VII. Шоссе 61. Возвращениеvi
О науке пока достаточно. А что дает метафизика для жизни как таковой? Я хотел бы еще раз вернуться к связи метафизики и способности воображения. Способность размышлять о становлении подлинной новизны в мире и постигать ее сама по себе помогает нам видоизменять наши ментальные горизонты не только в научной системе координат, но и в более широком плане. Мир, застывший в повторяемости одного и того же под властью вневременных категорий, теоретических схем и объяснений, становится пресным для нас, и мы уныло движемся сквозь него. Метафизика становления может послужить противоядием.
Подходя к проблеме иначе, метафизика способна помочь нам представить мир до нашего знания о нем. С одной стороны, метафизика ставит знание на подобающее ему место, отводя ему роль только одного из элементов развивающейся киборгианской структуры, а не эфирного подобия всего объекта в целом. С другой стороны, метафизика помогает нам представить – пусть и не во всем богатстве и подробностях – сами объекты и мир, подлежащие познанию: те сущности, которые играют, объединяются во временные структуры и т.п. Она помогает нам возвращаться к миру и удивиться ему. Мне, по крайней мере, она помогает увидеть, что полет птицы или материальное действие парового двигателя (возникающие силы структур) – это захватывающие и поразительные явления, происходящие в мире. Более того, метафизика не дает мне забывать об этом факте. Он был известен мне еще в детстве, но сама его очевидность и доступность способствует утрате пиетета, которую лишь усугубляют вневременные науки, трактующие полет как проявление законов аэродинамики, а работу паровой машины – как хрестоматийный образец принципов термодинамики…
Иными словами, в общем и целом, метафизика становления способна расширять ментальные горизонты, позволяя нам подмечать и постигать такие аспекты мира, которые при другой перспективе оказываются по разным причинам непредставимыми и неузнаваемыми. Я думаю, данное ее свойство важно не только в плане того, как и что мы воспринимаем и мыслим, но и в плане того, как мы действуем в мире. Основной текст этой статьи я хочу завершить примером, показывающим, что именно поставлено на карту.
Возьмем 60-е годы. Многие из нас, кто знал эти времена, сожалеют о том, что они прошли. По нашему восприятию, жизнь тогда была лучше не только количественно (больше радости и меньше лишних вещей), но и качественно – словно в воздухе витало нечто особенное, постепенно исчезнувшее после 1973 года.
Я не раз пытался сформулировать суть этой неповторимости, и вот какая мысль пришла мне в голову, когда я писал эту статью.
Недавно я видел часть документального телефильма – судя по всему, сериала BBC про историю рока. Один из участников группы «Pink Floyd» рассказывал о том, как сложился ее индивидуальный стиль. «Мы хотели играть на гитаре, – говорил он, – но тогда все играли на гитаре вот так», – и тут он изобразил, как человек, играя на гитаре, прижимает ее к груди и бренчит на ней в самой занудной манере – образ, живо вызывающий в воображении ранних «Beatles». Гримаса отвращения. «Я стал брать свою гитару вот так» – одной рукой – «и бацать по ней изо всех сил. И она зазвучала вот так…». После этого в фильме пошла запись хорошо узнаваемой ранней классики «Pink Floyd». Довольно вспомнить, какие совершенно сверхъестественные и удивительные звуки Джими Хендрикс мог извлечь из гитары с помощью зубов, неповторимое поведение Нейла Янга перед аудиторией или обычай группы «Who» постепенно разламывать инструменты прямо на сцене. О чем нам это говорит?
Во-первых, необходимо отметить, что эти события из мира музыки превосходно укладываются в картину нашей метафизики: киборгианские игры пар человек-и-инструмент неожиданным образом вклинились в пространство возникающих сил – в данном случае создания новых звуков. Во-вторых, обратите внимание, что в этих играх не участвовало никакое знание. Общий настрой был таков: давайте бить, трясти, кусать инструменты, разбивать их о головы друг друга, пусть шум будет нашим опознавательным знаком – и посмотрим, что выйдет. И это сработало. Неповторимость музыки второй половины 60-х годов стала практическим и блестящим итогом этих экспериментов.
