Тема 7. Журналистика конца 1820 - 1830х годов – лекция 6 часов

1) Общество и печать. Становление энциклопедизма в журналистике. «Торговое направление и его оппоненты».

2) «Московский телеграф» Н.А. и К.А. Полевых.

3) Пушкин-журналист и редактор («Литературная газета» и «Современник»)

4) «Северный архив» и «Сын отечества» Ф.В. Булгарина и Н.А. Греча. «Северная пчела» Ф.В. Булгарина - первая массовая газета. Проблема литературной репутации Ф.В. Булгарина.

5) Издания Н.И. Надеждина Телескоп» и «Молва».

В 1826 г. был обнародован новый цензурный устав, названный со­временниками «чугунным». Он открывал цензуре широкие возмож­ности для запрещения фактически любого произведения, так как один из его параграфов не дозволял «пропускать к напечатанию места в сочинениях и переводах, имеющие двоякий смысл, ежели один из них противен цензурным правилам». В уставе впервые излагались требо­вания к периодической печати, которые вменяли в обязанность цензо­рам «обращать особенное внимание на повременные и мелкие сочи­нения, кои быстрее других расходятся и в случае предосудительного содержания могут производить гораздо опаснейшие последствия».

Недовольство в обществе уставом 1826 г. было столь велико, что правительство оказалось вынужденным заменить его в 1828 г. новым. И хотя он не имел уже казуистического требования об отыскании двоякого смысла в сочинениях и даже предписывал цензорам в по­добных случаях принимать за основание «явный смысл речи», эта видимая мягкость была парализована полным запретом всяких пе­чатных рассуждений о правительственной политике и государствен­ном хозяйстве. Высшей цензурной инстанцией стало Главное управление цензуры при Министерстве народного просвещения, был уч­режден Комитет цензуры иностранной, цензурными правами наде­лялись некоторые ведомства и министерства.

Помощник министра народного просвещения (с 1833 г. министр) граф С. Уваров, в чьем ведении находилась цензура, заявил в конце 1832 г. в отчете о современном состоянии образования, литературы и цензуры в России: «В нынешнем положении вещей и умов нельзя не умножать, где только можно, число „умственных плотин"». Прави­тельство предприняло меры, направленные, с одной стороны, на ук­репление лагеря официальной периодики, а с другой — на сокраще­ние числа частных изданий, особенно политических.

В 1830 г. было опубликовано положение об издании официальных ведомостей в виде опыта в шести губерниях — Астраханской, Казан­ской, Киевской, Нижегородской, Слободско-Украинской и Ярослав­ской. В них разрешалось печатать: «1. Постановления и предписания; 2. Объявления казенные; 3. Известия; 4. Объявления частные». Одна­ко издание казенных ведомостей осуществилось не сразу как из-за отсутствия в провинции кадров опытных журналистов, так и вслед­ствие плохой оснащенности большинства губернских типографий, оборудованных ручными станками, не справлявшимися даже с по­требностями местного делопроизводства.

В 1834 г. Министерство внутренних дел предложило всем губерна­торам позаботиться об усовершенствовании существующих при гу­бернских правлениях типографий в целях издания ведомостей. На эти цели ассигновались значительные средства. Например, Саратовская типография получила 5 тыс. рублей. В 1837 г., после создания необ­ходимой материальной базы, правительство приняло решение об из­дании с 1838 г. ведомостей во всех губерниях и областях, подчеркнув необходимость соблюдения ими программы, детально разработан­ной как для официальной, так и для неофициальной частей этих газет. Ведомости, выходившие в 42 губерниях, стали своего рода преградой на пути периферийных частных газет как более сильные конкуренты, финансируемые правительством. С 1838 и до конца 1840-х годов в провинции не появлялись частные газеты.

Напуганные карательными мерами некоторые издатели частных газет и журналов открыто поддержали репрессивные действия пра­вительства. В их числе оказались Ф. В. Булгарин и Н. И. Греч. После событий 14 декабря 1825 г. Булгарин стал агентом Третьего отделения тайной полиции. Газета «Северная пчела», которую он издавал с 1825 г., единственная из частных газет, удостоилась привилегии публиковать политическую информацию и тем самым обеспечила себе широкий круг читателей (до 3 тыс. подписчиков). В 1829 г. журнал Греча «Сын Отечества» слился с журналом Булгарина «Северный архив». С 1831 г. они совместно издавали «Северную пчелу» и сделались монополиста­ми в журналистике.

Разрешения на новые периодические издания с 1832 г. утвержда­лись Николаем I. В 1836 г., в соответствии с циркуляром министра просвещения, выдача таких разрешений была временно приостанов­лена, и журналисты перекупали нрава на частные издания.

В середине 1827 г. Н. А. Полевой обратился в цензурное ведом­ство с ходатайством о дозволении ему выпуска политической газе­ты «Компас». На имя Бенкендорфа поступили доносы, представляв­шие Н. Полевого в неблагоприятном свете. Их автор, Булгарин, особо подчеркивал специфику газетного издания, возможность идейного влияния на массового читателя. «Издание политической газеты, — писал он, — даже к конституционных государствах поверяется лю­дям, известным своею привязанностью к правительству... В полити­ческой газете самое молчание о предметах, могущих произвести при­ятное впечатление, и простой голый рассказ о событиях, представляющих власть в виде превратном, могут волновать умы и подавать неблагоприятные ощущения в читателях».

Неудачей завершилась и попытка А. С. Пушкина основать в 1832 г. политическую газету «Дневник» при поддержке товарища министра внутренних дел Д. Н. Блудова, знавшего поэта но совместной деятельно­сти в литературном обществе «Арзамас». По этому поводу «Молва» писала 29 июля 1832 г.: «Носятся приятные слухи, что А. С. Пушкин будет издавать в С.-Петербурге газету... Искренне радуемся и поздравляем русскую публику». Несколько позже «Молва» вновь напомнила читате­лям о «газете литературной и политической, которую, слышно он (Пуш­кин. — Авт.) получил позволение издавать», и подчеркнула исключи­тельное значение этого предприятия: «Итак, монополия гг. Булгарина и Греча, ко благу русской словесности, — пала!.. Сердечно радуемся и желаем всякого успеха новому достойнейшему конкуренту». Однако настоятельная общественная необходимость в пушкинской политиче­ской газете, так красноречиво высказанная «Молвой», и собственное стремление поэта не осуществились. 11ричины заключались как в став­ших ясными Пушкину планах Блудова превратить «Дневник» в орган Министерства внутренних дел, так и в опасениях правительства предо­ставить печатный орган поэту, вольнолюбивые взгляды которого были хорошо известны. Сбылись слова Пушкина, сказанные им в конце 1831 г. в письме к Вяземскому: «Ты пишешь о журнале: да, черта с два! кто нам разрешит журнал?.. О газете политической нечего и думать».

Кроме Пушкина и Полевого в цензуру с ходатайствами о разреше­нии частных политических газет обращались и другие литераторы. В июле 1830 г. В. Олин намеревался предпринять издание политико-ли­тературной газеты «Санкт-Петербургский курьер», а несколько по­зднее, в мае 1832 г., об издании в столице политическим газеты «Ли­сток» ходатайствовали Р. Чернявский и В. Романович. Но и зги просьбы удовлетворены не были.

Правительство, опираясь на официальную печать, внедряло в обще­ственное сознание мысль о незыблемости самодержавного строя. В 1832 г. граф С. С. Уваров провозгласил основными началами русской жизни «самодержавие, православие и народность». Патриархальная набож­ность русского крестьянства, преданность царю и Отечеству («а народ не умеет отделять Отечество от царя и видит в нем свое счастье, силу и славу») обеспечивали, согласно теории «официальной народности», стабильность государственного устройства, подтверждением чему служило то, что народ остался безучастным к декабрьским событиям 1825 г., а также противостояние России «растленному» Западу.

С целью укрепления крепостнического строя Николай I осуществил реформу управления государственными крестьянами, провел денеж­ную реформу, умножил армию чиновников, усилил уиравленческий централизм.

Однако ни карательные меры, ни «умственные плотины» не смог­ли искоренить ростков демократических идей в обществе. В 1827 г. возникло «дело братьев Критских», связанное с попыткой студентов Московского университета изложить конституционные требования в прокламации и положить ее к памятнику Минину и Пожарскому. Последовали репрессии.

Из Московского университета исключили и отдали в солдаты А. Полежаева, автора поэмы «Сашка». В 1832 г. отчислили сту­дента Белинского, автора драмы «Дмитрии Калинин». Свободолюби­вые идеи и критический настрой против рабства и насилия послужи­ли основанием для преследования студентов-сочинителей.

Московский университет стал средоточием передовой мысли. В университетской среде сформировался кружок во главе с Н. Стан­кевичем, его посещал после отчисления Белинский. Участники круж­ка Т. Грановский, К. Аксаков, М. Бакунин обсуждали груды европей­ских философов — Шеллинга, Фихте. В другом кружке — Герцена и Огарева — читали произведения западных социалистов-утопистов, говорили о путях преобразования общества. В 1834 г. Герцена и Ога­рева арестовали и отправили в ссылку.

Подозрение полиции вызывал кружок во главе с Д. Веневитиновым. В нем молодежь изучала философские труды Шеллинга, трак­товавшие искусство как высшую форму постижения мира, единство сознательного и интуитивного («Система трансцендентального идеа­лизма», 1800). Участники кружка — «любомудры» — основали свой журнал «Московский вестник» (1827-1830). Поскольку правительство в 1826 г. закрыло кафедру философии при Московском университете, кружки служили целям самообразования студенчества.

Правительство Николая 1 запрещало публичное обсуждение таких внешне- и внутриполитических событий, как французская революция 1830 г., польское освободительное восстание 1830-1831 гг., волнения крепостных крестьян, карательные экспедиции против непокорных гор­цев во главе с имамом Шамилем и др. На страже стояла цензура. Одна­ко, используя эзопов язык и разного рода ухищрения, отечественная журналистика знакомила читателей с этими событиями.

Газета «Бабочка. Дневник новостей, относящихся до просвещения и общежития»(1829-1831) В. Филимонова регулярно публиковала зарубежную культурно-хозяйственную информацию. В силу цензур­ного запрета она не могла прямо поместить известие о революцион­ных событиях июля 1830 г. во Франции, и в материалах из Парижа именовала их как «недавние» или «последние». Вооруженные вы­ступления парижан против правительства дворян-аристократов в за­щиту конституционной хартии, отречение от престола Карла X, переход власти в руки буржуазии и провозглашение королем Луи-Филиппа — все эти события имели международное значение, способствовали подъему либерально-демократических движений в европейских стра­нах. «Бабочка» описывала второстепенные факты, и все же из них читатель мог получить представление о явлении и целом. Так, в сен­тябре 1830 г. под рубрикой «Париж» «Бабочка» напечатала следую­щее: «Полиция ищет вещи, принадлежавшие герцогу Ангулемскому и утратившиеся во время последних событий...» Она рассказала о возмущении рабочих Анзенских рудокопен, которые требовали, что­бы хлеб продавали им по 2 су за фунт, «грозя присоединиться в про­тивном случае к валансьенским мятежникам», о волнениях мастеро­вых, которые успокоились после вмешательства егеря первого легиона, «доказавшего» им, «сколь ненохвально такое их поведение», о распоряжении министра внутренних дел, чтобы «граждане, ране­ные во время последних событий», пользовались бурбонскими ми­неральными водами безо всякой платы. Завуалированная политиче­ская информация, публиковавшаяся в «Бабочке», привлекала внимание современников. «Тифлисские ведомости» в 1830 г. неодно­кратно перепечатывали эту информацию со ссылкой на «Бабочку».

Оригинальный способ оповещения о революционном восстании 1830 г. в Париже избрал «Колокольчик» (1831) В. Никонова и В. Олина. Политическая информация здесь была включена в описание дамских причесок и туалетов, помещенное в разделе «Моды». Будучи извле­чено из французских журналов, оно приводилось в «Колокольчике» на французском языке и в русском переводе (две параллельные ко­лонки), причем та часть, в которой шла речь об июльской революции, имела место только в русском варианте, что подчеркивало преднаме­ренный характер ее включения.

Свое отношение к рабству, процветавшему в России, газеты выражали с помощью исторических параллелей и аналогий. Так, ста­тья в «Бабочке» «Индейцы Северной Америки» повествовала о бес­правной жизни индейцев и колонизаторской политике американско­го правительства. В ней приводились отрывки из книги Д. Теннера, американца, который прожил тридцать лет среди индейцев, от­мечалась правдивость его описаний. Впоследствии Пушкин для пере­вода в статье «Джон Теннер» избрал некоторые отрывки из книги американца, ранее переведенные Д. Сахаровым для «Бабочки».

О дикой расправе над негром рассказывалось в статье «Казнь негра», переведенной из французского журнала. «Мы сообщим нашим читате­лям пример варварства, с каким американские содержатели плантаций поступают с на рами», — предуведомлял автор, а в заключение гово­рил, что слышал доказательства необходимости рабства нефов, но «весь­ма мало расположен одобрять сии смешные и ужасные доказательства».

Попытки периодических изданий обойти цензурные запреты вы­зывали санкции, мартиролог русской прессы в рассматриваемый период значительно пополнился. Тем не менее отечественная журна­листика смогла противостоять натиску реакции, информировала чи­тателей о важнейших мировых событиях, играла активную роль-в об­щественной и культурной жизни страны.

Становление энциклопедизма в журналистике. «Торговое направление» и его оппоненты

Новым звеном в непрерывном процессе познания сущности журна­листики стала в последекабрьский период концепция печати Н. А. Поле­вого — издателя «Московского телеграфа». Он подошел к русской жур­налистике как к особому объекту исследования и попытался представить в хронологической последовательности ее движение, проверить стинность ранее высказывавшихся и современных суждений о ней.

