5. Философы о философии

Непосредственным предшественником философии Аристотеля было учение Платона, однако их сразу разделило важнейшее теоретическое отличие. По системе Платона, общие понятия нашего сознания (идеи) имеют самостоятельно существование вне призрачного мира материальных вещей. По Аристотелю же, идеи неотделимы от вещей и имеют свое бытие в них. Аристотель полагает, что идея и реальное явление существуют не отдельно друг от друга, а в неразрывном сочетании. Идея – только форма, дающая материи смысл.

Согласно философии Платона, источник истинного знания – в воспоминаниях о мире идей, который душа созерцала до своего «телесного рождения». Но Аристотель считает, что никакого особого мира идей нет, и в начале жизни душа подобна чистой вощёной дощечке для письма (tabula rasa), на которой ещё ничего не начертано. Затем она постепенно заполняется «отпечатками», приобретаемыми из опыта. Аристотель, в отличие от Платона, убеждён, что мир явлений не есть «ложный призрак», а обладает подлинной реальностью и содержит в себе истину. Получая от него простые чувственные впечатления, душа при помощи индукции переходит к более сложным общим понятиям.

В соответствии со всеми этими взглядами, эмпирическое исследование, маловажное для Платона, делается у Аристотеля краеугольной основой философии. Платон считает путем к истинному знанию диалектику понятий, Аристотель – рациональную логику. Эта отрасль знания образует краеугольный камень его философии. Аристотель разработал её в такой полноте, что впоследствии к ней не было сделано почти никаких дополнений.

Разделы философии Аристотеля

Учение Аристотеля чаще всего подразделяют на четыре раздела.

I. Логика (излагается в группе трудов, получивших общее название «Органон»).

II. Теоретическая философия. Она в свою очередь делится на: 1. «Первую философию» – учение об основах истинного бытия. В своде сочинений Аристотеля «первая философия» была размещена после его сочинений по физике и из-за этого чисто случайного обстоятельства получила название «метафизики», получившее затем у философов гораздо более важный смысл. 2. Математику – учение о количестве и протяжении; 3. Физику – учение о движении предметов. Понятие «движения» Аристотель толкует весьма широко, понимая его как любое изменение качества.

III. Практическая философия – учение о принципах человеческой жизни и деятельности. Она состоит из: 1. Этики (науки о цели жизни отдельного человека). 2. Экономики (науке о домашнем хозяйстве). 3. Политики (науки о государстве).

IV. Поэтическая философия: трактаты Аристотеля о поэзии и риторике.

Логика Аристотеля – кратко

В основу философской логики Аристотель кладёт ряд «категорий» – наиболее общих понятий, обозначающих самые общие характеристики бытия. Их перечень и число различны в разных его сочинениях. Чаще всего он называет десять категорий: сущность, качество, количество, отношение, место, время, положение, обладание, действие, страдание. Категория сущности – то есть, ответ на вопрос, чем именно является тот или иной предмет (человеком, лошадью, деревом, камнем и т. п.) – играет в философии Аристотеля особую роль.

Из сочетания различных категорий создаются сложные высказывания, которые логика Аристотеля делит на четыре вида общеутвердительные, общеотрицательные, частноутвердительные и частноотрицательные. Высказывания могут обладать различными типами модальности (возможность и невозможность, случайность и необходимость). Чтобы содержать в себе истину, они должны подчинятьсязаконам логического мышления (закону тождества, закону исключения противоречия, закону исключённого третьего).

Высказывания тоже могут сочетаться, образуя силлогизмы с новыми логическими выводами. Например, из двух разных высказываний: 1. Все люди смертны и 2. Сократ – человек, вытекает третье: Сократ смертен. В своей философской логике Аристотель подробно разбирает различные виды силлогизма, различая в нём три фигуры с 16 модусами каждая. Силлогизмы могут давать как общие, так и частные выводы.

В сочинении «Топика» Аристотель анализирует свыше 300 «топов» – общих приемов мышления, направленных на достижение истины. Он излагает правила диалога, который следует вести посредством топов, и вскрывает недостатки отдельных их видов.