Когда мы оглядываемся в прошлые годы, возникает сильное желание увидеть их специфику именно в необычной музыке. Собственно, почему бы и нет? Ее все еще крутят в баре по соседству со мной, и никто не жалуется. Но я хочу выделить тягу к новому и ее конечный результат, желание экспериментировать и ощущение неограниченных возможностей. Это желание, я полагаю, свидетельствовало о явном признании мощного духа темпорального возникновения, признании того, что становление прирастает действительной новизной – неожиданными явлениями, силами, мирами. В 1960-е годы это ощущение было почти общим местом, и я склонен считать, что именно оно воплощало неповторимую специфику того времени, проявившуюся не только в музыке, но и в моде, наркотиках, сексе, общественных мероприятиях и так далее, не говоря уже о науке, технологии, искусстве, и культуре в целом – то есть, в совокупности всего перечисленного.
Не все эксперименты 1960-х годов завершились столь же успешно, как музыкальные, и в историческом плане это следует считать одной из причин завершения эпохи шестидесятых. Но какие бы объяснения ни выдвигались, конец эпохи ознаменовал начало своего рода материальной, социальной и концептуальной тепловой гибели универсума. Пережитки эпохи (долгоиграющие пластинки, наркотики) еще сохраняются, но ретро ее не заменяет. Ощущение открытых возможностей, становления и новизны угасло. 1960-е ушли в прошлое, а историю нельзя прокрутить назад. Но пример шестидесятых показывает, что чувство становления действительно много значит для мира в целом. Этот текст – попытка обострить наше восприятие становления.
Приложение: неодушевленное
Наш земной мир чрезмерно бимодален в своих формах: они либо крайне просты, подобно незаведенным часам, и к ним мы относимся с пренебрежением, либо чрезвычайно сложны, так что мы считаем их чем-то совершенно особенным и говорим, что они обладают Жизнью... Сейчас нам понятно, что эти два вида форм – просто две противоположные крайности единой шкалы.
У. Росс Ашби
В третьем разделе я отметил пункт, в котором мое рассуждение начинает разворачиваться в двух направлениях, и констатировал, что с одной, чисто человеческой, точки зрения не имеет смысла постулировать игру неодушевленной материи. Здесь я вновь возвращаюсь к этой теме. Нижеследующие размышления имеют весьма предварительный и далекий от завершенности характер (почему и помещены в приложении). Должны ли мы мыслить неодушевленную материю как «мертвую»? Должны ли считать, что она просто помещена в некое пространство? Я хочу подойти к этому вопросу с нескольких сторон.
Прежде всего, мы, вероятно, можем получить некоторую концептуальную поддержку от самих вневременных наук. Вневременной характер этих наук, как правило, проявляется на уровне законов или выводов, никак не связанных с историческим временем. Эту особенность наук я подчеркнул в четвертом разделе. Но если мы возьмем эти науки и то, как они представляют свои объекты, на уровне онтологии, получится гораздо более живая картина. На самом «фундаментальном» уровне находится квантовая механика (и квантовая теория поля). В онтологическм плане квантовая механика целиком посвящена игре материи: волновая функция электрона – это описание всех возможных вариантов поведения электрона. Предложенное Фейнманом интегрирование по траекториям в квантовой механике суммирует все возможные траектории, по которым система способна переходить от одного состояния к другому. Джефф Баукер отмечает (и это непосредственно связано с тем, о чем я говорил во втором разделе), что Нильс Бор усматривал четкие параллели между квантовыми процессами и биологической эволюцией: «Результат любого взаимодействия между атомными системами – это итог соревнования отдельных процессов» (Bohr N., 1960, 4; цит. по Bowker G., 1993, 119).
Далее, обнаружить подобные образы играющей материи можно, даже не углубляясь в дебри квантовой механики. Возьмем статистическую термодинамику с ее образом бесконечного колебательного процесса на уровне атомарных и молекулярных соединений. На ум приходит и использование вариационных методов в физике, прежде всего в классической физике. Еще со школьных лет я более или менее помню вариационный метод исчисления сил, действующих в статичных механических конструкциях, – скажем, мостах: действующие силы выявляются путем перебора всех возможных деформаций конструкции. Поэтому мост можно представить так: он постоянно колеблется в пределах своего контура, а его устойчивость – это временно сдерживаемое колебание.