В «Обозрении русских газет и журналов, с самого начала их до 1828 года», «Взгляде на некоторые журналы и газеты русские» и дру­гих публикациях «Московского телеграфа» Н. Полевой высказал свое мнение о назначении журнала и обязанностях журналиста. «Журнал, — писал он, — должен составлять нечто целое, полное; он должен иметь в себе душу, которую можно назвать его целью... Журналист в своем кругу должен быть колонновожатым...» Смысл и значение деятельно­сти журналиста заключаются в просвещении общества: «Он должен посвятить себя на службу пользе своих сограждан и действовать по мере своих сил, дарований, образованности и природных склонно­стей. Назначение высокое: быть органом современных успехов и спо­спешествовать благу своего отечества!» Такие понятия, как польза, благо отечества, общее мнение, раскрывались Полевым через про­светительскую функцию журнала, призванного передавать читателю «новые завоевания в области наук».

По мнению Полевого, русская периодическая печать испытывает тенденцию к разносторонности, энциклопедичности содержания. Ана­лиз современной прессы позволил Полевому сделать вывод о том, что издание с широким охватом знаний и единым взглядом на них лучше всего отвечает потребности настоящей минуты.

Тяготение периодики к энциклопедичности содержания Полевой объясняет изменением социального состава читателей. После обна­родования высочайшей грамоты дворянству начал образовываться класс средних между барином и мужиком существ. Полевой объяв­ляет целью журнала «споспешествовать к усилению деятельности просвещения», «к сближению средних состояний с европейскою образованностию». В распространении просвещения, или в росте «невещественного капитала», заинтересованы «обладатели капита­лов» и «производители капитала». Все большее число читателей, пред­ставителей «третьего сословия», проявляет интерес к энциклопеди­ческим знаниям. В осуществлении этой потребности Полевой видит высокий долг журналиста и собственное предназначение.

Попытка исторически обозреть русскую журналистику с особой остротой ставит перед ним задачи ее периодизации и классификации. При этом он не отрицает социальной детерминированности печати. «Журналистика русская, — заявляет Полевой, — была следствием общественной потребности и может означать собою периоды рус­ской литературы и народного просвещения». Однако он не следует по стопам тех своих предшественников, которые пытались устано­вить основные этапы движения журналистики в соответствии со сме­ной царствований, а стремится дать периодизацию истории прессы с учетом внутренних особенностей ее развития.

В становлении русской журналистики Полевой видит две «эпохи»: первая — от ее возникновения до «Вестника Европы» Карамзина, вторая — последующее двадцатипятилетие. Среди изданий XVIII в. он выделяет политическую газету, литературно-ученый журнал, «лег­кие литературные и сатирические журналы» и рассматривает их раз­витие с учетом издательского замысла, содержания, читательского интереса.

С «Вестника Европы», по словам Полевого, «началось более живости и дельного разнообразия в журналистике». Сама характери­стика «Вестника Европы» показывает, что Полевого интересуют типологические особенности последнего и их влияние на периодику: «Сим повременным изданием должно начать новое поколение лите­ратурных журналов русских. Карамзин положил ему блестящее на­чало. До того времени политика ограничивалась газетными извести­ями; Карамзин начал писать как европейский публицист. Словесность журнальная облекалась в старую, однообразную форму; он дал ей истинно журнальную свежесть и разнообразие».

Полевой впервые посмотрел на развитие литературы сквозь при­зму журналистики. Такой подход, по его мнению, лучше выявляет роль словесности в жизни общества: «Критическое обозрение исто­рии русской журналистики может показать постепенный ход, разные изменения нашей литературы, постепенность нашего просвещения, заслуги наших писателей гуманистов. Современное отражается ярче всего в повременных изданиях». Попытка Полевого взглянуть на пе­риодическую печать как на самостоятельный объект исследования и прежде всего с точки зрения ее внутреннего развития оказалась пло­дотворной и нашла последователей.

Одновременно с Н. Полевым об энциклопедизме в журналистике высказались Д. Веневитинов и В. Одоевский. В их представлении по­следний органически сливался с «систематичностью», под которой они подразумевали изображение частей целого в надлежащем по­рядке и в связи друг с другом. В статье «Несколько мыслей в план журнала» Веневитинов писал, что журнал, «в коем разнообразие предметов не мешало бы единству целого и представляло бы различ­ные применения одной постоянной системы», следует разделить на две части: «одна должна представлять теоретические исследования самого ума и свойств его, другую можно будет посвятить примене­нию сих же исследований к истории наук и искусств». По его мне­нию, разнообразие материалов в журнале должно сочетаться с един­ством системы, а философское, теоретическое начало служить централизующей идеей всех освещаемых в издании предметов, ибо «наука есть стремление приводить частные явления в общую тео­рию, или в систему познания».

Желание найти «общую алгебраическую формулу», «одну общую теорию», благодаря которой можно было бы привести в систему все человеческие знания, высказал Одоевский в «Парадоксах», помещен­ных в 1827 г. на страницах «Московского вестника». Он не раз говорил о тщетности деления человеческих знаний на особые науки, посколь­ку каждая из них в отдельности не дает цельного понятия о предмете. Он мечтал о таком воссоединении наук, при котором достигалось бы единство всей системы. Идеалом для него служил энциклопедизм Ломоносова.

Веневитинов, Одоевский и другие «любомудры» в своих суждениях о журналистике обратились к таким понятиям, как система, теория, пред­мет, характеризующим основы научного знания. Вместе с тем их абст­рактные заключения вызвали критические замечания современников.

Становлению энциклопедической журналистики содействовал «Теле­скоп» Н. И. Надеждина. В «Обозрении русской словесности за 1833 год» издатель признал, что «существенное назначение» журналов — «быть отголосками современного духа жизни». Надеждин высказался за четкость направления периодического издания: «Журнал должен быть либо то, либо сьо». В задуманном, но неосуществленном труде но истории русской литературы он отвел отечественной журналистике особое место. Как свидетельствует план работы, в периодизации рус­ской прессы своеобразным рубежом для него служил 1834 г. — вре­мя появления «Библиотеки для чтения» и оформления «торгового направления» в литературе.

Надеждин не прошел мимо актуальной в 1830-е годы проблемы классификации периодических изданий, предложив их разделение на две группы, существенно отличающиеся друг от друга назначением, важностью и пользою: «одни, посредством коих сами правительства сообщают свои постановления, виды и необходимые известия — жур­налы и газеты официальные; другие те, кои частными людьми сообща или отдельно издаются для распространения новых мнений, открытий, суждений но всем отраслям просвещения, — журналы и газеты учено-литературные». В свою очередь, лмтературно-ученые издания он раз­делил на «монографические» и «полиграфические» в зависимости от объема «идей и предметов», а также круга их читателей.

Надеждин считал просвещение читателя важнейшей целью современной журналистики и в этой связи особое значение придавал энциклопедическому журналу. При этом он не сводил энциклопедичность к разнообразию и занимательности изложения материала. По его мнению, журнал «должен иметь твердую и основательную тео­рию, полную и цельную систему». Это означает разносторонность содержания и заданную организацию конкретных материалов. Рассмат­риваемые в журнале предметы даются в строгой научной системе и в едином теоретическом ключе. Сама система освещения научных пред­метов, суть которой составляет универсальность, должна обеспечить неослабевающий интерес читателя к журналу, а теория — сделать из­лагаемый материал доступным для «обиходного чтения публики».

Сформулированная Надеждиным идея единства и систематично­сти знания была полемически заострена против приверженцев эмпи­ризма и нарождавшегося позитивизма.

В журналистике 1830-х годов наметилась тенденция к развле­кательности, спекулятивности, беспринципности, которую олицетво­ряли газета «Северная пчела» Булгарина и Греча и журнал «Библио­тека для чтения» Сенковского. Эта тенденция являлась, с одной стороны, порождением последекабрьской реакции, а с другой — след­ствием проникновения в журналистику буржуазных отношений.

В полемике с изданиями Булгарина, Греча, Сенковского участ­вовали Пушкин, Гоголь, Белинский, Краевский, Шевырев, с различных эстетических и социальных позиций оценивавшие «торговое на­правление» и его последствия для русской литературы и печати. Борь­ба с «литературными промышленниками» побуждала их излагать собственные взгляды на общественную роль прессы и тем самым способствовала активизации теоретической мысли в этой области.

В статье «Публика и журналист», написанной в 1830-е годы, Ф. В. Булгарин заявил от имени публики, что ее интересует только новость, а если таковой нет, ее нужно придумать: «Выдумывайте име­на и происшествия, соображая успех всякого дела с моим вкусом и образом мыслей... Представляйте мне как можно более необыкно­венного, удивительного, редкого, странного, сверхъестественного, страшного, смешного и вздорного».

Позиция О. И. Сенковского излагалась в объявленной программе «Библиотеки для чтения», согласно которой его журнал оставался совершенно чуждым духу «партий» и не принадлежал ни к какому исключительному литературному учению. Периодическое издание для редактора «Библиотеки для чтения» являлось доходным предпри­ятием, и все пути к этому были приемлемы.

«Торговое направление» осудил открывшийся в 1835 г. «Москов­ский наблюдатель», сотрудники которого, составившие в дальней­шем лагерь славянофилов (И. Киреевский, А. Хомяков) и представи­телей «официальной народности» (М. Погодин, С. Шевырев), отрицательно относились к буржуазному влиянию вообще. Проти­востояние «торговому направлению» нашло отражение в деклари­ровавшейся ими ориентации на вкусы «любителей изящного», в желании создавать «литературное мнение, которым возвысится сословие литераторов».

Н. В. Гоголь, исходя из учета читательской психологии, высказал организаторам «Московского наблюдателя» свое мнение о том, как успешнее противостоять «торговому направлению»: «Журнал наш нужно пустить как можно по дешевой цене... Этим одним только можно взять верх и сколько-нибудь оттянуть привал черни к глупой Библиотеке, которая слишком укрепила за собою читателей своею толщиною. Еще как можно более разнообразия! И подлиннее оглав­ление статей! Количеством и массою более всего поражаются люди. Да чтобы смеху, смеху, особенно при конце. Да и везде недурно на­шпиговать им листки. И главное, никак не колоть в бровь, а прямо в глаз!» Он полагал, что журнал должен иметь «один определенный тон, одно уполномоченное мнение».

С критикой представителей «торгового направления», в кото­рых он видел прежде всего могущественных конкурентов, высту­пил редактор «Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду"» А. А. Краевский.

Состояние русской периодической печати 1830-х годов всесторон­не рассмотрел В. Г. Белинский в статьях «Литературные мечтания», «Ничто о ничем, пли Отчет г. издателю „Телескопа" за последнее по­лугодие 1835 г. русской литературы», «О критике и литературных мнениях „Московского наблюдателя"», «Несколько слов о „Современ­нике"», «Вторая книжка „Современника"», опубликованных на стра­ницах «Молвы» и «Телескопа». Он не только раскрыл сущность «тор­гового направления» в журналистике, но и объяснил различные мотивы критического отношения к нему современных журналистов.

Сам факт оплаты авторского труда получает положительную оцен­ку Белинского. Он рассматривает его как необходимое явление, дик­туемое временем, несмотря на возможные отрицательные моменты. Белинский расценивает оплату труда журналиста как один из путей повышения профессионального уровня изданий и в этой связи апел­лирует к опыту европейской прессы: «Разве не деньгами английские и французские журналы достигли той высокой степени совершен­ства, на которой мы теперь видим их?» Белинский положительно от­мечает высокую оплату труда авторов, точность выхода, умение при­влекать внимание читателя, свойственные «Библиотеке для чтения». Одновременно он подчеркивает, что положительное само по себе явление может быть использовано в корыстных целях. Так, «Библи­отека для чтения», по его словам, пыталась «наделать талантов посредством денег».

В решении указанной проблемы взгляды Белинского совпали с мнениями Пушкина и Гоголя. В то же время критик осудил позицию Шевырева и других сотрудников «Московского наблюдателя», пори­цавших саму возможность купли-продажи литературного труда.

Столь же обстоятельно Белинский рассмотрел и проблему «журнал — читатель», ставшую актуальной в связи с достижением «Библиотекой для чтения» уже через год после выхода неслыханного ранее тиража — свы­ше 5 тыс. экземпляров. Изучив географию распространения издания, кри­тик сделал вывод, что «Библиотека для чтения» пользуется успехом в про­винции. Это заключение представляло большой теоретический и практический интерес, так как говорило об усилении роли в журнальном деле провинциального читателя. Вскоре издатели публично признали, что без поддержки последнего журнал не может рассчитывать на коммерче­ский успех.

Разнообразие материалов, умение учесть запросы своих читате­лей составляют, по мнению Белинского, сильную сторону «Библио­теки для чтения». Однако критик видит весьма существенный недостаток энциклопедического журнала в том, что он слишком низко наклоняется к читателю, потакает вкусам нетребовательной публики, использует «предосудительные» средства для вербовки подписчиков. Белинский делает следующий вывод из анализа ситуации в современ­ной журналистике: «...старайтесь умножить читателей: это первая и священнейшая ваша обязанность. Не пренебрегайте для этого ника­кими средствами, кроме предосудительных, наклоняйтесь до своих читателей, если они слишком малы ростом, пережевывайте им пищу, если они слишком слабы, узнайте их привычки, их слабости и, сооб­ражаясь с ними, действуйте на них». Близость к читателю, теснейший контакт с ним необходим, чтобы развивать его эстетические вкусы и воспитывать его как гражданина. Однако число подписчиков, тираж журнала — не самые главные свидетельства его ценности и успеха в обществе. «Под словом „успех", - замечает критик, - мы разумеем не число подписчиков, а нравственное влияние на публику».