Метафизика Аристотеля

Главное содержание метафизики («первой философии») Аристотеля сводится к критике платоновского учения об обособленности мира идей от мира вещей. Аристотель доказывает, что «идея» – лишь конкретная форма материи, которую последняя приобретает при помощи «движения» (то есть, любого изменения). Материя и форма нераздельны, они не могут существовать друг без друга. В природе нет ни чистой, бесформенной материи, ни нематериальной, неовеществлённой идеи. Материя каждого предмета содержит в себе возможность (потенцию) его существования, а форма даёт этой возможности осуществление. Материи всегда присуще внутреннее (а не получаемое извне) стремление воплотить содержащиеся в ней возможности – получить тот или иной конкретно-предметный вид. Эта присущая материи внутренняя тяга к «оформлению» в философии Аристотеля именуется энтелехией.

В некоторых сочинениях Аристотеля учение о материи и форме получает расширенную трактовку. Понятие «формы» рассматривается там с трёх различных сторон: не только как идея предмета «в настоящем времени», но и как совокупность возможностей, которые могут реализоваться из неё в будущем, а также как итог некоего создавшего её творческого акта. Таким образом, получается, что реальная вещь, с учётом ещё и её материи, имеет не два, а целых четыре основополагающих начала – «четыре причины», по выражению самого Аристотеля.

Любой переход возможности в действительность, в осуществление, по философии Аристотелю, есть движение. Благодаря порождаемому энтелехией движению, из простых материальных форм создаются всё более и более сложные, постепенно восходя к первоисточнику всякого движения – «Первому двигателю», Богу. Бог есть «форма форм» – чистое мышление, чьим предметом может быть только высочайшее и совершеннейшее, то есть только он сам. Мышление Бога о самом себе не сопровождается никаким развитием, ибо он – законченная «высшая форма», последняя ступень совершенства, которую уже невозможно превзойти. Деятельность Бога, таким образом, состоит лишь в блаженном теоретическом самосозерцании, без практических актов. Бог Аристотеля, по сути, безличен. Он является не столько источником, сколько конечной целью природного движения, которое создается не его собственным деятельным усилием, а лежащей внутри материальных вещей тягой обрести более высокую идею и тем самым приобщиться к красоте и блаженству Божественного Разума. В философии Аристотеля Вселенная стремится к Божеству, но оно само относится к этому стремлению бездейственно. Важно, что как никакая форма не может существовать без материи, так, по мнению Аристотеля, и Бог не может существовать без материального мира.

Физика Аристотеля – кратко

Аристотель признаёт четыре первоначальные «стихии», образуемые четырьмя возможными сочетаниями двух главных материальных противоположностей: холода – тепла и сухости – влажности. Стихия теплая и сухая – огонь; теплая и влажная ­– воздух; холодная и влажная – вода; холодная и сухая – земля. Понятия о силе тяжести у Аристотеля нет. По его мнению, огню и воздуху просто изначально свойственно стремление вверх, а воде и земле – вниз. Путём этого своего разнонаправленного движения стихии смешиваются, порождая всё многообразие предметов и мира.

Земля и Вселенная, по Аристотелю, имеют форму шаров. Вселенная ограничена небом, образованным из пятой, божественной, вечной и неизменной стихии – эфира. Небо состоит из нескольких концентрических сфер. Одна из них, звездное небо, искони пребывает в совершеннейшем виде движения – круговом. Расположенные на ней звёзды – вечные, блаженные, живые существа, которые по своей организации неизмеримо превосходят человека. На других небесных сферах находятся планеты (включая Солнце и Луну), чей ранг ниже звёздного. Наглядно это подтверждается тем, что движение планет не чисто круговое. Их орбиты имеют не совсем правильное, косое положение. Шарообразная земля образует центр вселенной.

Аристотель о душе

Все живые существа земли обладают собственной энтелехией – душой. Аристотель в своей философии подразделяет души на три вида: питающаяся (растительная), чувствующая (животная), и разумная (человеческая). Как любая форма не может существовать без материи, так и душа не имеет бытия без тела. Впрочем, последнее утверждение Аристотель, судя по всему, относил лишь к первым двум видам души, а третью, разумную, её сторону, сопричастную Богу, он в некоторых отрывках признаёт бессмертной.

Человеческую волю Аристотель решительно полагает свободной.

Аристотель о природе

Вследствие вечного стремления материи ко всё более совершенному «оформлению» неорганический мир мало-помалу переходит в органический, а растительное царство – в животное. Таким образом, вся природа составляет одно целое, и жизнь, развиваясь вся ярче, достигает высшей ступени совершенства в человеке. Все эти «эволюционные» идеи подробно развиваются в научно-философских трактатах Аристотеля «О животных», «О душе» и др.