Таким образом, на онтологическом уровне даже строгие атемпоральные науки в некоторых случаях позволяют нам увидеть игру и становление (по крайней мере, в потенции) неодушевленной материи – всей материи. Законы и выводы этих наук можно, следовательно, рассматривать не столько как законы бытия, но как законы сдерживаемого становления. Думаю, метафизика становления найдет немало интересного в этой идее. Ниже я снова вернусь к ней, хотя должен признаться, что многое здесь для меня пока еще загадка.
Оставив царство научного знания о материальных силах и их взаимодействии, но размышляя в том же русле, мы можем вновь обратиться к паровой машине. Практическая проблема первых машин состояла в том, что паровой цикл и выдача энергии колебались, непредсказуемо повышаясь или понижаясь. Паровые машины были подвластны игре. А практическим решением проблемы стал так называемый регулятор – механическое устройство, которое следило за циклом и воздействовало на рабочие условия так, чтобы компенсировать отклонения от желаемых параметров. Этот пример тоже говорит не о вневременном бытии структуры, а о взятии под контроль изъянов становления. Но даже устранение изъянов не дает полной гарантии. История паровых машин отмечена многими взрывами, и я думаю, что изучение причин этих взрывов вылилось в несколько специфических и обусловленных этим изучением историй из сферы металловедения: почему во время работы машины данный болт ослаб или данный шов потерял прочность. Наверное, стоит признать, что даже неодушевленный мир постоянно предлагает нам игры, возникновение во времени и становление. Мы склонны игнорировать этот факт потому, что подобные игры ведутся не ради нашей пользы – с нашей точки зрения, машинам свойственно деградировать: паровые машины не эволюционируют в атомные электростанции21.
И последнее соображение о паровой машине. Появление механического регулятора привело к подъему конструкторских работ и математических расчетов, посвященных контрольным устройствам и системам слежения, а эти исследования, в свою очередь, стимулировали появление в эпоху Второй мировой войны новой науки – кибернетики22. С этой исторической точки зрения кибернетика – это наука о становлении, хотя и становлении неупорядоченном: последнее обстоятельство подчеркивается маниакальным вниманием кибернетики к контролю, устойчивости систем и биологическим моделям. Однако в послевоенную эпоху процветали и другие связанные с кибернетикой науки о становлении, не имевшие подобных внутренних ограничителей. На ум приходят такие термины, как «самоорганизация» (а также самсоздание, теория хаоса, аттракторы, комплексность, клеточные автоматы, автокатализ, искусственная жизнь, неравновесная термодинамика и т.д. – и они, конечно, встраиваются в мой отправной пункт, эволюционную биологию: см. Depew D., Weber B., 1997). Таким образом, с моей точки зрения, существует класс наук, которые, в отличие от атемпоральных наук, активно тематизируют становление по всему спектру неодушевленных и одушевленных структур, а потому имеют близкое сходство с метафизикой становления (об этом свидетельствует тот факт, что Делез, Гваттари и Де Ланда используют парадигмы, заимствованные из этих наук23). Но как далеко мы можем зайти, инкорпорируя науки о становлении в метафизику? Следует ли нам – если возвратиться к теме пятого раздела – интерпретировать их реалистически?
На мой взгляд, если упомянутые области знания заслуживают названия науки, они должны так или иначе содержать в себе некие общие принципы структурирования и возникновения. А я уже приводил свой вывод, основанный на примерах, известных мне из моих собственных исследований, согласно которому таких принципов не существует. Поэтому я считаю, что не следует понимать термин «науки о становлении» в буквальном смысле. В противном случае мы неизбежно а) сузим сферу воображения, то есть, будем отбирать лишь те акты становления, которые согласуются с той или иной теорией, и игнорировать другие и b) вновь отвернемся от мира и станем рассматривать все удивительные мировые процессы и явления как частные случаи одной или нескольких «абстрактных диаграмм» или чего-то подобного24. Напротив, я вижу все основания использовать науки о становлении как вспомогательные инструменты воображения. Как я уже говорил, становление – исключительно трудное для осмысления понятие. Повторяющееся воспроизведение простого набора парных равенств может привести к поразительно сложному поведению переменных, поведению, чрезвычайно чувствительному к исходным условиям. Если понимание данного обстоятельства поможет кому-нибудь вообразить становление, я только приветствую это. нЕТ НАУКИ О СТАНОВЛЕНИИ Т,К, НЕТ ПРИНЦИПОВ
Примечания
1. Я признателен Брюсу Ламберту, Мануэлю Де Ланда, Нильсу Вигго Хнасену, Финну Олесену, Рэнди Маркуссену, Малколму Николсону и Изабелле Стенгерс за очень плодотворную дискуссию по затронутым здесь темам. К дальнейшим размышлениям о становлении меня в первую очередь побудила в высшей степени творческая и неординарная конференция «Время, теплота и порядок», организованная Нильсом Вигго Хансеном в университете Орхуса в сентябре 1997 года. Я благодарен за гостеприимство, оказанное мне весной 1998 года кафедрой философии и кафедрой средств массовой информации университета Орхуса, где в основном сложился замысел этой статьи, а также фонду имени Джона Саймона Гуггенхейма, чей грант сделал возможным ее написание.