Признавая насущную общественную потребность в энциклопеди­ческих изданиях, Белинский одновременно высказывает опасение, что последние могут умножить число всезнаек и верхоглядов, и предла­гает «в изданиях такого рода принять какую-нибудь систему», чтобы каждый том «представлял что-нибудь полное, целое, систематиче­ское». По его словам, необходима «тайная, невидимая система, которая бы помогала памяти и, не пугая ученостию, доставляла бы осно­вательные познания о предметах».

Возрастание роли энциклопедического журнала сказалось на судьбе альманаха, который постепенно утрачивает свою роль в ли­тературно-общественной жизни. В 1827 г. в рецензии на альманах «Северная лира» А. С. Пушкин признавал: «Альманахи сделались представителями нашей словесности. По ним со временем станут судить о ее движении».

На страницах «Телескопа» (1832 г.) был дан сопоставительный ана­лиз альманаха в России и на Западе, выявлены причины его успеха. Если в европейских литературах, но мнению анонимного автора, «аль­манахи составляют роскошь, забаву, игрушку» и служат новогодни­ми сюрпризами, то в России они — «дело немаловажное», своеоб­разная «ежегодная выставка литературы», а издателей волнует не столько «наружное изящество исполнения», сколько «внутреннее достоинство содержания».

Однако данное суждение об альманахах было высказано уже в ка­нун утраты ими былой славы. Факт охлаждения публики к литератур­ному альманаху в середине 1830-х годов признал Белинский и успех некоторых из них в конце десятилетия отнес на счет отступления от сложившихся особенностей этого типа издания (увеличение объема, преобладание прозы над стихами и пр.). Тяготение к цельности со­держания проявили «Альманах на 1838 год» и «Утренняя заря на 1839 год» В. Владиславлева. Большинство альманахов прекратили суще­ствование на нервом выпуске, исключение составили «Невский аль­манах», «Северные цветы», «Денница». Затеянный А. Смирдиным по случаю открытия книжного магазина на Невском проспекте аль­манах «Новоселье» (1833, 1834) привлек внимание читателей имена­ми лучших писателей и поэтов — Пушкина, Жуковского, Гоголя — и имел целью подготовить публику к появлению «Библиотеки для чте­ния». Будущий ее редактор Сенковский выступил с фельетоном «Большой выход у сатаны», ставшим сенсацией альманаха. Новое издание Смирдина «Сто русских литераторов» (1839), задуманное как десятитомный сборник оригинальных произведений русской словес­ности, прекратилось на третьем томе, не оправдав затрат. Белинский отметил роскошный внешний вид издания и отсутствие вкуса в под­боре авторов: «Старые писатели смешаны с новыми, гениальные с бездарными, знаменитые с неизвестными, хорошие с плохими».

В отличие от своих предшественников и современников Белинский в 1830-е годы не ограничивается рассмотрением отдельных аспектов развития журналистики, а впервые излагает стройную систему суждений о ней, включающую в себя характеристику предмета и назна­чения, содержания и структуры, природы творчества, жанров, языка и стиля, принципов редакторской работы. Он исследует специальную терминологию, определяет методы изучения периодической печати и читательской аудитории.

Белинский называет главные профессиональные черты современ­ного журналиста: «умный, ловкий, сметливый, деятельный — каче­ства, составляющие необходимые условия журналиста». Он выявля­ет отличительные признаки современного периодического издания: «Журнал должен иметь прежде всего физиономию, характер, альманачная безличность для него всего хуже. Физиономия и характер жур­нала состоят в его направлении, его мнении, его господствующем учении, которого он должен быть органом».

Молодой А. И. Герцен в 1834 г. приходит к сходным выводам в наброске программы издания, заложившей начала его журнальной теории. Он видит цель печатного органа в том, чтобы «следить за человечеством в главнейших фазах его развития, для сего возвращать­ся иногда к былому, объяснить некоторые мгновения дивной биогра­фии рода человеческого и из нее вывести собственное положение, обратить внимание на свои надежды». Слова Герцена о «строгой си­стеме», «стройности» издания, о том, что «журнал, в коем есть тре­бование на эту стройность, должен ясно определить свое profession de foi, это будет идея его», характеризовали принципы и методы дея­тельности отечественных журналистов-просветителей и демократов.

В их концепциях печати находили отражение состояние и динами­ка развития жанров журналистики. Вопрос об отличии журнала от газеты, обсуждавшийся ранее в русской периодике, Н. Полевой рас­сматривал в связи с соотношением в них информационных и анали­тических жанров: «...главное различие между газетою и таким изда­нием, которого не нужно раздавать в листах, состоит в скорости, обширности и основательности известий. Девиз газеты есть новость, девиз журнала — основательность известий». Таким образом, Поле­вой подчеркнул новостной характер газеты и аналитический характер журнала.

В энциклопедических журналах упрочили свое положение жанры критики и библиографии. Полевой заявил со страниц первого номе­ра своего издания: «...я полагаю критику одним из важнейших отделе­ний журнала — пусть только будет она умна, правдива, дельна». Сде­лав критику постоянной частью «Московского телеграфа», он утвердил ее исторические и социальные основы.

Подчеркивая рекомендательную роль библиографии, Полевой звездочками отмечал наиболее значительные произведения, предла­гаемые читателям «Московского телеграфа». Позже этот прием ис­пользовал Пушкин в «Современнике».

Самостоятельную ценность библиографии в журнале признавал П. И. Надеждин в «Телескопе»: «Библиография имеет великую важ­ность и особенно составляет одну из главнейших потребностей жур­нального обихода. Будучи изложена в систематической полноте, она представляет верную статистику современного просвещения».

Попытки свести критику к цитированию отрывков из сочинений, хва­лебным или порицающим восклицаниям, указаниям на удачные места или на мелкие погрешности теперь воспринимаются как анахронизм. Качество и метод рецензирования «Северной пчелы» являются объек­том внимания «Московского вестника» в 1828 г.: «Образ критики в „Се­верной пчеле" всего более обличает жалкую скудость ее суждений. Все рецензии лучших произведений в оной состоят в выписке некоторых отрывков, приправленной общими местами и пустыми восклицаниями, в маловажных замечаниях на слова, правильное или неправильное упот­ребление, на ошибки грамматические, на опечатки и т. п.»

Белинский сосредоточил внимание на предмете и функции жан­ров критики и библиографии. Определяя роль первой для обозначе­ния направления журнала, просвещения и образования читателей, он писал: «Критика должна составлять душу, жизнь журнала, должна быть постоянным его отделением, непрерывающеюся и не оканчива­ющеюся статьею... Без критики журнал есть образ без лица, анатоми­ческий препарат, а не живое органическое существо». Основания для выбора жанра дает рассматриваемый объект, сама социальная дей­ствительность. Не только объект, но и способ, и цель его познания и отражения играют важную роль. В критической статье необходима основательность решения общественно значимого вопроса, в рецен­зии — «простое выражение мнения о каком-нибудь литературном предмете».

Рассуждая о специфике жанров критики и библиографии, Белин­ский никогда не забывает о читателе: «Долг рецензента показать, для какого класса читателей написана та или другая книга». Особую роль в установлении контакта с последним он отводит библиографии, «этой низшей практической критике, столь необходимой, столь важной, столь полезной и для публики и для журнала». Библиография руководит вни­манием читателя, предостерегает его от покупки дурных книг, нацели­вает на хорошие. Как бы раздвигая им же определенные границы биб­лиографического жанра, он говорит об особом методе разговора с читателем a propos: «...разве по поводу плохого сочинения нельзя высказать какой-нибудь дельной мысли, разве к разбору вздорной книги нельзя привязать какого-нибудь важного суждения?»

Высказывания Белинского о критике и библиографии объективно противостояли принципам «беспристрастной», а точнее вкусовой, критики, которые проповедовала «Библиотека для чтения». Они были направлены против «позитивной», т. е. хвалебной, критики, идеи ко­торой защищали С. Шевырев и другие сотрудники «Московского наблюдателя».

Сначала Полевой, а затем Пушкин и Белинский выявляют различие между критикой и полемикой. Такая потребность возникла в нору острых журнальных столкновений второй половины 1820-х — 1830-х годов, когда полемические статьи и заметки заняли постоянное место в критических отделах и критика нередко сводилась к журнальной полемике. Н. Полевой в обращении «К читателям», помещенном в прибавлении к одному из первых номеров «Московского телегра­фа», писал: «...если допустить возражения, опровержения, замеча­ния на замечания и прочую полемическую свиту в состав журнала, ТО статья „Критика и библиография" может изменить свое направле­ние и сделаться шумным полем авторских битв».

Не отождествляя критику с полемикой, Пушкин считал необходи­мым отметить качества, которые их сближают. Он требовал, чтобы критика, как и полемика, была боевой, целеустремленной. Поэтому он не согласился с замечанием Вяземского о том, что образованный человек «не войдет в бой неравный, словесный или письменный, с противниками, которые не научились в школе общежития цене выра­жений и приличиям вежливости».

Белинский сосредоточил внимание на главных отличительных признаках критики и полемики: «Цель критики высокая — поверка фактов умозрением, и наоборот; цель полемики низшая — защита здравого смысла». Последняя не означала для него нечто второсте­пенное, малозначительное: «У нас нападают иногда на полемику, в особенности журнальную... Будь все тихо и чинно, будь везде комп­лименты и вежливости, тогда какой простор для бессовестности, шарлатанства, невежества: некому обличить, некому изречь гроз­ное слово правды!»

Одним из популярных жанров энциклопедических журналов явля­лось обозрение. В последекабрьский период рематических разновид­ностей жанра стало неизмеримо больше: журнальные, театрально-концертные, статистические и пр. Н. Полевой во «Взгляде на русскую литературу 1825 и 1826 гг.» писал: «Обозрение не есть библиографи­ческий реестр». Он признал необходимость «исторически обозреть» русскую литературу, чтобы понять закономерности ее развития: «Ог­лядываясь назад, мы соединяем настоящее с прошедшим и можем угадывать: чего ожидать можно? Должны думать о том, что делать должно?» Популярность жанра он объяснял тяготением читателей к энциклопедическим знаниям.

Над особенностями и причинами популярности жанра размышлял Надеждин в «Обозрении русской словесности за 1833 год». Он отме­чал, что «имя обозрений (Revue) становится почти собственным име­нем периодических изданий в Европе». И этот факт кажется ему сим­волическим: «обозрения» приходят на смену «зрителям» (Надеждин имеет в виду издания с такими названиями), что продиктовано изме­нениями в читательских настроениях. Читатель изменился потому, что произошли перемены в общественной жизни: все подчинено ответ­ственности, разбору, обозрению.

Распространенность литературного обозрения в прессе сопровож­далась девальвацией жанра. Первым обратил на это внимание Белин­ский. Он осуждал обозревателей за отсутствие в их выступлениях на­учности («не запасаясь дорогим лорнетом учености, даже иногда вовсе без очков грамматики и здравого смысла»), критического эле­мента («в сердечной простоте, с теплою верою, с полным убеждени­ем, что они делают дело, а не порют вздор»), конкретности и актуаль­ности («начинали свои обозрения взглядами на состояние земного шара, когда еще на нем не было людей»). Констатируя кризис в развитии жанра, он приходит к выводу о необходимости качественного об­новления обозрения в соответствии с запросами современности.

Белинский определил принципы, которыми должен руководство­ваться обозреватель, и сам принял их на вооружение. «Я хочу, — заявил он, — чтобы читатели видели, с какой точки зрения смотрю я на предмет, о котором вызвался судить, и вследствие каких причин я понимаю то или другое так, а не этак». Предмет, цель, способ отраже­ния действительности, интересы читателя он выдвинул на первый план в подходе к жанру.

С этих сторон Белинский рассматривал и жанр критической био­графии, который утвердился в энциклопедических журналах. Емкое определение жанра Белинский дал в «Литературных мечтаниях». По его словам, в критической биографии «рассматривается весь круг деятельности того или другого писателя, определяется степень его влияния на современников и потомков, разбирается дух его творений вообще, а не частные красоты или недостатки, берутся в соображе­ние обстоятельства его жизни, дабы узнать, мог ли он сделать больше того, что сделал, и объяснить, почему он делал так, а не этак; и уже по соображении всего этого решают, какое место он должен занимать в литературе и какою славою пользоваться».

Одновременно с Белинским значение биографических материалов признавал Герцен, отмечавший, что «жизнь сочинителя есть драго­ценный комментарий к его сочинениям».

Вопросы методики создания критических биографий привлекали внимание Н. Полевого. Он сочувственно цитировал слова француз­ского литератора о том, что критик должен ознакомиться не только с опубликованными творениями писателя, но и с его дневниками и перепиской: «Сообразить одни с другими все сии памятники его жиз­ни и воссоздать из них для себя живое создание!» По его мнению, необходимо всесторонне знать личную и общественную жизнь писа­теля, чтобы показать «образ поэта из его творений». При этом Поле­вой не считал описание подробностей жизни писателя самоцелью критической биографии. Обстоятельства личной и общественной жизни писателя объясняют причины, способствующие или препят­ствующие раскрытию таланта.

Полевой ориентировался в своих высказываниях на психологиче­скую критику Сент-Бева и написанные им биографии, получившие в 1830-х годах распространение не только во Франции, но и в других странах. Однако суждения русского журналиста о жанре критической биографии имели ту отличительную особенность, что не только не игнорировали причинные связи явлений и влияние на деятельность писателя общественно-исторических условий, но признавали их в ка­честве особенно важных.

В пору расцвета энциклопедического журнала широкое распростра­нение наряду с обозрением и критической биографией получила науч­но-популярная статья. «Журнальная или альманачная ученая статья, — писал Белинский, — не может изложить никакого знания во всей полно­те его, но может представить его сущность и результаты, но для этого нужно занимательное и ясное изложение и хороший язык; в чем же нет ни того, ни другого — того, поверьте, никто читать не будет». Выявляя специфику жанра, критик рассматривал в комплексе вонросы содержа­ния, языка и стиля, типа издания, читательского интереса.