Этика Аристотеля

Добродетель состоит не в знании добра, ибо это знание само по себе не удерживает от дурных поступков. Философская этика призвана через многократное упражнение выработать в человеке сознательную тягу к доброму, сделав её постоянным качеством воли.

Суть добра – в господстве разумного элемента души над чувственными страстями. Истинное этическое поведение состоит в том, чтобы занимать разумную средину между противоположными крайностями, которые и есть пороки. Без добродетели невозможно счастье, составляющее цель жизни. Аристотель признаёт важность наслаждения, но считает высшей его разновидностью чувство довольства, вызываемое в человеке сознанием, что его поступки нравственны и хороши.

Добродетель является совокупностью целого ряда нравственных качеств. Каждый класс людей имеет свои особые этические обязанности, но некоторые из них – в первую очередь, справедливость – являются долгом всех. Истинная нравственность теснейшим образом связана с идеей блага государства, потому Аристотель считает этическую философию очень близкой к общественной – «политике».

Политическая философия Аристотеля

В философии Аристотеля государство признаётся высочайшей целью нравственной деятельности человека. Первоосновой государства является семья. Муж и жена состоят в свободном нравственном союзе, которым должен руководить мужчина, но так, чтобы и женщина не теряла при этом бытовой свободы. Власть отца над детьми должна быть шире, чем над женой. Рабам Аристотель вменяет в обязанность беспрекословно повиноваться господину. То, что греки держат варваров в рабстве, справедливо, ибо дикие племена являются существами низшей природы. Отношение между ними и эллинами – то же, что между телом и духом.

Семьи, размножаясь, образуют общину, а из соединения ряда общин возникает государство. Высшая цель этого института – счастье всех его членов. Счастье же основано на добродетели, поэтому первой задачей государства следует признать обязанность делать своих граждан добродетельными людьми. Таким образом, государство – союз людей для общей нравственной деятельности с целью выработки совершенного устройства жизни.

Аристотель полагает, что это совершенное устройство не должно основываться на крайнем идеализме, как в «Государстве» Платона. В своей «Политике» Аристотель отстаивает те же средние, умеренные принципы, что и в «Этике». Он отвергает призывы Платона к общности женщин и имуществ, отстаивает семью и частную собственность, лишь с некоторым государственным вмешательством в экономические отношения и в дело воспитания юношества. Для выработки добродетели необходим досуг. Поэтому полноправных граждан следует освободить от физической работы, переложив её на рабов и неполноправных метеков.

В трактате «Политика» Аристотель даёт также обзор форм государственного правления, сводя их к трём: монархии (правление одного лица),аристократии (правление немногих лиц) и демократии (общенародное правление; законную, умеренную демократию Аристотель чаще именует «политией»). Каждая из этих трёх политических форм имеет свои преимущества и недостатки. Когда последние получают преобладание над первыми, три возможных формы государства переходят в свои «испорченные» разновидности – тиранию, олигархию и охлократию (власть буйной толпы). Аристотель затрудняется отдать ясное предпочтение одному из трёх типов государственности, ратуя лишь за то, чтобы они не впадали в испорченность. Наилучшим ему кажется некое сочетание аристократии с демократической политией, где власть принадлежит не тёмным низам, а разумному среднему сословию.

Разделяя общегреческий взгляд, Аристотель считает наилучшим небольшое по размеру государство – ограничиваемое одним городом и соседней с ним областью, где все граждане знают друг друга.

«Поэтическая философия» Аристотеля

Трактат Аристотеля «Риторика» состоит из трёх книг, посвящённых трем видам ораторских речей: политическим, судебным и праздничным (эпидиктическим).

Трактат «Поэтика» не сохранился полностью. Он посвящён более всего искусству драмы. Согласно Аристотелю, трагедия должна возбуждать в зрителях чувства ужаса и сострадания, чтобы путём сильных впечатлений производить катарсис (очищение) души. В греческих пьесах действие обычно охватывало краткий период времени. Это обстоятельство склонило Аристотеля проповедовать необходимость «трех драматургических единств» – времени, места и действия. В Новое время теория аристотелевская «трёх единств» легла в основу искусства классического стиля, однако в европейском театре он господствовал не всегда, а лишь время от времени.

