1943, 14 Августа. [от с. И. Груздевой на фронт] № 21.

Саша, дорогой мой Сашенька! Ты просил меня сразу писать, если случится самое непоправимое несчастье. И все же два дня я не могла решить­ся. Несчастье такое случилось: меня назначили директором одной из крупнейших школ, неполной средней школы, в городе, с 21 учите­лем и 500 учениками. (Вижу, как у тебя чуть отлегло от сердца после прочтения первых 3-х строк, но вдумавшись, ты поймешь мое пе­чальное положение.) Я, конечно, отказывалась, но все мои аргумен­ты считали неважными. И беседу с зав. [заведующим] РОНО мне при­шлось закончить поговоркой, которую я часто повторяю: «Ехать так ехать, сказал попугай, когда кот тащил его за хвост из клетки». Шко­лу я еще не приняла, но работать уже начала. Провела первое сове­щание с учителями, организовала завтрашний воскресник у школы, почти купила гвозди — покупка, которая удается лишь редким счас­тливцам. Правда, их в руках еще у меня нет, но через 2 часа обеща­ют. Состояние у меня самое сложное: во-первых, трусость перед той огромной ответственностью, которая на меня возложена. Ведь те­перь меня знает буквально весь город, нет такого дома, где бы меня не знали или не будут знать через 2-3 дня. И страшно, дела очень много.

Я писала уже тебе, что работала в колхозе. После косьбы, о которой так приятно с задором рассказывать и которая так жутко тяжела физи­чески, до боли в груди и до головокружения, я жала рожь. Выжинала в день по 6-8 суслонов, причем приходилось уходить домой по несколь­ку раз — то сварить, то Наташу отправить, то встретить. Научилась и ставить суслоны по воспоминаниям детства — спрашивать не хотелось. Получились они кривоватые, лохматые и не такие основательные, как их колхозные соседи, но интересно, что ни один из них не упал, а осно­вательные соседи в весьма порядочном количестве лежат уже жалкой грудой. Итак, дай бог, и на новом поприще не сверну себе шею. Саша, милый Саша, ну как я стану? Я ведь не знаю, как и педсовет-то прово­дить, как с ребятами возиться, каково содержание такого понятия как «воспитательная работа», «педагогический процесс» и пр. и пр. А вся хозяйственная работа! Ремонт, дрова, тетради, книги — ужас, ужас! Но тут вспоминается образ Цифиркина из «Недоросля», который «убоялся бездны премудрости», и не хочется быть таким учителем. Словом, пес­трота мыслей и чувств не дала мне спать первую ночь после назначе­ния. Сегодня же уже спала. Еще встает очень существенный вопрос: где жить? Квартира директорская, с мебелью, дровами и освещением очень хороша — небольшая теплая комната. Но с кем я буду оставлять Ната­шу вечерами во время всяких совещаний? Как быть без ведра, корыта, кочерги, чайника и пр. и пр.? Правда, кое-что дадут добрые люди, но все необходимое едва ли можно собрать. Не знаю, как и быть. Да и хозяев жалко — как мы с ними сжились! Да и им меня жалко. Ну что я, как волк, одна в целом крыле здания? А для работы лучше в школе… [окончание письма утеряно]

1943, 17 августа. [от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму] №36.

На основании тех двух статей, вырезки которых я тебе послал, редакция газеты пишет мне сегодня письмо и предлагает занять долж­ность начальника отдела. Я обомлел от удивления. Раньше это была мечта моя, а теперь я считаю, что это уж слишком тыловая работа и идти туда просто стыдно. Да, пожалуй, при всех отрицательных сторо­нах современной работы моей она дает уму более, чем какая-либо другая.

И кроме того, здесь я воюю все же, а там и совсем можно от войны отойти. У них никак нельзя услышать даже артиллерии.

А. Груздев, 1943 г.

Александр Груздев, 1943 г.

1943, 21 августа. [от А. И. Груздева С. И. Груздевой в Тотьму, без номера]

Получил твое письмо, Соня, в котором ты сообщаешь о своем директорстве. Не знал я, что ты такая самолюбивая и что, играя на этих твоих слабых чувствах, тебя так легко поймать. Писал я тебе даже, что не соглашайся на такой вид работы без моей санкции.

Жаль и тебя, а еще больше жаль Наташи. Она совсем будет бездомной. Не нравится мне все это.

Я должен был бы написать более спокойное письмо, но не могу этого сделать. Может быть, ты еще не утверждена, еще есть время отказаться. Не для того же ты кончала две аспирантуры, чтобы сооб­ражать, как купить гвозди. Это сделает лучше тебя любой из работни­ков школы, а вот учить ребят лучше тебя никто не сможет, ибо твои знания выше, чем у других тотемских учителей. Убеждения вашего секретаря райкома и его авторитет на меня не действуют, т. к. я не счи­таю его умным и чутким человеком. Во время твоей прошлогодней болезни я писал им в Райком и в Райисполком, а они не сочли нужным мне ответить даже. В случае твоего отказа сделать они с тобою ничего не могли. Мог бы я написать куда следует, чтоб прекратить ненужное и несправедливое отношение. Имей в виду, что три правительствен­ные награды я получил не зря и не для того, чтобы издевались над моей семьей.

Если приняла директорство — отказываться не знаю, удобно ли. По-моему, нет. А в директоры ты не годишься. Там нужны спокой­ствие и выдержка, в тебе нет ни того, ни другого.

[Приписка в конце письма, сделанная в январе 1972 года, через несколько месяцев после смерти мамы: «Ужасно, ужасно несправедливое письмо. Все в нем заострено и очень резко, вероятно, оттого, что мне хотелось остано­вить ход казавшихся мне опасными и ненужными для С. И. дел».]