Энциклопедический журнал, рассчитанный на широкий круг чи­тателей, диктовал свои требования к языку и стилю публикаций. Не случайно Н. Полевой, призывая к участию в «Московском телегра­фе» философов и историков, ставил перед ними такие условия: пусть философ говорит «улыбаясь», «историк пусть расскажет нам что-нибудь занимательное, важное, но расскажет легко и приятно».

Таким образом, в 1826-1830-е годы в типологической системе периодической печати лидерство постепенно переходит от альманаха к энциклопедическому журналу. Его назначение, структура, жанры, язык становятся объектом пристального внимания современников. Утверждающееся на русской почве «торговое направление» в жур­налистике вызывает острую полемику.

Журналы («Московский телеграф» Н. А. и К. Л. Полевых, «Телескоп» и «Молва» Н. И. Надсждина, «Московский наблюдатель» до и после прихода В. Г. Белинского, «Библиотека для чтения» О. И. Сенковского)

К концу 1830-х годов в России имелось 120 периодических изданий: 25 общего характера (политических и литературных), 43 специальных, 52 официальных и справочных. В ряду правительственных изданий появились новые журналы: с 1829 г. выходит «Журнал Министерства внутренних дел», с 1834 г. — «Журнал Министерства народного про­свещения». Правительственные учреждения и ведомства выпускали отраслевые журналы: с 1825 г. — «Горный журнал», с 1826 — «Жур­нал путей сообщения» и «Инженерные записки», с 1827 — «Военный журнал». Возникли журналы научно-литерагурною характера: в 1827 г. — «Московский вестник», в 1828 — «Атеней», в 1835 — «Московский наблюдатель», в 1832 — «Европеец», запрещенный правительством на втором номере. Литературно-общественную направленность имел пушкинский «Современник». Наибольшей популярностью среди чи­тателей пользовались энциклопедические журналы: «Московский телеграф» (1825-1834), «Телескоп» (1831-1836) и в особенности «Биб­лиотека для чтения», основанная в 1834 г.

Приступая к изданию «Московскою телеграфа», Н. А. Полевой учитывал опыт европейской периодики, традиции отечественной пе­чати и современные общественные потребности: «У нас не настало еще время для важных критических журналов, вроде английских Обо­зрений... Для журналов чисто ученого содержания, журналов но ка­кой-нибудь части наук или какому-нибудь одному особенному пред­мету также время не пришло». Он исключил возможность существования частного политического журнала: «Время политики для наших журналов еще не наступило. Публика довольствуется га­зетными известиями».

Не повторяя ни одного из существующих типов изданий, «Москов­ский телеграф» включал в себя следующие отделы, в иных сочетани­ях уже известные русской периодике: «Науки и искусства», «Словес­ность», «Библиография и критика», «Известия и Смесь», «Моды».

Некоторые журналы заимствовали эту структуру. Н. Полевой при­знавал в 1839 г.: «...почти все брали форму и манер с моего журнала, которая перешла потом в самую „Библиотеку для чтения" и нынеш­ние „Отечественные записки"». В первые полтора-два года с момен­та образования «Московский телеграф» имел научно-литературный характер, а затем стал энциклопедическим благодаря усилению об­щественно-экономической проблематики, разнообразию и попу­лярности изложения материала, интересу к практическим знаниям.

Типологическое родство «Московского телеграфа» с «Revue Encyclopedique» отмечал секретарь редакции французского журнала Э. Геро. Перечислив названные выше отделы издания Полевого, он сделал вывод: «Первая и вторая части походят на наше отделение: „За­писки и известия"... третья представляет, в меньшем объеме, наши два отделения „Разборы и библиографический бюллетень"... четвертая часть соответствует нашему отделению — ученых и литературных но­востей». В заключение своего отзыва, перепечатанного в 1827 г. «Мос­ковским телеграфом», Геро признал функциональную близость обоих изданий, которая открывала возможность французам делать «выгод­ные займы для пополнения картин сравнительного просвещения».

Структура «Московского телеграфа» соответствовала его главной це­ли, заявленной Н. Полевым в официальном прошении об издании, — «сообщение отечественной публике статей, касающихся до нашей истории, географии, статистики и словесности, которые бы иност­ранцам показывали благословенное отечество наше в истинном его виде; сообщение также всего, что любопытного найдется в лучших иностранных журналах и новейших сочинениях или что неизвестно еще на нашем языке касательно наук, искусств, художеств вообще и словесности древних и новых народов».

Просветительская по своей сути программа была обширной, разнообразной и ориентированной на популяризацию научных зна­ний. В первом отделе журнала присутствовали история, археология, география, статистика, эстетика, изящные искусства. Во втором — новейшие произведения русских иностранных писателей, переводы с арабского, китайского, английского и итальянского языков. В третьем — известия о новых русских и иностранных книгах, критические разбо­ры и обозрения. В четвертом — коммерческие известия, научные открытия, заседания ученых обществ, жизнеописания знаменитых современников. Нацеленность на новые знания и на их практическое применение нашла отражение в названии — «Московский телеграф» и в рисунке на обложке. В России телеграфа еще не существовало, на обложке журнала был изображен известный европейцам семафорный оптический телеграф в виде башни с сигнальным устройством, воз­вышающейся на скале вблизи озера.

Журнал издавался раз в две недели, каждая его книжка имела объем от четырех до пяти печатных листов. В «Московском телеграфе» принимали участие писатели, историки, археологи, физиологи, гео­графы, филологи, педагоги, в том числе П. Вяземский, С. Полторац­кий, С. Соболевский, Е. Баратынский, В. Одоевский, А. Бестужев» Марлинский, И. Киреевский, М. Максимович, П. Кеппен, А. Вельтман, А. Галахов, эпизодически Пушкин, Жуковский. В последние три года существования «Московского телеграфа» ведущую роль в нем играл брат издателя К. А. Полевой, а сам Н. А. Полевой занимался преиму­щественно драматургией и историей. Первоначальный тираж журна­ла составлял 700 экземпляров, к третьей книжке он возрос до 1200 и продолжал увеличиваться.

«Московский телеграф» выступал за преобразования отечествен­ной экономики на буржуазных началах. Общественный прогресс и благоденствие России Н. Полевой связывал с развитием промыш­ленности, капитализацией государственного хозяйства. «Промыш­ленность народная, — писал «Московский телеграф» в 1828 г., — есть единое средство поддерживать и увеличивать силу государства; она есть тот оселок, на котором можно пробовать, настало ли для того или другого государства время свободной торговли. Промыш­ленность ведет к богатству и просвещению, ибо они одно без дру­гого не существуют». Промышленный прогресс государства, по мнению издателя, органически связан с культурным. Экономиче­ское развитие страны откроет «народу достаточные способы быть сыту, одету, иметь порядочные жилища, иметь средства сбыть внут­ри государства свои произведения» и позволит «образовать, про­светить народ».

Полемизируя с М. Погодиным, который восхищался в «Молве» «русскими безграмотными мужичками», сумевшими представить на московскую Выставку российских изделий 1831 г. разные «замор­ские» хитрости, Н. Полевой отмечал, что на выставке экспонируются «плоды богатства, просвещения и образованности почтенных наших фабрикантов, заводчиков, художников и ремесленников». Важную роль в экономическом строительстве он отводил купечеству и с ним связывал успехи отечественной промышленности («О воспитании вообще и особенно купцов», «О купеческом звании»).

В журнале прозвучала идея «русизма» Н. Полевого, его мнение о мессианической роли России, «обновительницы» Европы: «Мы по­бедили Европу мечом, мы победим ее и умом: создадим свою философию, свою литературу, свою гражданственность под сению слав­ного престола великих монархов наших».

«Московский телеграф» проявил интерес к европейским событи­ям и прежде всего к буржуазной революции 1830 г. во Франции, уви­дел реализацию идеала конституционной монархии, близкого поли­тическим взглядам самого издателя, в Июльской монархии. В обзорах международной жизни говорилось об освободительном движении в Греции, латиноамериканских странах, о личности Боливара. Эти ма­териалы появлялись с цензурными купюрами, недомолвками и на­меками. В некоторых случаях политическим бурям и «ослеплению страстей Западной Европы» противопоставлялась благоденствующая монархическая Россия, что, собственно, и позволяло состояться пуб­ликациям. Именно таким образом построено «Историческое обозре­ние 1 830-го года», напечатанное в 1831 г. с обещанием продолжения, которое не появилось из-за вмешательства цензуры.

В освещении литературной жизни России и зарубежья «Москов­ский телеграф» твердо стоял на романтических позициях. Отечествен­ные писатели-романтики, такие как А. Бестужев-Марлинский, печатали произведения, которые получали высокую оценку в критических статьях самого издателя. Из иностранных авторов предпочтение отда­валось творчеству В. Гюго («О романах Виктора Гюго и вообще о новейших романах») и других французских писателей-романтиков. Буржуазная устремленность философии В. Кузена оказалась при­емлемой для издателя. Журнал объявлял В. Гюго «философом ро­мантизма», а Кузена — «романтиком в философии».

В течение первых трех лет существования «Московского телегра­фа» активную роль в нем играли П. А. Вяземский и дворянские писа­тели, велась критика «торгового направления» в литературе. К концу 1827 г. Н. Полевой разрывает отношения с прежними союзниками, из журнала уходит Вяземский. Издатель объявляет войну иисателям-«аристократам». С 1828 до начала 1831 г. он одобрительно отзывается о Булгарине и его романах, однако затем возобновляет полемику с «литературными промышленниками».

Полемика пронизывала критические статьи «Московского телегра­фа», систематически присутствовала в отделе «Смесь» под рубрикой «Журналистика», введенной в 1827 г., заполняла страницы сатири­ческого прибавления «Новый Живописец общества и литературы», появившегося в июле 1829 г. Объектом сатирических насмешек в при­бавлении являлись дворяне-тунеядцы, столичные и провинциальные чиновники — взяточники и казнокрады, литераторы-аристократы, кичащиеся своим происхождением и не приносящие пользы обществу. Полевой заявил о продолжении традиций сатирической журна­листики Новикова и использовал в «Новом Живописце» жанры и при­емы его изданий (говорящие фамилии, сатирические портреты и объявления, стихотворные пародии, диалоги, письма к издателю с характеристикой позиций журнала и т. п.).

Литературная полемика, сопровождавшая всю историю издания «Московского телеграфа», не всегда отличалась последовательно­стью, имела личностный характер, что видно на примере его отноше­ния к «Литературной газете».

Вместе с объективными причинами для полемики «Московского телеграфа» с «Литературной газетой» А. А. Дельвига существовали и субъективные, которые оказывали влияние на ее тон. В отзывах об «Истории русского народа» Полевого Пушкин критиковал автора за фактические ошибки, за «неуважение» к Карамзину и его историче­ским разысканиям. Вяземский в статье «О московских журналах» под­робно разобрал «Московский телеграф», отметив в нем «неправиль­ность языка», «зыбкость мнений», неправильность мыслей, «обезображивающую большую часть литературных суждений, в нем разглашаемых». Вместе с тем Вяземский признал, что «Московский телеграф» «в журнальном отношении все еще лучший у нас», «более прочих журналов наших отражает движения европейской умствен­ной деятельности». Вслед за этими статьями «Литературная газе­та» напечатала шутку Дельвига об историях Карамзина, С. Глинки и Н. Полевого: «У нас есть три истории — одна для гостиной, другая — для гостиницы, третья — для гостиного двора».

В выступлениях «Литературной газеты», и прежде всего Вяземско­го, Н. Полевой усмотрел «литературный аристократизм» и повел с ним борьбу на страницах «Московского телеграфа». При этом Поле­вой старался отделить Пушкина от его «знаменитых» друзей — Вя­земского и др., обрушивая основной удар на последних. Только после появления пушкинского «Послания к К. Н. Б. Ю.» в «Литературной газете» (1830 г.) Полевой открыто враждебно выступил против поэта. Он поместил в своем журнале сатиру «Утро в кабинете знатного ба­рина», в которой изобразил поэта, сочиняющего мадригал хозяину богатого дома в благодарность за приглашение к обеду.

Увидев налет светскости в критических статьях Вяземского и в заяв­лении «Литературной газеты» о том, что она издается «для немногих писателей», Полевой высказался в защиту наметившегося процесса демократизации русской журналистики. По его словам, «„Литера­турная газета" есть последнее усилие жалкого литературного аристократизма». В рассуждениях «Литературной газеты» о значении дворянства в русской истории Полевой усмотрел намек на его собственное купеческое происхождение. Немаловажную роль в по­лемике «Литературной газеты» с Полевым сыграло также его вре­менное перемирие с Булгариным и Гречем.

Задетые в критических статьях Н. Полевого журнальные кон­куренты «Московского телеграфа» обвиняли издателя в «невеже­стве», «шарлатанстве», издевались над его купеческим происхожде­нием, фиксировали погрешности в языке и стиле его статей. Собрав воедино эти высказывания, Полевой составил книгу «Особенное при­бавление к „Московскому телеграфу". Обозрение критических и антикритических статей замечаний на Московский телеграф, помещен­ных в Дамском журнале, Вестнике Европы, Сыне Отечества, Благонамеренном, Северной пчеле, Северном архиве и писанных кня­зем Шаликовым и гг. М. Дмитриевым, Булгариным, Усовым, Ертовым, А. Ф., П. Ж. К., Д. Р. К., -вым и проч.».