Хосе Ортега-и-Гасет (Ortegа y Gasset) (1883-1955), испанский философ и публицист, представитель философии жизни и философии антропологии. Подлинную реальность, дающую смысл человеческому бытию, усматривал в истории, истолковывая ее в духе экзистенциализма как духовный опыт непосредственного переживания. Один из главных представителей концепций "массового общества", массовой культуры ("Восстание масс", 1929-30) и теории элиты. В эстетике выступил как теоретик модернизма ("Дегуманизация искусства", 1925).

С молодых лет он занял место слева от центра политического спектра, постоянно и последовательно защищал либерально-демократические ценности. Философский интерес Ортеги — строительство моста между историческим укладом жизни и современным ее обустройством. Материалом для этого является культура, а инструментом - знание. Важно лишь чтобы человек созидающий понимал дух своего времени и видел, что из накопленного культурой может быть сдано в музей или архив и что из рождающегося нового достойно включения в возводящееся здание. Опасно лишь голое отрицание, ничего с собой не несущее, опасно невежество, отвергающее прежнюю культуру и мораль, провозглашающее вседозволенность, утверждающее нравственный нигилизм и насилие. Ортега активно выступает с республиканской политической программой, становится депутатом парламента, отстаивая эти идеи.

Заявляя проблему философии, мы находим, что она оказывается наиболее радикальной из всех воображаемых, архипроблематичной. С другой стороны, мы видели, что чем проблематичней проблема, тем чище то отношение — познавательное, теоретическое, которое ее схватывает и проясняет. Поэтому философия остается интеллектуальным усилием по преимуществу — в сравнении с ней все остальные науки, включая чистую математику, сохраняют остаток практицизма. Но сама эта чистота и превосходство интеллектуального героизма, которые представляются философией, — не придают ли они ей характера исступленно-дерзостного? Дело ли здравого смысла ставить перед собой проблему столь громадную, как проблема философии? Если начать говорить здесь о возможностях, пришлось бы заявить, что успех попытки, называемой философией, есть наименее возможный в мире. Она кажется — сказал бы я — сумасшедшей затеей. Почему же тщимся тогда? Почему не удовлетворимся жизнью без философии? Если невозможен успех ее начинания, то философия не служит ни для чего, не существует необходимости в ней. Чудесно; но, для начала, ведь существуют люди, для которых излишнее есть необходимое, и да припомним божественное противоположение Марфы "утилитарной" и Марии "излишней". Истина в том — и об этом, в конечном счете говорят слова Христа — что не существует столь строго определенной двойственности и что сама жизнь, включая жизнь биологическую, есть в конечном счете утилитарно необъяснимый огромный спортивный феномен. Таков факт, конец и начало жизни, чем и является философствование. Необходимо? Не необходимо? Если под необходимым понимать "полезное бытие" для чего-то другого, философия не является, по крайней мере изначально, необходимой. Но необходимость полезного лишь относительна, относительна к своей цели. Истинная же необходимость есть та, которая делает бытие таким, каково оно есть — птицу делает летающей, рыбу — плавающей и интеллект — философствующим.

Эта необходимость исполнять функцию либо действия, каковые суть мы, и является важнейшей и существеннейшей. Поэтому Аристотель не колеблется в высказывании отношения к наукам: anankatioterai pasai, ameinon d'ojudemia. Многозначаще, что Платон, когда хотел найти наиболее решительное определение философии, там, в высший момент своего наиболее строгого мышления, там, в недрах "Софиста", сказал, что философия есть he episteme ton eleutheron, тончайшим переводом чего будет: наука спортсменов. Что случилось с Платоном, сказавшим это? И если, к тому же, слова были произнесены в публичной гимназии, где изящные афинские юноши, влекомые круглой головой Сократа, устремляясь на звуки его речей, как ночные мотыльки на пламя огня, вытягивая к нему свои длинные выи дискоболов.

Философия не возрастает по причине полезности, но равно не возрастает она по случайности каприза.

Как ее необходимая составляющая должен присутствовать интеллект. Ее последней чертой был поиск всего как всего, схватывание Универсума, охота за единорогом. Но к чему это усердие?

Почему бы нам не удовлетвориться тем, что мы находим в мире без философствования, тем, что уже есть, и есть здесь очевиднейшим образом перед нашими глазами.