2. Мое убеждение, что необходимо сделать предметом осмысления становление знания, проистекает из моей более ранней работы о STS и в некоторой мере конкретизирует выводы, полученные в процессе родственной рефлексии над становлением материального и социального миров. Эта тема встраивается в обсуждение реализма и воображения, которая начинается в разделе V.
3. Подобная редукция в свое время была целью физики полей. Идея состояла в том, чтобы рассматривать источники электрического и магнитного полей (движущиеся заряды) как особенности того или иного поля (а не как самостоятельные сущности). Но эта программа потерпела неудачу. В наши дни поля рассматриваются как результаты обмена сущностями (хотя это по-прежнему реляционный образ). О новейших попытках возрождения чистого реляционизма в социальной теории см. Emirbayer M., 1997.
4. Рассуждения Латура (Latour B., 1988, part 2) о «несводимости» приводят к похожему выводу. Однако, по-видимому, все же можно выявить правило локальности, или смежности в формировании структур: чтобы совокупность возникла, сущности должны прилежать друг другу – в буквальном или переносном смысле. Расположение сущностей, можно сказать, является своего рода картой пространства, и занимаемое на ней место играет роль. Поэтому помимо внутренней игры сущностей важными вехами в потоке становления могут быть различного рода перемещения. Развернутое изложение этой идеи см. в Pickering, 2005). Принцип локальности, на мой взгляд, лежит в основе предпринятого Хансеном (Hansen N., 1998) в духе Уайтхеда рассмотрения специальной теории относительности.
5. Идею слабой и сильной взаимосвязи я заимствовал из старой теории элементарных частиц. Она состоит в следующем: системы из слабо связанных сущностей (скажем, заряженных частиц) можно рассматривать как совокупности свободных сущностей, сохраняющих свою самостоятельность и лишь минимально воздействующих друг на друга. Напротив, системы с сильными связями бессмысленно рассматривать в динамике составляющих их исходных элементов: такие системы следует описывать в терминах общих свойств целого. Отсюда я заключаю, что базовые состояния меняются при переходе от режима слабой связи к режиму сильной связи.
6. Здесь очевидна определенная асимметрия. Развитие крыльев было очень важно для птиц, но, надо полагать, не для воздуха. Полет стал возникающим феноменом в паре птицы–воздух, поскольку связан с бытием птиц.
7. Поэтому появление пузырьковой камеры стало вехой в истории физики. Но я хочу подчеркнуть, что расставлять вехи в истории не значит останавливать ее ход. Первые пузырьковые камеры Глейзера – это своего рода «задел» (Pickering A., 1995 a), подлежавший дальнейшему исследованию и совершенствованию в истории физики.
8. Pickering A., 1995 b; 1997; 2001 a; 2001 c; 2005. Все они посвящены проекту, который я называю историей действия, упорядоченной вокруг вех только что упомянутого мною типа.
9. Нередко я нахожу полезным мыслить пространство сущностей разделенным на различные «отряды» – «люди», «не-люди», «одушевленные», «неодушевленные» и так далее. Соответственно, второй раздел был посвящен органическому отряду (включающему людей лишь в качестве биологического вида), данный раздел посвящен отрядам механическому и человеческому, шестой будет посвящен концептуальному, а приложение – неодушевленному. Можно также учитывать их «пересечения»: беспорядочные потоки вещества – «загрязнение» – скажем, паровые машины и плутониевые реакторы, которые встраиваются в становление местной и глобальной не-людской экологии (а затем могут встраиваться в становление человеческой). Проблема этого подхода в том, что взаимодействие между отрядами способно сильно ослабить их четкие разграничения – как и происходит в данном тексте. В этом причина создания и использования таких терминов, как «киборг», «актор–сеть», «гибрид», «переплетенность» и «пост-человеческий».