Главными антагонистами Н. Полевого являлись Ф. Булгарин и Н. Греч. Ведя борьбу со своим удачливым конкурентом, Булгарин не гнушался политическими доносами, в которых обвинял Н. Полевого и его журнал в распространении революционных идей, сочувствии декабристам, пропаганде материалистической философии и г. д. Ми­нистр народного просвещения С. Уваров поручил одному из чинов­ников выписать крамольные места из статей журнала и ждал удобно­го момента для принятия карательных мер. Такой случай предста­вился в 1834 г. Н. Полевой опубликовал в журнале рецензию на пьесу Н. Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла». Он критиковал художественный уровень драмы, заслужившей «много рукоплеска­ний на сцене», не подозревая, что в числе тех, кто аплодировал авто­ру верноподданнической пьесы на премьере в бенефис В.Каратыги­на, был Николай I. По приказу последнего Полевого доставили в сто­лицу в сопровождении жандарма для дачи объяснений. После возвращения в Москву он получил уведомление о запрещении «Мос­ковского телеграфа».

Попытки Полевого продолжить журналистскую работу не увенча­лись успехом: сначала в «Московском наблюдателе» и «Библиотеке для чтения», затем в «Сыне Отечества» и «Северной пчеле» — изда­ниях своих бывших антагонистов, потом в «Русском вестнике», нако­нец, в «Литературной газете», которую он возглавил в конце 1845 г., за несколько месяцев до кончины.

Просветительские идеи распространял другой энциклопедический журнал — «Телескоп», редактором которого с 1831 г. являлся профессор Московского университета по этико-филологическому отде­лению Николай Иванович Надеждин. Объявленный как «журнал со­временного просвещения», «Телескоп» имел постоянные отделы: «Науки», «Изящная словесность», «Критика», «Современные лето­писи», «Смесь». В качестве сотрудников выступали универси­тетские профессора М. Погодин, М. Павлов, А. Востоков, М. Мак­симович и др. Журнал издавался два раза в месяц (в 1834 г. еженедельно), его тираж составлял около 800 экземпляров.

В деле просвещения общества Надеждин руководящую роль отво­дил систематическому знанию и прежде всего философии и изящ­ным искусствам. Эту задачу осуществляли статьи ученых по эстети­ке, истории, филологии, юриспруденции, медицине и другим наукам, служившие целям университетского просвещения. Журнал опубли­ковал очерк об украинском философе Г. Сковороде и отрывки из его философских работ, «Письмо о философии» Максимовича с одоб­рительным издательским примечанием относительно мнения автора о важности систематизма знаний и их связей с действительностью, статью «Гофман» — первую печатную работу А. И. Герцена. Под рубрикой «Знаменитые современники» вниманию читателей пред­лагались биографические очерки о Канте, Манцони, Гегеле, Шатобриане, Петрарке, Берлиозе, Гизо, Талейране и др. Много места отво­дилось переводам из французских, немецких, английских периодических изданий — более 60 наименований, выбором которых занимался преимущественно сам Надеждин, выписывавший журна­лы и газеты для нужд университета.

В программной статье «Современное направление просвещения» Надеждин говорил о всемирном значении монархической России, которая противостоит бунтарским настроениям Запада. В этой связи «Телескоп» осуждал события 1830 г. во Франции и творчество сочув­ственно освещавших их писателей-романтиков, в особенности Гюго («Влияние революции на современных поэтов Франции», «Совре­менное состояние сатиры во Франции»). Журнал Надеждина с русо­фильских позиций рассматривал польско-литовское восстание 1830-1831 гг., находя в нем влияние идей французской революции (статья Погодина «Исторические размышления об отношениях Польши к России»). Не удивительно, что объектом критики «Телескопа» стал «Московский телеграф», защищавший романтизм и проявлявший симпатии к революционным действиям во Франции и Польше.

В критике «литературных промышленников» Булгарина и Греча и их изданий активное участие принял А. С. Пушкин, напечатавший под псевдонимом Ф. Косичкин свои фельетоны в журнале.

В высказываниях «Телескопа» о словесности и изящных искусст­вах отчетливо проявилась общественно-литературная позиция Надеждина, критическое отношение к современному романтизму и классицизму, мысль о необходимости их синтеза, его идея народно­сти искусства, воплощенная в произведениях о народном быте и оте­чественной истории. Журнал напечатал художественные произведе­ния Загоскина, Лажечникова, К. Аксакова. Из зарубежных авторов чаще других публиковались повести Бальзака.

«Телескоп» имел приложение «Молва» — «Журнал мод и ново­стей», с 1832 г. — «Газета мод и новостей».

«Молва» выходила в 1831 г. еженедельно, в 1832 г. —дважды в неделю, в 1833 г. — трижды в неделю, в 1834-1836 гг. — еженедельно; отдельной подписки на нее не было.

Касаясь явлений общественной жизни, «Молва» разоблачала злоупотребления, которыми изобиловала эпоха николаевского цар­ствования. Такова, например, заметка «Хозяин-филантроп» 1832 г., представлявшая собой диалог Теорова с Ханжеевым, который купил деревеньку и «посвятил себя делам человеколюбия». В скором вре­мени Ханжеев увеличил доход от деревеньки впятеро, так как кресть­ян с оброка «посадил на пашню» да кроме барщины заставил их по­ставлять «разные деревенские безделушки»: холст, масло, ягоды и пр. («а кто не хочет всего этого поставлять натурою, — деньгами, я не принуждаю»). Поскольку крестьяне покупали хлеб на стороне, Хан­жеев решил, что «их бедненьких в таком случае частенько могут об­манывать барышники», и велел им покупать хлеб в господских ма­газинах, причем «цену назначил среднюю сравнительно с прежними годами, когда хлеб, этот дар божий, ценили дороже, да прибавил еще безделку за время, которое бы мужички тратили, таскавшись за хле­бом на сторону», и в результате выручил за него вдвое против ры­ночных цен. В ответ на «филантропическую» исповедь помещика Ханжеева Теоров заявляет, что это «никак нельзя назвать ни челове­колюбием, ни улучшением хозяйства; варварство — настоящее тому название».

Иронический, насмешливый тон был свойствен библиографиче­ским заметкам «Молвы», публиковавшимся под рубрикой «Литера­турная хроника». Здесь вместо анализа макулатурных произведений зачастую им давалась убийственная характеристика с помощью удач­но выбранной цитаты, остроумного обыгрывания заголовка и т. п. Имели место сатирические и полемические выступления против «Се­верной пчелы» Булгарина и Греча, а также против «Московского те­леграфа» и исторических работ Н. Полевого.

Легкий фельетонный стиль, обилие полемики и отсутствие серьез­ных критических статей на литературные и научные темы отличали «Молву» 1831-1834 гг. Ситуация изменилась с публикацией в «Мол­ве» «Литературных мечтаний» В. Г. Белинского и упрочением его позиций в изданиях Надеждина.

Будучи родом из семьи сельского священника, Надеждин прошел суровую жизненную школу, упорным трудом добился общественно­го признания и сохранил на всю жизнь неприязнь к сословному нера­венству. Питая добрые чувства к терпящей нужду талантливой разно­чинной молодежи, он поддержал изгнанного из университета Белинского, взял его в качестве переводчика в свои издания. После дебюта в «Молве», вызвавшего большой общественный резонанс, положение Белинского укрепилось. В связи с отъездом Надеждина за границу с июня но декабрь 1835 г. он стал редактором «Телескопа» и «Молвы». При нем журнал начал печатать положительные отзывы о Н. Полевом, активизировал полемику с изданиями Булгарина и Гре­ча. Вместо покинувших журнал сотрудников — Шевырева, Погоди­на, И. Киреевского, Хомякова, Языкова, основавших собственное из­дание «Московский наблюдатель», в «Телескоп» пришли друзья Белинского по кружку Н. В. Станкевича — Бакунин, Боткин. В числе новых сотрудников оказались талантливые поэты, прозаики, критики А. Кольцов, К. Аксаков, П. Кудрявцев.

Белинский напечатал в «Телескопе» статьи «О русской повести и повестях Гоголя», «Стихотворения Кольцова» и др., в которых утвер­ждал идеи реализма и народности в литературе, связывая их между собой: «...если изображение жизни верно, то и народно». Эту мысль он подтверждал анализом творчества Кольцова, Гоголя.

Редакторская деятельность Белинского в «Молве» 1835 г. существен­но сказалась на отборе и качестве публикуемых материалов. Усилился ее интерес к устному народному творчеству, печатались белорусские песни, украинские загадки. Значительное место отводилось переводам лучших статей из иностранных журналов. В одном из своих номеров «Молва» поместила стихотворения Мицкевича (без указания автора, так как его имя было запрещено упоминать в печати).

Принципиальные суждения по эстетическим вопросам «Молва» высказала в связи с дискуссией вокруг театральных амплуа Мочалова и Каратыгина. Поводом к дискуссии послужила статья 1833 г. за подписью П. Щ., в которой противопоставлялись эти два актера и от­мечалось, что Каратыгин «овладел мастерски наружною, лепною частью своего искусства, постиг тайну чаровать зрение, но еще не нашел ключа к сокровенному святилищу сердца». В защиту Каратыгина выступил С. Шевырев в заметке «Об игре г. Каратыгина». Подво­дя итоги полемики в 1835 г., Белинский в статье «И мое мнение об игре г. Каратыгина» поставил вопрос шире и глубже, найдя контра­сты, подобные «Мочалов — Каратыгин», в литературе, например, «Гоголь — Марлинский». Каратыгин, по словам критика, на сцене «холоден», «натянут», «эффектен», игра его отличается «совершен­ным отсутствием чувства» и «роли надутые, неестественные, декла­маторские суть торжество его»; Мочалов же держит себя «просто», без натяжки, без «фарсов». Общий вывод критика сводился к тому, что естественность, простота, правдивость на сцене, как и в литературе, есть высшее предназначение подлинного таланта. «Где нет истины, — писал он, — там нет для меня очарования».

На страницах «Телескопа» и «Молвы» Белинский разоблачал беспринципность, меркантильность «Библиотеки для чтения», осуж­дал «светскость», аристократизм «Московского наблюдателя».

После возвращения к редакторским обязанностям Надеждин не высказал возражений против позиции молодого сотрудника, публич­но одобрил его деятельность в журнале. В первых двух номерах «Те­лескопа» на 1836 г. он опубликовал статью «Европеизм и народность в отношении к русской словесности», в которой, в частности, ото­звался о «Московском наблюдателе» как об «эхе гостиных», а о «Биб­лиотеке для чтения» — как о журнале «средней публики». Полемика с «Московским наблюдателем» стала лейтмотивом «Телескопа» и «Молвы». В 1836 г. «Молва» являлась по существу библиографиче­ским приложением к «Телескопу».

В 15-м номере «Телескопа» на 1836 г. появилось без подписи авто­ра «Философическое письмо» П. Чаадаева, участника Отечествен­ной войны, члена Северного общества декабристов. В примечании говорилось, что это перевод с французского, и давалось обещание опубликовать другие письма. В письме Чаадаев высказывал негатив­ный взгляд на прошлое России, в котором находил варварство и же­стокость. Он отрицал историческую роль России среди других госу­дарств, выражал свои симпатии к католичеству. Основанием для резких суждений философа служили .mi маты крепостничества и со­временная николаевская действительность. Этот социальный настрой письма рассмотрели власть предержащие. По личному распоряже­нию Николая 1 издания Надеждина были запрещены, Чаадаев офици­ально объявлен сумасшедшим. Надеждина выслали в Усть-Сысольск. Взгляды Чаадаева на историю отечества встретили в обществе как сочувствие, iuk и протесты. По вопросу о путях развития России вско­ре разгорелась полемика между западниками и славянофилами.

После ссылки Надеждам напечатал исторические и филологиче­ские статьи в «Записках Одесского общества любителей истории и древностей» и в «Журнале Министерства народного просвещения», являлся редактором «Журнала Министерства внутренних дел» и «Географических известий Русского географического общества». Научные разыскания Надеждина получили признание за пределами России.

Оставшийся без журнальной работы Белинский в 1838 г. пришел в «Московский наблюдатель». Объявленный как «журнал энцикло­педический», «Московский наблюдатель» имел соответствующие отделы: «Словесность русская и иностранная», «Наука», «Искусст­ва», «Биографии», «Критика и библиография», «Промышленность», «Современная летопись». Журнал организовался на паевых нача­лах, его основателями стали И. Киреевский, А. Хомяков, С. Шевырев, М. Погодин, Н. Языков, А. Кошелев и др. Редактировал издание экономист и статистик В. Андросов. Журнал издавался дважды в месяц, первая книжка его вышла в середине 1835 г. тиражом 600 эк­земпляров и быстро разошлась, так что потребовалась допечатка. Внешний вид «Московского наблюдателя» привлекал внимание чи­тателей: веленевая бумага, четкий шрифт, яркая желтая обложка, цветные картинки мод.

Общественно-литературная позиция «Московского наблюдателя» излагалась в программной статье Шевырева «Словесность и торгов­ля», которая открывала первый номер журнала. Противопоставление словесности и «литературной промышленности», выраженное в на­звании статьи, разрешалось Шевыревым однозначно: денежные от­ношения в литературе пагубны, купля-продажа литературного труда неприемлема. По его мнению, словесность превратилась в ломбард, журналы — в капиталистов. Шевырев недвусмысленно заявил, что главным представителем «торгового направления» в отечественной журналистике стала «Библиотека для чтения».

Хотя острие критики было направлено конкретно против журнала Сенковского, позиция Шевырева и «Московского наблюдателя» вы­ражала неприятие капиталистических отношений в целом, противо­поставление самобытной православной России западноевропейско­му буржуазному прогрессу. Эта мысль прозвучала в стихотворении Е. Баратынского «Последний поэт», осуждавшем железный век с его промышленными заботами, в статье В. Андросова «Производимость и живые силы», стихотворении А. Хомякова «Мечта» и др.