По простой причине: все, что есть и существует здесь, когда это нам дано, наличное, возможное, есть по своей сущности лишь отрывок, частица, фрагмент, отчленение. И мы не можем видеть этого, не предвидя и не предчувствуя нехватку части недостающей.

Во всем данном бытии, в каждой частичке информации мира находим существенную черту его излома, его характер части, видим увечье его онтологической искаженности, в нас кричит его боль по ампутированному члену, его ностальгия по части, которой не хватает ему для совершенства, его божественное недовольство.

Материя также, по мнению Ортеги, не может мыслиться без видения ее поставленной к существованию какой-либо другой силой, как невозможно видеть стрелы в полете без поиска руки, ее посылающей.

Следовательно, и она есть часть процесса более общего, который продуцирует ее, реальности более широкой, которая завершает ее. Все вышеуказанное довольно тривиально и служит мне лишь для выяснения идеи, которой мы сейчас довольствуемся. Более ясным и непосредственным мне кажется еще один пример. Этот зал является в его целостности наличным в нашем его восприятии. Кажется — по крайней мере на наш взгляд — чем-то целостным и самодостаточным. Состоит из того, что мы видим в нем и не из чего больше.

По крайней мере, если анализировать то, что есть в нашем восприятии, когда мы созерцаем его, то кажется, что мы не обнаруживаем ничего, кроме красок, света, форм, пространства, и что более ни в чем нет нужды.

Но если бы, покидая его, мы обнаружили, что за дверью мир кончается, что вне этого зала нет ничего, даже пустого пространства нет — наш разум едва ли сохранил бы обыденное спокойствие.

Почему же нас, безусловно, изумляет возможность небытия дома, улицы, земли, атмосферы и всего прочего вне стен зала, если до этого в нашем уме ничего, кроме того, что мы видели в нем, не было?

По всей видимости, в нашем восприятии, наряду с непосредственной наличностью интерьера, с тем, что мы видели, существовал, пусть в скрытой форме, целый мир условий возможности его бытия, чье отсутствие явственно сказалось бы для нас.

Значит, этот зал не являлся, даже в простом восприятии, чем-то целостным, а лишь "Первым планом", который выделяется на общем фоне, который мы неявно имеем в виду, который уже существовал для нас до данного видения (пусть скрыто и неоднозначно), окружал то, что мы действительно созерцаем.

"Созерцаемое нами — лишь шишка на необъятном лбу мироздания. Таким образом, мы можем индуцировать как всеобщий закон наше наблюдение и говорить: нечто наличествует всегда — соналичествующему миру".

И то же самое происходит, если мы обращаем внимание на интимную нам реальность, на психическое. То, что видится в каждом моменте нашего внутреннего бытия, — есть лишь маленькая часть: эти идеи, которые сейчас мыслим, эта боль, которую терпим, образы, возникающие на интимной сцене психического, эмоция, которую сейчас чувствуем; но эта скудная горстка определенностей, которые мы сейчас зрим в себе, есть лишь то, что в каждом случае выступает к нашему взгляду, обращенному внутрь, это есть лишь основание нашего совершенного и действительного Я, остающееся в глубине подобно большой ложбине или гористой местности, откуда в каждый момент виднеется лишь фрагмент пейзажа.

Итак, мир — в смысле, который мы сейчас приписываем этому слову, — есть просто совокупность вещей, которые можем рассматривать одну за другой.

Философия — это познание Универсума, или всего, что существует. Мы уже видели, что это имплицирует для философа обязанность ставить перед собой абсолютную проблему, т.е. не исходить спокойно из предварительных верований, ничего не считать познанным предварительно. Что познано — уже не является проблемой. Однако то, что познано вне, по ту сторону или до философии, является познанным с точки зрения частной, а не универсальной. Существует знание низшего уровня, которое не может применяться в высотах, где движется философское познание.

Если смотреть с философских высот, то всякое прочее знание представляется наивным и относительно ложным, т.е. вновь приобретающим проблематичность. Потому-то Николай Кузанский называл науки docta ignorancia. Это положение философа, неотъемлемое от его интеллектуального героизма и нелепое для лишенных этого призвания, налагает на его мышление то, что я называю императивом автономности. Этот методологический принцип означает отказ от опоры на что-либо предшествующее самой становящейся философии и обязательство не исходить из предположенных истин, философия есть безпредпосылочная наука. Ортега говорит о том, что "я понимаю под таковой систему истин, построенную без допущения в качестве оснований каких бы то ни было положений, считавшихся доказанными вне и до системы".