10. Именно в этом русле я, в частности, анализирую взаимосвязи между органической химией и индустрией синтетических красителей (Pickering A., 2005). Возьмем параллельный пример из социального мира – скажем, распад Советского Союза. Большую часть моей жизни кремлинологи убеждали жителей Запада, что ничего подобного произойти не может, и подкрепляли свои уверения данными и доказательствами. А когда распад произошел, они столь же убедительно объяснили его неизбежность новыми данными и аргументами.
11. Если вернуться к самому трудному лично для меня пункту, то сейчас я, пожалуй, могу объяснить свое неприятие термина «сдерживание» в качестве аналитического понятия. Я нисколько не возражаю против «сдерживания» как технического термина атемпоральных наук, в которых он имеет точное значение. Но и представить невозможно, что от него будет хоть какая-то польза для размышления о становлении.
12. Таким образом, между метафизикой и «теорий всего» в обычном значении этого термина есть разница. Ученые считают, что понимают базовые сущности и их взаимодействие: мироздание состоит из квантированных цепочек или чего-нибудь еще.
13. Отсюда философская позиция, которую я в «Валках» назвал «прагматическим реализмом»
14. Еще одна слабость социальных наук, на которую я неоднократно указывал, относится к сочетанию социально и не-социального (раздел III). Существующая метафизика также помогает нам подумать о децентрализации человеческого в социальной теории, но в данном тексте я хочу сосредоточиться на времени.
15. Поэтому в «Валках» я отметил, что мы, люди, часто воображаем новые и разные картины будущего, а потом стараемся претворить их в жизнь (без всякой гарантии на успех). Это отличает нас от неодушевленной материи, машин и большинства (если не всех) животных.
16. Может быть, небесполезно перефразировать этот параграф, применив прямо противоположную логику. Размышления над статьей помогли мне понять то, что раньше было мне не совсем ясно, а именно: моя собственная работа по изменению STS протекает, так сказать, не в том пространстве, где пребывает наука о социальных и им подобных отношениях.
16. Джеймс Наутон (Naughton J., 1998, 16), говоря о последних работах Пьера Бурдье, считает, что «центральная его идея такова: журналистику нужно понимать как некое «поле» – структурированное социальное пространство, в котором действуют различные силы. Она, таким образом – своего рода социальный эквивалент магнитного поля».
18. О том, как подобные смещения гештальтов происходят даже в лучшей контекстуалистской истории, см. Pickering A., 1992. Упоминание о дискретностях отсылает к идее написания истории действия, упомянутой выше, в примечании 8.
19. Поэтому Латур (Latour B., 1987) и дает простую методологическую рекомендацию: «следовать акторам повсюду». «Культурная история» науки и технологии, а также изучение культуры в более широком плане, по-видимому, склонны следовать этому совету, но их синхронные «мгновенные снимки» вызывают ощущение историчности, мало что сообщая нам о процессах изменения во времени.
20. Dupré J., 1993; Galison P., Stump D., 1996; см. также Hacking I., 1983; Cartwright N., 1983.
21. Здесь я отсылаю к рассуждениям Стенгерс (Stengers I., 1997) о физических квалификациях обратимости и необратимости в зависимости от наличия или отсутствия человеческого контроля.
22. Pickering A., 1995 b. Вполне можно наметить линию паровая машина – термодинамика – статистическая механика – демон Максвелла – информационная теория; она вполне включается в то, что называю «режимом Второй мировой войны».
23. Эволюция машин стала отдельной темой послевоенной научной мысли по крайней мере со времен работы фон Нойманна об автоматах, появившихся в конце 1940-х годов; см. Neumann J., 1966.