Критическую линию в отношении «Библиотеки для чтения» про­должил ряд выступлений Андросова. Он напечатал также несколько статей но экономическим вопросам, пропагандировавших овцевод­ство, сахароварение. Проблема пауперизма (бедности), привлекав­шая внимание Андросова, нашла отражение в публикациях зарубеж­ных авторов, в частности, в журнальном переводе статьи Сисмонди «Ирландия в 1834 году». Тема обличения «ужасного положения» народонаселения Ирландии постепенно обретала аллюзивный харак­тер в русской журналистике.

Значительное внимание «Московский наблюдатель» уделил исто­рии славян («О народах скифского племени» П. Шафарика, «О заро­дыше новой болгарской литературы» Ю. Венелина и др.). С идеями реформирования стиха и возвращения отечественной поэзии к сил­лабическому стихосложению времен Ломоносова выступил Шевырев. Критические выпады в адрес защитников охранительной теории содержал разбор Н. Павловым комедии Загоскина «Недовольные», где в числе недовольных режимом были изображены П. Чаадаев и М. Орлов.

В журнале сатиру на министра народного просвещения С. Ува­рова «На выздоровление Лукулла» напечатал А. Пушкин, эпиграмму на Ф. Булгарина— П. Вяземский. С историческими статьями высту­пил М. Погодин, несколько стихотворений опубликовал Н. Языков. Из зарубежных произведений печатались романы Жорж Занд. Некото­рые из заявленных сотрудников, в том числе В. Соллогуб, остались безучастными к изданию. Не состоялось сотрудничество Гоголя, предложенную им повесть «Нос» Шевырев посчитал «грязным» про­изведением.

Несмотря на разнообразие тематики и широкий круг авторов, «Московский наблюдатель» не утвердился как энциклопедический журнал. Сказались ориентация издания на салонную литературу, идей­ные разногласия среди участников и другие причины, отмеченные Белинским в статье «О критике и литературных мнениях Московского наблюдателя». Постепенно журнал приходил в упадок, терял читате­лей, пайщики требовали возвращения вложенных сумм и покидали его. В 1837 г. убыточный журнал взял в аренду книготорговец и ти­пографщик Н. Степанов и принял на себя издательские обязанности. Неофициальным редактором «Московского наблюдателя» по его просьбе стал В. Г. Белинский.

С его приходом обновился состав сотрудников за счет бывших участников кружка Станкевича (Бакунин, Боткин). Стихи и художе­ственная проза были представлены именами А. Кольцова, К. Аксако­ва; литературная критика — П. Кудрявцева, М. Каткова и др. Активно выступал сам Белинский: с марта 1838 по май 1839 г. он поместил в журнале 120 статей и рецензий. Среди них — рецензия «Гамлет, дра­ма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета», ставшая образцом в этом жанре театральной критики. Из зарубежных авторов предпочтение отдавалось Шекспиру и Гете.

Первый номер обновленного журнала открывался переводом «Гимназических речей» Гегеля с предисловием автора перевода Баку­нина. Тем самым «Московский наблюдатель» определил свою фило­софскую направленность, свой взгляд на теорию искусства. Идея «ири-мирения с действительностью», которую извлек Белинский из гегелевской формулы «все действительное разумно, а все разумное действительно», покоилась на признании законосообразности истори­ческого процесса, предопределенности каждой фазы истории обще­ства, а значит, и нецелесообразности попыток изменения су­ществующих порядков. В этих философских суждениях игнорировались борьба противоположностей как основа развития, диалектический под­ход к действительности. Примирительные настроения Белинского на­шли отражение в его осуждении протестующего искусства, отрицании cai ирических жанров. В творчестве Шекспира, Гете, Пушкина он це­нил объективное созерцание жизни и внутреннюю гармонию.

Весной 1839 г. Белинский оставил «Московский наблюдатель». Чи­татель не поддержал преобразованное издание, не найдя в нем обе­щанного энциклопедического разнообразия, простоты и доступно­сти изложения, занимательной беллетристики, острой литературной полемики. По договоренности с новым редактором «Отечественных записок» А. А. Краевским Белинский возглавил отдел критики и биб­лиографии в его журнале и переехал в Петербург.

«Библиотека для чтения» была заявлена в 1834 г. как «журнал сло­весности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод». Про­грамма энциклопедического журнала включала в себя следующие отделы: «Русская словесность», «Иностранная словесность», «Науки и художества», «Промышленность и сельское хозяйство», «Критика», «Литературная летопись», «Смесь». «Библиотека для чтения» выхо­дила регулярно первого числа каждого месяца, объем одного номера составлял 25-30 печатных листов. Журнал имел привлекательный вне­шний вид: отличная бумага, четкий шрифт, цветные картинки мод.

Основал «Библиотеку для чтения» известный книгоиздатель и книгопродавец, хозяин самой популярной книжной лавки в Петер­бурге А. Ф. Смирдин. Редактором журнала он пригласил Осипа Ива­новича Сенковского — университетского профессора-ориенталиста, возглавлявшего кафедры арабского и турецкого языков. Сенковский хорошо знал Восток, воочию познакомился с его культурой во время путешествий. Эрудиция, редкая работоспособность, общительность, умение заинтересовать читателя, предприимчивость помогли Сенковскому быстро освоить новое для него дело.

«Библиотека для чтения» создавалась по европейскому образцу как коммерческое предприятие. Редактор получал значительное но тем временам жалование — 15 тыс. рублей в год. помимо гонорара. Вводилась полистная оплата авторского труда — 200 рублей, а для знаменитых писателей гонорар повышался до 1000 рублей за печат­ный лист. Стихи оплачивались построчно, с учетом известности поэта. Подписная плата на журнал составляла 50 рублей ассигнациями в год. Издатель рассчитывал на то, что невысокая подписная цена позволит расширить читательскую аудиторию, и этот расчет оправ­дался. К концу третьего года «Библиотека для чтения» имела около 7 тыс. подписчиков.

«Библиотека для чтения» ориентировалась на средний класс насе­ления — чиновничество, мелкопоместное дворянство, городское ме­щанство. Ставка делалась на семейное чтение, отсюда — внимание к разнообразию материалов, занимательности изложения, учет вкусов и повседневных интересов широких кругов читателей.

Воображение читателей поразил объявленный состав сотрудников — 57 имен писателей и поэтов, весь цвет российской словесности. Пре­следуя рекламные цели, издатель платил до 1000 рублей за согласие известного пола или писателя назвать свое имя в числе будущих со­трудников.

Отдел «Русская словесность» был представлен именами В. Одо­евского, Д. Давыдова, В. Даля, А. Марлинского, Н. Кукольника, М. Загоскина, А. Тимофеева, В. Бенедиктова и др. В первые два года существования журнала в нем печатал стихи и художественную про­зу Пушкин («Пиковая дама», отрывки из «Медного всадника», «Пес­ни западных славян», сказки). В отделе «Иностранная словесность» помещались произведения Э. Сю, Бальзака. Среди жанров беллетри­стики главенствующее место занимала повесть. В этом жанре выс­тупали в журнале сам редактор («Иван и Роза»), Булгарин («Петербург­ская чухонская кухарка»), В. Ушаков («Пиюша»). Последняя повесть имела сатирическую направленность против Белинского. Художе­ственные произведения отечественных и зарубежных авторов Сен-ковский перерабатывал, приспосабливая к цензурным требованиям и вкусам обывательской аудитории. К концу десятилетия состав авто­ров изменился, после образования «Современника» Пушкина и пе­рехода «Отечественных записок» в ведение Краевского именитые писатели и поэты покинули журнал.

В отделе «Науки и художества» приоритет отдавался естествен­нонаучным, экономическим статьям иностранных авторов, в кото­рых популяризировались технические достижения. При этом редак­тор стремился придать им занимательную форму, исключая из них теоретические рассуждения и оставляя любопытные факты, полез­ные сведения. Практическую направленность имел отдел «Промыш­ленность и сельское хозяйство», где содержались разного рода сове­ты и рекомендации: но уходу за скотом, но использованию новых орудий сельского труда, по изготовлению продуктов питания и т. д. Рекламируемые блага цивилизации сулили читателю комфорт и бла­гополучное существование.

Критический отдел журнала отличался фельетонным стилем, кото­рый исключал необходимость глубокого анализа содержания и худо­жественных достоинств произведений. Взяв на себя эту функцию, Сенковский стремился позабавить читателя веселыми остротами, на­смешками по поводу отдельных эпизодов или языка рецензируемых произведений и т.п.

В «Литературной летописи» Сенковский в полной мере использо­вал изобретенную им литературную маску барона Брамбеуса, от лица которого он смешил и дурачил публику, развлекая ее анекдота­ми из жизни литераторов, мистификациями и пародиями на произве­дения современных авторов.

Отдел «Смесь» стал средоточием разнообразных сведений и любо­пытных фактов из истории, географии, метеорологии, театра и т. п. — на любой вкус, возраст, образование. От руководства но разгадыва­нию снов и рецептов чудодейственных лекарств до сенсационных эпизодов из жизни королей, полководцев и т. д. — таков диапазон «Смеси».

Все названные отделы «Библиотеки для чтения» обретали содержательное и стилистическое единство благодаря деятельному участию самого редактора. Избегая политических и острых соци­альных проблем и в то же время не скрывая неприязни к революци­онным идеям («Брамбеус и юная словесность»), Сенковский раз­влекал и одновременно просвещал публику, предлагая ей занимательное чтение и обилие полезных сведений. Читательский успех журнала пришелся на период смятения и растерянности об­щества после декабрьских потрясений 1825 г. и событий фран­цузской революции 1830 г. Спустя десятилетие читатели, оценив ка­чественный уровень обновленных «Отечественных записок» и «Современника», нашли в них отклик на запросы времени и отхлы­нули от «Библиотеки для чтения».

А. С. Пушкин — журналист и редактор («Литературная газета», «Современник»)

Об Александре Сергеевиче Пушкине написаны тысячи книг и ста­тей. Во много раз больше, чем сочинил сам поэт. И все же сказано о нем мало. «Пушкин, — но словам Белинского, — принадлежит к веч­но живущим и движущимся явлениям, не останавливающимся на той точке, на которой застала их смерть, но продолжающим развиваться в сознании общества. Каждая эпоха произносит о них свое суждение, и как бы ни верно поняла она их, но всегда оставит следующей за нею эпохе сказать что-нибудь новое и более верное, и ни одна и никогда не выскажет всего». Таков секрет неувядаемости творений Мастера. «Вечно тот же, вечно новый» — эти пушкинские слова можно, без сомнения, отнести к его собственному наследию.

Поэт откликался на самые животрепещущие вопросы современ­ности, остро чувствовал противостояние молодых сил России раб­ству и тирании, тормозившим развитие общества. Он не мог и не хотел молчать, когда попирались законы и права человека, и брался за журналистское перо, чтобы пробудить и укрепить в душах людей нравственность и милосердие.

В пушкинской публицистике документальность соседствует с причудливой фантазией, глубокие философские раздумья — с наивно-простодушными откровениями журнальной маски. Мистификация, к которой часто прибегал публицист, помогает читателю понять жиз­ненные реалии. Пушкинский гений художника слова, мыслителя и гражданина, воплотившийся в газетных и журнальных статьях, спо­собствовал в прошлом и содействует ныне возвышению престижа журналистской профессии.

Каким хотел видеть Пушкин журналиста? Об этом он недвусмыслен­но заявил в небольшой статье «Обозрение обозрений», написанной в 1831 г. и опубликованной посмертно. «Сословие журналистов, — писал он, — есть рассадник людей государственных — они знают это и, соби­раясь овладеть общим мнением, они страшатся унижать себя в глазах публики недобросовестностью, переметчивостью, корыстолюбием или наглостью. По причине великого конкурса невежество или посредствен­ность не может овладеть монополией журналов, и человек без истинно­го дарования не выдержит Tepreuve (испытания. — Авт.) издания».

Отвечая на вопрос о назначении журналистики, Пушкин в «Обо­зрении обозрений» писал, что она управляет общим мнением рус­ской публики. С этой точки зрения он рассматривал русскую перио­дику. Пушкин не признавал монопольного права «указателей общественного мнения» за официозными газетами и журналами, потому что сами эти издания не являлись голосом общественного мнения. «Спрашиваю, — писал он, — по какому праву „Северная пчела" будет управлять общим мнением русской публики; какой го­лос может иметь „Северный Меркурий"?»

Пушкин противопоставлял европейскую периодику русской и ука­зывал на качества, которых лишена последняя, — широкий спектр политических направлений, свобода мнений: «Журнал в смысле, при­нятом в Европе, есть отголосок целой партии, периодические памф­леты, издаваемые людьми, известными сведениями и талантами, име­ющие свое политическое направление, свое влияние на порядок вещей».

В согласии с признанием просветительской и нравственно-воспитательной роли журналистики находились его высказывания о свободе творчества, о правовой защищенности авторов, о цензур­ном законодательстве.

Современники обратили внимание на своеобразие пушкинской литературной критики и публицистики, на их художественную основу. В. Ф. Одоевский восхищался удивительным умением Пушкина «в не­многих словах заковать много мыслей». По словам И. В. Киреевского, Пушкин «открыл средство в критике, в простом извещении о книге быть таким же необыкновенным, таким же поэтом, как в стихах».

В статье 1822 г., впервые опубликованной в 1884 г. под заглавием «О русской прозе», Пушкин иронически комментировал прозу со­временных писателей, которые видели главную задачу в том, чтобы выразиться «поэтичнее», и насыщали свои произведения пестрыми эпитетами, надуманными сравнениями. «Но что сказать об наших писателях, — замечал Пушкин, — которые, почитая за низость изъяс­нить просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами?.. Должно бы сказать: рано поутру — а они пишут: Едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба — ах, как это все ново и свежо, разве оно лучше потому только, что длиннее». Приведя не­сколько подобных примеров, Пушкин определил основные требова­ния к прозе: «Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат».

