он скорбно и укоризненно, - я не думал, что ты обманешь меня, Изольда.

   И он начал рассказывать ей, что давно уже слышит, как истребляют белых цапель для украшений, давно негодует на это и что сон ее в сущности правда.

   -- Правда? - ужаснулась Изольда.

   -- Грустная правда! - ответил король. - И птицы гибнут, и человек унижается.

   Тогда Изольда стала просить, чтобы он научил ее, как исправить или загладить проступок, но король отвечал:

   -- Что сделано, того уничтожить нельзя никаким раскаянием. Раскаяние очищает душу и закаляет ее против новых искушений, но прошедшее - непоправимо.

   -- Клянусь тебе, - воскликнула Изольда, - что никогда и никому я не сделаю более зла во всю мою жизнь!

   -- Этого мало. Мало - не делать зла: нужно делать добро. И только тогда ты будешь счастлива и покойна, - говорил король, кладя свою костлявую руку на голову Изольде и ласково гладя ее по волосам. - В мире и так слишком много страданий, а, причиняя зло хотя бы самому незначительному существу, ты увеличиваешь это зло. А назначение человека совсем не такое.

   Наутро король провожал Изольду в обратный путь. Она была серьезна и молчалива. На корабле не было ни цветов, ни пестрых огней, как тою весною, когда счастливая Изольда, гордая своей красотою и молодостью, уезжала на новую жизнь в новое королевство. Тогда ей грезилось личное счастье: ей казалось, что и все люди разделяют ее радость, а теперь она уезжала одна, скорбная, одинокая, но с мечтою об общем человеческом счастье. Все люди должны быть счастливы, и все на свете должно быть добром. Она возвращалась домой, где осталась ее семья и народ. А в народе много было горя, и этому горю она решилась помочь, забывая себя и все свои удовольствия.

   -- Прощай, моя милая дочь! - проговорил ей в дорогу старый король. Милосердие и добро, скоторыми ты едешь теперь, дадут тебе прочное счастье.

   Когда корабль уже бежал по волнам, удаляясь от острова и уносясь в туманное море, Изольда все еще стояла молчаливая и строгая, полная надежд на лучшее будущее, но уже не свое будущее, а своего народа. И ей хотелось скорее доплыть, чтобы начать среди людей совсем новую, полную и благотворную жизнь...