Следовательно, не существует таких философских истин, которые не были бы обретены самой философией.

То есть философия является интеллектуальным законом для самой себя, является автономным знанием.

Это Ортега называет принципом автономности — и он связывает нас со всем прошлым критицизма в философии; он ведет нас к великому инициатору современного мышления и определяет нас как позднейших внуков Декарта. Но ласки этих внуков опасны. На следующий день нам придется сводить счеты с нашими дедушками".

Философ начинает с освобождения своего духа от верований. С его преобразования в остров, необитаемый для иноземных истин. И затем он, заключенный на острове, приговаривает себя к методической робинзонаде.

Таков смысл методического сомнения, навеки положенного Декартом у рубежей философского познания.

Его смысл не ограничивается лишь подвешиванием всего, что на самом деле вызывает у нас сомнение — так каждодневно поступает всякий достойный, — но еще того, в чем обычно не сомневаются, но в принципе — могут. Такое инструментальное техническое сомнение, являющееся скальпелем философа, имеет много более широкий радиус действий, чем обыденная подозрительность человека, ибо, оставляя сомнительное, оно доходит до вообще возможного быть подверженным сомнению.

Всякая философия есть парадокс, она отдаляет себя от "естественно-очевидных истин", которыми мы пользуемся в жизни, поскольку считает теоретически сомнительными те элементарнейшие верования, которые в жизни не кажутся нам подозрительными.

Но после того как, согласно принципу автономности, философ ограничивается теми немногочисленными истинами, в которых даже теоретически нельзя усомниться и которые, следовательно, сами себя доказывают и проверяют, он должен повернуться лицом ко Вселенной и завоевать ее, охватить ее целостно. Эти точки-минимумы строгой истины должны быть гибко расширяющимися, дабы суметь охватить все, что есть. Наряду с этим аскетическим принципом складывания, которым является автономность, действует противоположный принцип напряжения: универсализм, интеллектуальное устремление к целому, то, что я называю пантономией". Одного принципа автономности, являющегося негативным, статичным и осторожным, призывающим нас к осмотрительности, но не к действию, не ориентирующего нас и не направляющего в нашем пути, достаточно. Мало только не ошибаться: нужно попадать в цель, необходимо неустанно преследовать нашу проблему, и, поскольку она состоит в том, чтобы определять все или Универсум, каждое философское понятие должно будет возрастать в зависимости от всего, в отличие от понятий частных дисциплин, которые определяются тем,.чем является часть, как изолированная часть или полное "целое".

Так, физика говорит только о том, чем является материя, будто бы в Универсуме существует лишь она одна, будто бы она сама есть Универсум.

Поэтому физика часто тщится бунтовать, чтобы самой стать настоящей философией, и именно эта бунтующая псевдофилософия и есть материализм.

Философ же, напротив, будет искать в материи ее ценность, как части Универсума и определять истинность каждой вещи в ее отношении к остальным. Этот принцип концептуации Ортега и называет пантономией, или законом тотальности.

Принцип автономности был предостаточно прокламирован от Ренессанса до наших дней, иногда даже с пагубной исключительностью, парализующей философское мышление. Напротив, принцип пантономии или универсализма обретал адекватное внимание разве что в какой-то частичке античной души и кратком философском периоде от Канта до Гегеля, в романтической философии. Посмел бы сказать, что это и только это нас приближает к послекантианским системам. Но уже и это совпадение имеет большое значение.

Ортега отмечает, что "мы едины с ними в неудовлетворенности одним лишь избеганием ошибок и в суждении, что лучшим способом достижения этого будет не сужение визуального поля, а напротив, его максимальное расширение, превращение в интеллектуальный императив, в методический принцип, намерение продумывать все и ничего не оставлять вовне. Уже после Гегеля начинает забываться, что философия есть интегральное мышление и ничего больше — со всеми его преимуществами и, естественно, недостатками.

Мы преследуем философию, которая была бы философией и ничем другим, которая принимала бы свою судьбу со всем ее блеском и нищетой и не хранила бы зависть, жаждет для себя познавательных добродетелей других наук, к примеру, точности математических истин или чувственной проверяемости и практицизма истины физики.