Чутко улавливая специфику журнальной прозы, Пушкин в 1827 г. так отозвался в письме к М. П. Погодину о статьях П. А. Вяземского: «Его критика поверхностна или несправедлива, но образ его побоч­ных мыслей и их выражения резко оригинальны, он мыслит, сердит и заставляет мыслить и смеяться: важное достоинство, особенно для журналиста!» Новая свежая мысль журналиста должна побудить чи­тателя мыслить. Сатирическая направленность журналистики вызы­вала искренние симпатии поэта.

Примечательная черта пушкинской журнально-критической прозы — полемичность. Привлекает сдержанный тон его полемики, точность в передаче мыслей оппонентов. Пушкинская критика шла под девизом, сформулированным впоследствии В. Г. Белинским: «Критика не есть брань, а брань не есть критика». Пушкину импонировала боевая целеустремленная журнальная полемика. Сам Пушкин отвечал на брань и клевету журналов той неумолимой насмешкой, которая, как писал В. Одоевский, «не прощала ни одной торговой мысли... и кото­рой многие из рыцарей-промышленников, против воли, одолжены бес­смертием».

Пушкину-журналисту чужды ложный пафос, «кудрявый слог», наукообразие, вычурность письма. Журналистские труды Пушкина — произведения художника слова. Они вобрали в себя мудрость народ­ной речи, ее образность, лукавый юмор, пословицы и поговорки. «Изу­чение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка», — писал поэт. Он видел в живой речи народа истинную школу совершенствования языка сочинителя: «Вслу­шивайтесь в простонародное наречие, молодые писатели, — вы в нем можете научиться многому, чего не найдете в наших журналах».

В статьях, письмах к друзьям, редакторских заметках на полях ру­кописей Пушкин высказал свое понимание журналистики и роли журналиста в общественной жизни, определил главные требования к содержанию, языку и стилю журнальной прозы, которыми руковод­ствовался, уточняя, дополняя и развивая свои мысли, поверяя тео­рию практикой.

Первые пушкинские статьи появились на с границах журналов «Сын Отечества», «Московский телеграф», альманаха «Северные цветы». Поэт откликался на новинки отечественной и европейской словесности, определял их место и значение в литературном процессе.

В 1825 г. «Московский телеграф» напечатал небольшую статью «О г-же Сталь и о г. А. М-ве», подписанную буквами Ст. Ар., т. е. Старый Арзамасец. Поводом к выступлению Пушкина послужила статья в «Сыне Отечества» под названием «Отрывки г-жи Сталь о Финляндии. С замечаниями» за подписью А. М-в. Автором публикации был А. Муха-нов— адъютант финляндского генерал-губернатора. Муханов пере­вел отрывки из изданной во Франции и запрещенной в России книги Ставь «Десять лет изгнания», в которых высланная Наполеоном писа­тельница делилась своими впечатлениями о России, и отрицательно оценил их. С этой оценкой Пушкин не согласился.

Пушкин стремится доказать, что г-н А. М-в недобросовестно от­несся к своим обязанностям переводчика и рецензента. Он цитирует признание самого Муханова: «Пробегая снова книжку г-жи Сталь, набрел...» и курсивом подчеркивает знаменательность этих слов. Да­лее он иронически комментирует наивный довод Муханова, призван­ный подтвердить мысль о том, что Сталь свойственны «ветреное лег­комыслие», «отсутствие наблюдательности» и «пошлое пустомельство». Муханов обращает внимание на мрачные пейзажи Финляндии в книге воспоминаний Сталь. Пушкин психологически убедительно объясняет причины этого: «Из России г-жа Сталь ехала в Швецию но печальным пустыням Финляндии. В преклонных летах, удаленная от всего милого ее сердцу, семь лет гонимая деятельным

деспотизмом Наполеона, принимая мучительное участие в полити­ческом состоянии Европы, она не могла, конечно, в сие время (в осень 1812 года) сохранить ясность души, потребную для наслаждения кра­сотами природы. Не мудрено, что почернелые скалы, дремучие леса и озера наводили на нее уныние».

Муханов противопоставляет описаниям Сталь собственные или, как говорит поэт, «ставит в пример самого себя». Пушкин не приво­дит полностью этих описаний, так как уже первые строчки дают о них ясное представление, и лишь насмешливое резюме поэта намекает на «дистанцию огромного размера» между прозой г-жи Сталь и г-на А. М-ва: «„Нет! никогда, — говорит он (Муханов. — Авт.), — не забу­ду я волнения души моей, расширявшейся для вмещения столь силь­ных впечатлений. Всегда буду помнить утра... и пр." — Следует опи­сание северной природы слогом, совершенно отличным от прозы г-жи Сталь».

Пушкин подмечает логические неувязки в статье Муханова, кото­рый распространяет свои замечания о записках Сталь на все ее творчество. «Какое сношение имеют две страницы Записок с „Дельфиною", „Коринною", „Взглядом на французскую революцию" и пр.?» — резонно спрашивает поэт. Он указывает на оскорбительный характер некоторых обвинений критика и заявляет о необходимости «говори гь языком вежливым образованного человека».

Возражая Муханову, Пушкин излагает свой взгляд на творчество Сталь, на обязанности рецензента. Краткий заключительный вывод его таков: журнальная статейка г. А. М-ва — не весьма острая и весьма неприличная; уважен хочешь быть, умей других уважить.

Много общего с этой статьей в композиции и направленности имеет другая — «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова», также напечатанная в 1825 г. на страницах «Москов­ского телеграфа». При всем уважении к трудам французского исто­рика Лемонте Пушкин вынужден признать, что его предисловие к парижскому изданию басен Крылова изобилует неточностями и ошибками. В частности, Лемонте утверждает, что «владычество та­тар оставило ржавчину на русском языке». Пушкинское возражение точно, кратко, афористично: «Чуждый язык распространяется не саб­лею и пожарами, но собственным обилием и превосходством».

Пушкин опровергает слова Лемонте, будто Крылов не знает иностранных языков, кроме французского: «Крылов знает главные европейские языки и, сверх того, он, как Альфиери, пятидесяти лет выучился древнему греческому». В других странах этот факт, по словам поэта, был бы прославлен во всех журналах, «но мы в биографии славных писателей наших довольствуемся означением года их рождения и подробностями послужного списка».

Высказывания Лемонте о М. В. Ломоносове побуждают Пушкина в немногих словах глубоко и полно оценить деятельность «великого сподвижника великого Петра»: «Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник: первый углубляется в историю отечества, утверждает правила обще­ственного языка его, дает законы и образцы классического красноре­чия, с несчастным Рихманом предугадывает открытия Франклина, утверждает фабрику, сам сооружает махины, дарит художества мо­заическими произведениями и наконец открывает нам истинные источники нашего поэтического языка».

Пушкин переходит от частных вопросов к общим, от меткой характеристики творчества поэтов и прозаиков к животрепещущим проблемам развития отечественной словесности и языка. Его крат­кий экскурс в историю русского языка отличается масштабностью и диалектичностью мысли, художественным проникновением в суще­ство национальной традиции и иностранного заимствования: «Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими; судьба его была чрезвы­чайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обду­манной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величествен­ное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Про­стонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились...»

В заключение Пушкин возражает тем критикам, которые видели в баснях Крылова, «истинно народного поэта», подражание Лафонте-ну: «Некто справедливо заметил, что простодушие (naivete bonhomie) есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов».

Пушкинским разборам свойственны логическая стройность, ост­рая и яркая полемичность. Чаще всего он вступает в спор в связи с тем или иным словом, фразой оппонента и от их характеристики переходит к общей оценке высказывания. При этом он активно цитирует автора, выделяет курсивом отдельные слова, использует в скобках вопроси­тельные знаки, тем самым сразу же, в процессе цитирования, вступая в полемику. Краткое заключение подготовлено всем ходом его рассуж­дений, является концентрацией основной мысли поэта.

В 1820-е годы Пушкин проявляет себя как незаурядный памфле­тист. Одно из замечательных сатирических произведений «Вообра­жаемый разговор с Александром I» написано в тяжелые дни Михай­ловской ссылки 1824 г. и осталось в рукописи. Поводом к переводу поэта из одесской ссылки в Михайловскую послужило его письмо к приятелю, распечатанное полицией, в котором прозвучали атеисти­ческие ноты.

Никакое другое из его публицистических произведений не имеет такого личного характера, как этот «Разговор», в котором поэт и царь касаются исключительно событий жизни и творчества Пушкина. Поэт с иронией выслушивает царскую похвалу, с которой начинается бе­седа: «Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал ему: „Александр Сергеевич, вы прекрасно сочиняете стихи". Алек­сандр Пушкин поклонился бы мне с некоторым скромным замеша­тельством...» Вопросы, задаваемые царем, содержат обвинительный подтекст, на который остро реагирует поэт, отстаивая свой образ мыслей, нравственные позиции. Упрек в атеизме вызывает с его сто­роны протест против полицейского вмешательства в личную жизнь, в чем фактически признается царь: «Но вы же афей? Вот уж никуда не годится». — «Ваше величество, как можно судить человека по пись­му, писанному товарищу, можно ли школьную шутку взвешивать как преступление, а две пустые фразы судить как бы всенародную про­поведь?»

На вопрос, почему он, ладивший с Инзовым во время кишинев­ской ссылки, не смог ужиться в одесской ссылке с графом Воронцо­вым, Пушкин дает убийственную оценку последнему, которая имеет косвенное отношение к личности самого царя. При этом он исполь­зует оригинальный прием теневого портрета. Отрицая определенные черты в характере и поведении одного человека (Инзова), он изобли­чает другого (Воронцова): «Скажите, как это вы могли ужиться с Ин­зовым и не ужились с графом Воронцовым?» — «Ваше величество, генерал Инзов добрый и почтенный старик, он русский в душе, он не предпочитает первого английского шалопая всем известным и не­известным своим соотечественникам. Он уже не волочится, ему не 18 лет от роду; страсти, если и были в нем, то уж давно погасли. Он доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благо­родные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не под­вергнется заслуженной колкости, потому что он со всеми вежлив, не опрометчив, не верит вражеским пасквилям».

Общая шутливая форма беседы не означает сама но себе миролю­бия в вопросах царя, так же как и раскаяния в ответах поэта. Царь искусно ведет обвинение. Он говорит о пушкинской вольнолюбивой оде «Вольность» и оставляет без внимания предложение поэта про­читать его романтические поэмы. Финал воображаемого разговора имеет две редакции. Счастливая развязка в первой редакции («Я бы тут отпустил А. Пушкина») соответствует сказочной фабуле «Разго­вора», с первых строк («Когда б я был царь...») выдержанного в этом стиле. В новой редакции «Разговор» заканчивается решением царя сослать поэта в Сибирь, которое, хотя и написано в шутливой форме, значительно усиливает его общественное звучание. Такая развязка подготовлена логикой всей беседы и не противоречит жизненной ре­альности: «Но тут бы Пушкин разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму „Ермак" или „Кочум", разными размерами с рифмами».

В «Воображаемом разговоре с Александром I» Пушкин говорит о времени и о себе, о судьбе поэта в деспотическом государстве. Характерен сам прием воображаемого разговора — счастливая твор­ческая находка Пушкина.

Новые грани пушкинского сатирического таланта раскрылись в памфлете «Отрывок из литературных летописей», написанном в свя­зи с доносом редактора «Вестника Европы» М. Т. Каченовского на редактора «Московского телеграфа» Н. А. Полевого и опубликован­ном в альманахе А. А. Дельвига «Северные цветы на 1830 год». Пер­вые пушкинские памфлеты отличались злободневностью, такими оригинальными приемами, как воображаемый разговор, теневой портрет, перечень трудов литературной посредственности без всяко­го комментария и пр.

Важный этап журналистской деятельности Пушкина связан с «Литературной газетой», которую издавал А. А. Дельвиг. В ней со­трудничали П. А. Вяземский, П. А. Катенин, Сомов. Во время отсут­ствия Дельвига непосредственное участие в редактировании первых номеров «Литературной газеты» (с 3-го по 12-й на 1830 г.) принимал Пушкин. Газета Дельвига и Пушкина познакомила читателей с про­зой и стихами лучших отечественных и зарубежных писателей. В них отчетливо выступала тенденция к основательной разработке характе­ров, к правдивости и народности. В «Литературной газете» были опубликованы отрывки из VIII главы «Евгения Онегина» и очерка «Путешествие в Арзрум» («Военная Грузинская дорога») Пушки­на, повестей «Учитель» и «Успех посольства» Гоголя, произведений А. Погорельского «Монастырка», П. Яковлева «Удивительный человек», а из зарубежных авторов — сочинения В. Скотта («Сокрови­ще»), Манцони (введение к роману «Обрученные») и др.

Существенное значение для выявления общественной позиции «Литературной газеты» имела опубликованная в первом номере без заголовка и без подписи пушкинская библиографическая заметка о «Некрологии генерала от кавалерии Н. Н. Раевского». В десятистроч­ном известии о выходе новой книги Пушкин с искренней симпатией отозвался о ее авторе: «Сие сжатое обозрение, писанное, как нам кажется, человеком, сведущем в военном деле, отличается благород­ною теплотою слога и чувств».