24. О b) см. De Landa M., 1997 b. Де Ланда не без основания истолковывает Делеза и Гваттари (Deleuse G., Guattari F., 1987), предлагая всего два «абстрактных механизма» или «диаграммы» для структурирования возникающих феноменов. Правда, он упоминает также и «эволюционное мерило» (которое лучше согласуется с метафизикой становления) и утверждает, что его список этим не исчерпывается. Отчасти предметом разногласий здесь является само понятие возникающего феномена. Я обозначаю этим термином мощное возникновение во времени новых типов поведения, способностей, сил и т.д. Но есть еще и техническое, научное значение: возникающий феномен есть то, что не поддается упрощающему научному анализу. Я думаю, все признают, что в большинстве случаев невозможно, например, получить представление о сложном феномене на основе научного анализа составляющих его исходных элементов (см. выше, примеч. 5). Один вариант решения проблемы – радикально расширить научную теорию, чтобы преодолеть разрыв. Собственно, это и пытается сделать Де Ланда с помощью своих «диаграмм». Он – реалист в том, что касается научной теории на «атомарном» и структурно-составном уровнях и особенно «диаграмм», которые их связывают. Я же, как уже говорилось в разделе VI, делаю акцент на воображении, а не на реализме. Учитывая, что Де Ланда следует Делезу в реалистическом отношении как к «виртуальной реальности», так и к «актуальной реальности» (De Landa M., 1999, 12), не совсем ясно, что еще можно выбрать помимо его реализма и моего доверия воображению, но я по-прежнему считаю, что реализм имеет следствием значительно ослабленное и непоследовательное восприятие открытого становления мира. Стенгерс (Stengers I., 1997) – тоже реалист по отношению к физике. Она блестяще анализирует работу физиков на их собственном теоретическом уровне и ставит вопрос, следует ли нам отождествлять физику со спорными законами материи. Ее статья содержит много интересных идей о природе, теории и контроле, но для меня воплощает некоторые из угроз, таящиеся в подобном реализме. Если предмет рассмотрения – становление, теоретические рассуждения об изменяемых и неизменяемых системах, по-видимому, находятся не на своем месте.
Библиография
Bohr N. 1960: «Quantum Physics and Biology» / Symposia of the Society of Experimental Biology 14, pp. 1–5.
Bowker G. 1993: «How to Be Universal; Some Cybernetic Strategies, 1943–70» / Social Studies of Science 23, pp. 107–122.
Cartwright N. 1983: How the Laws of Physics Lie. Oxford: Oxford Univ. Press.
Collins H., Yearley S. 1992: «Epistemological Chicken» / Science as Practice and Culture, ed. by A.Pickering. Chicago: University of Chicago Press.
De Landa M. 1991: War in the Age of Intelligent Machines. N.Y.: Swerve Editions.
––– 1997 a: A Thousand Years of Nonlinear History. N.Y.: Swerve Editions.
––– 1997 b: «Immanence and Transcendence in the Genesis of Form» / South Atlantic Quarterly 96 № 3, pp. 499–514.
––– 1999: «Deleuze, Diagrams and the Open-Ended Becoming of the World» / E. Grosz, ed. Becomings: Explorations in Time, Memory and Futures, New York: Cornel University Press.
Deleuze G., Guattari F. 1987: A Thousand Plateaus. Capitalism and Schizophrenia. Minneapolis: Univ. of Minnesota Press.
Depew D., Weber B. 1997: «The Second Law of Thermodynamics and Natural Selection» / Доклад на конференции «Time, Heat and Order», университет Орхуса, Дания.
Dupré J. 1993: The Disorder of Things. Metaphysical Foundations of the Disunity of Science. Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press.
Emirbayer M. 1997: «Manifesto for a Relational Sociology» / American Journal of Sociology 103, pp. 281–317.
Galison P., Stump D. (eds.) 1996: The Disunity of Science. Boundaries, Contexts and Power. Stanford, Calif.: Stanford Univ. Press.
Hacking I. 1983: Representing and Intervening. Cambridge: Cambridge Univ. Press.
Hansen N. 1997: «Process Thought, Teleology and Thermodynamics. A Reiterpretation of the Second Law of Thermodynamics» / Доклад на конференции «Time, Heat and Order», университет Орхуса, Дания.
––– 1998: «Spacetime and Becoming. How to Overcome the Contradiction between Special Relativity and the Passage of Time» / Department of Philosophy, Aarhus Univ., Skriftserie 2.
Latour B. 1987: Science in Action. How to Follow Scientists and Engineers through Society. Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press.