Неслучайно то, что в прошлом веке философ оказывался столь изменчивым по отношению к своей сущности. Для того времени на Западе было характерно неприятие судьбы, желание стать тем, кто ты не есть. Поэтому-то это была по преимуществу эпоха революций.

В конечном счете, сам "революционный дух" означает не только страсть к усовершенствованию — что всегда благородно и похвально, — но и веру в то, что можно неограниченно становиться тем, кем не являешься, не являешься коренным образом, что достаточно помыслить тот порядок мира и общества, который нам оптимальнее, чтобы это привело нас к осознанию необходимости его реализации; упускается из виду, что мир и общество имеют сущностно незаменимую структуру, которая ограничивает воплощаемость наших желаний и придает характер легкомысленности всякому реформизму, не считающемуся с ней.

Революционный дух, утопически пытающийся сделать вещи тем, чем они пребыть никогда не смогут (и в этом нет никакой нужды), следует заменить великим этическим принципом, некогда лирически провозглашенным Пиндаром и звучащим не иначе как: "Становись тем, кто ты есть".

Необходимо, чтобы философия удовлетворилась своей бедностью и оставила сторонними те благодати, которые ей не принадлежат, дабы ими украсились другие способы и виды познания. "Вопреки тому титанизму, которым первоначально страдает философия в своей претензии охватывать Универсум и поглотить его, сама она является, строго говоря, дисциплиной не более и не менее скромной, чем другие".

Потому что Универсум, или все сущее, не есть каждая из сущих вещей, а лишь универсальное каждой вещи, а значит, лишь определенная сторона каждой вещи. В этом смысле, но только в этом, объект философии тоже является частным, поскольку он есть часть, благодаря которой всякая вещь включается в целое, скажем, она есть пуповина, что связывает их с целым.

И не было бы бессмысленным утверждать, что и философ, в конце концов, является специалистом, а именно, специалистом по универсумам.

То, что нельзя выговорить, несказуемое или невыразимое, не является понятием, и знание, заключающееся в невыразимом видении объекта, будет всем, чем вам угодно, Даже, если хотите, высшей формой знания, только не тем, что мы преследуем под именем философии.

"Если вообразить философскую систему, подобную плотиновской либо бергсоновской, которые посредством понятий представляют нам истинным знанием экстаз сознания, при котором это сознание переходит пределы интеллектуального и вступает в непосредственный контакт с реальностью, значит, без посредника и опосредования, каковым является понятие, то, сказали бы мы, они являются философиями лишь, поскольку доказывают необходимость экстаза неэкстатическими средствами и перестают быть таковыми, как только покидают твердую почву понятия, приступая к зыбкой хляби мистического транса".

Хосе Ортега-и-Гассет отвергал мистицизм. Он говорил, что Мое возражение мистицизму состоит в том, что мистическое видение не предоставляет каких-либо интеллектуальных преимуществ. К счастью, некоторые из мистиков оказывались, прежде чем мистиками, гениальными мыслителями — как Плотин, маэстро Экхарт, господин Бергсон. В них особенно контрастно выступает благотворность соединения мышления логического и опосредуемого с нищетой их экстатических дознаний.

Мистицизм стремится использовать глубинность, спекулировать с глубинным; во всяком случае, глубины наполняют его энтузиазмом, они влекут его. Философия же сегодня движется в другом направлении. Ей не интересно, как мистике, погружаться в глубину, но, наоборот, привлекательно превращать глубинное в поверхностно".

Вопреки тому, что обычно предполагают, философия есть титаническая жажда поверхностности, жажда приведения к поверхностному, превращение, если возможно, в очевидное, ясное, банальное того, что было подземным, тайным, скрытым.

Она ненавидит тайну и мелодраматические жесты посвященного, мистагога.

Она может сказать про себя словами Гете: "Я признаю себя рожденным в роде // Из тьмы стремящихся упорно к свету солнца".

Философия есть великая жажда ясности и решительная воля к полуденному. Ее коренное намерение — приносить к поверхности, объявлять, обнаруживать скрытое и завуалированное. В Греции философия начиналась названием aletheia, что значит раскрывание, откровение и девуалирование; в итоге — проявление. И проявлять есть не что иное, как говорить — logos.

Если мистицизм есть молчание, то философствование — вскрывание, обнаружение в великой обнаженности и прозрачности слова бытия вещей, то есть онтология (ontologia). Вопреки мистицизму, философия хотела бы быть секретом, известным каждому.