––– 1988: The Pasteurization of France. Cambridge, Mass.: Harvard Univ. Press.
––– 1995: «Do Scientific Objects Have a History? Pasteur and Whitehead in a Bath of Lactic Acid Yeast» / Common Knowledge 5, pp. 76–91.
Neumann J. von 1966: Theory of Self-Reproducing Automata. Urbana: Univ. of Illinois Press.
Pickering A. 1992: «The Rad Lab and the World» / British Journal for History of Science 25, pp. 247–251.
––– 1993: «The Mangle of Practice. Agency and Emergence in the Sociology of Science» / American Journal of Sociology 99, pp. 559–589.
––– 1995 a: The Mangle of Practice. Time, Agency and Science. Chicago: Univ. of Chicago Press.
––– 1995 b: «Cyborg History and the World War II Regime» / Perspectives on Science 3, pp. 1–48.
––– 1997: «History of Economics and the History of Agency» / The State of the History of Economics. Proceedings of the History of Economics Society, ed. by J.Henderson. London: Routledge.
––– 2001 a: «Practice and Posthumanism. Social Theory and and a History of Agency» / The Practice Turn in Contemporary Theory, ed. by T.Schatzki, K.Knorr-Cetina, E. von Sanigny. N.Y.: Routledge.
––– 2001 b: «In the Thick of Things» / Основной доклад на конференции «Taking Nature Seriously. Citizens, Science and Environment», университет Орегона.
––– 2001 с: «Science as Alchemy» / Schools of Thought. Twenty-five Years of Interpretive Social Science, ed. by J.Scott, D.Keates. Princeton N.J.: Princeton Univ. Press.
––– 2005: «Synthetic Dyes and Social Theory» / Decentering Sociology. Perspectives on Science 13 № 3, pp. 352–405.
Stengers I. 1997: «How to Understand the Obliteration of the Irreversibility Issue?» / Доклад на конференции «Time, Heat and Order», университет Орхуса, Дания.
Whitehead A. 1929: Process and Reality. An Essay in Cosmology. Cambridge: Cambridge Univ. Press.
i Работа выполнена при поддержке индивидуального исследовательского гранта 2008 г. Научного Фонда ГУ-ВШЭ (номер проекта 08-01-0054). Здесь и далее примечания переводчика обозначаются римскими цифрами.
ii «Валки практики» (mangle of practice) – ключевой образ социалконструктивистской концепции Э. Пикеринга; описывает «взаимное прокатывание» интеллектуальных, социальных, материальных, технологических и пр. компонентов природо-культурного универсума.
iii Отсылка к широко используемой в исследованиях науки и технологии концепции киборга, которая активно разрабатывалась в 80-е гг XX в. Д. Харавэй, одной из лидеров социалконструктивистского движения (См. Д. Харавэй. «Манифест киборга» - Haraway, D. «A Cyborg Manifesto: Science, Technology, and Socialist-Feminism in the Late Twentieth Century,» in Simians, Cyborgs and Women: The Reinvention of Nature (New York; Routledge, 1991, pp.149-181)
iv Акторно-сетевая теория (Actor Network Theory) – методологическая схема и онтологическая модель, разработанная французскими социологами М. Калоном Б. Латуром, британским социологом Дж. Лоу и др. В ее основе лежит принцип внутренних отношений, а также связь «материальное-знаковое»: постулируется, что, все, что нас окружает, составлено из акторов (действующих лиц) и отношений между ними (сетей). Актор – это тот, кто изменяет информационное и физическое пространство вокруг себя, наделяя других акторов всегда относительными значениями, которые, в свою очередь, определяют его собственную природу. В роли акторов могут выступать как люди так и нелюди (nonhumans). Сегодня «акторно-сетевая теория» является самым востребованным подходом к изучению науки и технологии в «исследованиях науки и технологии» (STS).
v Принцип симметрии разработан социологом науки Д. Блуром (родоначальник так называемой Эдинбургской школы) в 70е гг XX в. Этот принцип утверждает, что социологическому объяснению может быть подвергнуто не только «ложное» (как это предполагалось ранее, например, в работах Р. Мертона и его последователей), но и «истинное» знание.
vi Highway 61 Revisited – название альбома Боба Дилана (1965).