Фамилию автора изданной анонимно «Некрологии» Пушкин знал, но не мог объявить читателям. Прославленный участник Отечествен­ной войны 1812 г. генерал-майор М. Орлов, названный Пушкиным среди имен близких ему декабристов сразу после восстания, был из­вестен как один из руководителей Союза благоденствия и, хотя избе­жал Сибири, находился под надзором полиции в собственном калуж­ском имении. Свою книгу он посвятил герою войны 1812 г. генералу от кавалерии Николаю Николаевичу Раевскому, с семьей которого дружил Пушкин. Дочь генерала Раевского Екатерина вышла замуж за Орлова. Другая дочь Мария, вышедшая замуж за Сергея Волконско­го, сосланного в числе других заговорщиков на каторгу, отправилась вслед за ним в Сибирь. Оставленный на попечение родных маленький сын Марии скончался, скорбную надпись на его могиле составил Пушкин.

Доброжелательный отзыв о «Некрологии» Пушкин завершил упре­ком в адрес ее автора: «С удивлением заметили мы непонятное упуще­ние со стороны неизвестного некролога: он не упомянул о двух отро­ках, приведенных отцом на поля сражений в кровавом 1812-м году!.. Отечество того не забыло». Поэт имел в виду сражение при Дашковке 11 июля 1812 г., в котором Раевский участвовал вместе с сыновьями — одиннадцати и шестнадцати лет. После событий на Сенатской площади сыновей Раевского арестовали, но вскоре освободили.

Пушкинская заметка о «Некрологии» касалась памятных имен и событий Отечественной войны 1812 г. и декабрьского восстания 1825 г. Заключительные слова «Отечество того не забыло» звучали в этой связи символически. Мария Волконская получила в Сибири номер «Литературной газеты» с пушкинской статьей, и ее слова о «Некро­логии» в ответном письме оказались созвучны с пушкинскими.

Небольшая заметка Пушкина о «Некрологии генерала от кавале­рии Н. Н. Раевского» в нервом номере «Литературной газеты» за­веряла читателей, что двенадцатый и двадцать пятый годы получат

освещение на страницах нового издания. Подтверждением служили опубликованные в «Литературной газете» произведения: ссыльных декабристов А. Бестужева и А. Одоевского, отважных защитников отечества Ф. Глинки и Д. Давыдова, пушкинское стихотворение «Арион» («Я гимны прежние пою...»). Однако замысел поэта не мог реа­лизоваться полностью. В «Литературной газете» он сотрудничал око­ло года. Прежнюю идею Пушкин возродил на страницах созданного им журнала «Современник».

В «Литературной газете» пушкинские статьи публиковались в отделах «Смесь» и «Библиография», чаще всего без подписи и без заглавия, и являлись откликом на животрепещущие факты литератур­ной жизни. Их примечательная особенность — частое обращение к первоисточнику — с тем чтобы процитировать и одобрить свежую, оригинальную мысль того или иного автора. В отклике на альманах «Денница» он относит к числу замечательнейших «Обозрение рус­ской словесности 1829 года» И. Киреевского, цитирует и комменти­рует его суждения о писателях, цитаты составляют большую часть его заметок О «Карелии» Ф. Глинки, о стихотворениях Делорма.

В других случаях цитата необходима Пушкину, чтобы показать абсурдность, несуразность публичного высказывания, нелогичность доводов его автора. В заметке «Г-н Раич счел за нужное отвечать...» Пушкин полностью процитировал заявление Раича. Гот, отвечая оп­понентам, напечатал в «Галатее» список своих сочинений, до смеш­ного малый, и выразил удивление: где критики нашли у него «вялость воображения», «щепетильную жеманность чувств», «недостаток во­ображения»? Пушкин в «Литературной газете» воспроизвел этот ре-естр и признал неоспоримость возражений Раича.

В «Литературной газете)» проявились особенности пушкинской журнальной статьи: экономность словесных средств, логически безуп­речная выстроенноеть сюжета, многофункциональность цитирования источника. Вывод, как правило, касался, нередко в иносказательной форме, проблем нравственности, норм общественного поведения, профессиональной этики журналиста. В заключительной фразе зву­чала раскрывающая смысл всей статьи остроумная сентенция, не­редко подкрепленная цитатой из басни или притчи.

В газете Дельвига Пушкин впервые разоблачил литератора и журналиста Булгарина как агента Третьего отделения тайной поли­ции. Поляк по происхождению, Булгарин получил в Ревеле военное образование. Во время войны Наполеона с Испанией Булгарин сра­жался на стороне французов и даже заслужил орден Почетного Леги­она. Как свидетельствовали современники, в кампании 1812 г. он участвовал в стане неприятеля. эти факты биографии Булгарина Пушкин обыграл в своих памфлетах и фельетонах.

В 1820-е годы Булгарин объявился в Петербурге с намерением издавать журнал, утвердиться в литературных кругах. С 1822 г. он редакти­ровал журнал истории, статистики и путешествий под названием «Северный архив». В столице он сблизился с известными писателя­ми, в частности с Грибоедовым, дружбой с которым похвалялся всю жизнь. Вслед за событиями на Сенатской площади Булгарин открыто поддержал карательные меры правительства и сделался тайным аген­том Третьего отделения. Газета «Северная пчела», которую он изда­вал с 1825 г., удостоилась привилегии публиковать политическую ин­формацию и тем самым обеспечила себе широкий круг читателей.

Другом и союзником Булгарина стал Греч — издатель журнала «Сын Отечества». Общественная позиция Греча, журнал которого до восстания декабристов относился к числу либеральных и будущие участники заговора в нем активно сотрудничали, после известных событий претерпела существенные изменения. В 1829 г. журнал Гре­ча «Сын Отечества» слился с «Северным архивом» Булгарина, а с 1831 г. они совместно издавали «Северную пчелу». Греч и Булгарин, став монополистами в журналистике, «вкупе и влюбе» (А. Пушкин) преследовали неугодных им литераторов.

В 1829 г. Булгарин опубликовал роман «Иван Выжигин». Персонажи этого и других авантюрных произведений Булгарина — мелкие плуты и разбойники, которых в конце концов настигает возмездие. В. Г. Белин­ский с насмешкой констатировал, что характеры этих героев написаны у них на лбу: Зарезины, Вороватины и пр. По поводу его историческо­го романа «Дмитрий Самозванец» Белинский едко заметил: «Кто мас­тер изображать мелких плутов и мошенников, тот не берись за изобра­жение крупных злодеев». В своем романе устами Шуйского Булгарин объявлял казни залогом спокойного царствования, расписываясь геы самым в верноподданнических чувствах к Николаю I.

Вокруг этого произведения началась полемика между «Литератур­ной газетой» и «Северной пчелой». В анонимной рецензии 1830 г. Дельвиг дал объективную оценку псевдоисторическому роману Бул­гарина. Тот решил, что автор рецензии — Пушкин, и напечатал в «Се­верной пчеле» пасквильную заметку о некоем французе, который более ревностно служит Бахусу и Плутусу, чем музам. Когда же в печати появилась седьмая глава «Евгения Онегина», Булгарин про­возгласил «совершенное падение» пушкинского таланта. Он дал по­нять к тому же, что Пушкин заимствовал некоторые описания мос­ковской жизни из «Ивана Выжнгина».

В № 20 «Литературной газеты» на 1830 г. Булгарину ответили Дель­виг и Пушкин. Дельвиг отмел клевету Булгарина о якобы имевшем место плагиате, напомнив, что описание Москвы из седьмой главы «Евгения Онегина» было опубликовано в «Северной пчеле» за год до появления «Пиана Выжигина». Пушкин напечатал свой памфлет «О записках Видока».

Поэт использует форму библиографической заметки, чтобы изве­стить читателей об изданных во Франции записках начальника поли­цейского отряда, а до того уголовного преступника Видока. Однако пушкинское выступление — это не столько библиографическая замет­ка о новой книге, сколько памфлет, в котором раскрывается истинное лицо Булгарина. Разоблачение последнего как полицейского сыщика в литературе и журналистике — гражданский подвиг Пушкина.

Современники, знавшие биографию Булгарина, смогли без труда разглядеть его под личиной Видока. В прошлом солдат, осужденный за измену и воровство, Видок после отбытия наказания предложил свои услуги парижской полиции в качестве сыщика, дослужился до начальника полицейского отряда и, выйдя в отставку, стал сочинять мемуары. Пушкин раскрывает одну за другой отрицательные черты морального облика Впдока и добивается большой напряженности сюжета, предполагая активное участие читателя в узнавании биогра­фии Булгарина. Перед нами портрет доносчика, предателя отечества.

«Представьте себе, — пишет Пушкин, — человека без имени и пристанища, живущего ежедневными донесениями... отъявленного плута, столь же бесстыдного, как и гнусного, и потом вообразите себе, если можете, что должны быть нравственные сочинения такого человека». Пушкин показывает деградацию личности, утратившей нравственные и патриотические чувства: «Видок в своих записках именует себя патриотом, коренным французом (un bon Frangais), как будто Видок может иметь какое-нибудь отечество! Он уверяет, что служил в военной службе, и как ему не только дозволено, но и пред­писано всячески переодеваться, то и щеголяет орденом Почетного Легиона, возбуждая в кофейнях негодование честных бедняков, со­стоящих на половинном жалованье (officiers a la demisolde). Он нагло хвастается дружбою умерших известных людей, находившихся в сно­шении с ним... Он приходит в бешенство, читая неблагосклонный от­зыв журналистов о его слоге (слог г-на Видока!). Он при сем случае пишет на своих врагов доносы, обвиняет их в безнравственности и вольнодумстве». Почти одновременно с памфлетом Пушкин сочи­нил эпиграмму «Не то беда, что ты поляк», в которой имя Видока соединил с именем Фиглярина, т. е. Булгарина. Таким образом, смысл пушкинского памфлета стал очевиден не только искушенным в поле­мических журнальных схватках читателям.

Пушкинский памфлет произвел на современников огромное впе­чатление. Правительство немедленно взяло под защиту Булгарина, запретив упоминание в печати имени Видока и даже продажу его портретов. Публикация памфлета не могла не усилить насторожен­ного отношения цензуры к газете Дельвига. Процитированное газе­той на французском языке четверостишие Казимира Делавиня для памятника жертвам июльской революции 1830 г. в Париже стало по­водом к вызову Дельвига в Третье отделение. Бенкендорф принял Дельвига сурово, обвинил в якобинстве, пригрозил Сибирью. Выход «Литературной газеты» был приостановлен 19 ноября 1830 г., а в ян­варе 183 1 1. неожиданно скончался ее редактор. Хотя непосредствен­ной причиной являлась простуда, современники, по словам цензора А.Никитенко, обвиняли в ранней кончине Дельвига шефа жандармов. Только благодаря заступничеству товарища министра внутренних дел Блудова издание возобновилось, но уже под редакторством Сомова. «Литературная газета» в 1831 г. заполнилась произведениями мало­известных сочинителей, Пушкин и Вяземский постепенно отошли от нее. В том же году газета прекратила существование.

Ареной новых пушкинских сатирических разоблачений Булгарина стал журнал Н. И. Надеждпна «Телескоп». Этому предшествовали некоторые события.

В 1831 г. Булгарин опубликовал продолжение романа о Выжигиных под названием «Петр Иванович Выжигин». Бульварный московский литератор А. Орлов, используя коммерческий успех булгаринских произведений, стал издавать свои романы о Выжигиных. Гак по­явились «Хлыновские степняки Игнат и Сидор, или Дети Ивана Вы­жигина», затем «Хлыновские свадьбы Игната и Сидора, детей Ивана Выжигина» и в заключение — «Смерть Ивана Выжигина».

Издатель «Телескопа» Надеждин поместил в своем журнале критическую статью, в которой не без умысла разобрал всех Выжи­гиных — и Булгарина, и Орлова. В защиту своего друга немедленно выступил Греч на страницах «Сына Отечества». Он счел оскорби­тельным для Булгарина объединение его романов с «глупейшими книжонками» Орлова и бросил упрек в адрес всех критиков Булгари­на, заявив, что у последнего «в одном мизинце более ума и таланта, нежели во многих головах рецензентов».

Вслед за этим в «Телескопе» появился фельетон «Торжество друж­бы, или Оправданный Александр Анфимович Орлов». Под ним стоял пушкинский псевдоним — Феофилакт Косичкин.

В основе конфликта фельетона лежит несоответствие между писа­тельской посредственностью Булгарина и его претензиями на главенствующую роль в русской словесности. Пушкин как будто не видит тгого контраста и в то же время постоянно углубляет его, дока­зывая равновеликость талантов Булгарина, его друга Греча и «счаст­ливого соперника Булгарина» Орлова. От имени Феофилакта Косич-кина он берет на себя обязанности защитника как Орлова, так и Булгарина с Гречем, превращая защиту в их разоблачение.

«Посреди полемики, раздирающей бедную нашу словесность, П. П. Греч и Ф. В. Булгарин более десяти лег подают утешительный пример согласия, основанного на взаимном уважении, сходстве душ и замятий гражданских и литературных» — так начинается фельетон. Уже в первых строчках, указывая на гражданские занятия Булгарина и Гре­ча, Пушкин намекает на деятельность обоих как доносчиков. Далее он говорит о «памятниках» сего «назидательного союза», перечисляя фак­ты восхвалений Булгариным и Гречем друг друга в печати, которые были хорошо известны современникам. Друзья послужили прототи­пами персонажей крыловской басни «Кукушка и петух» (1834).

Пушкин обращает внимание на слова Греча: «две глупейшие (глупейшие!) вышедшие в Москве (да, в Москве) книжонки», «сочи­ненные каким-то А. Орловым», и использует их как повод для обсто­ятельного сравнения талантов Булгарина и Орлова. «Беспристрастие требует, — пишет он, — чтоб мы указали сторону, с коей Фаддей Венедиктович берет неоспоримое преимущество над своим счастли­вым соперником: разумею нравственную цель его сочинений. В са­мом деле, любезные слушатели, что может быть нравственнее сочи­нений г. Булгарина? Из них мы ясно узнаем: сколь не похвально лгать, красть, предаваться пьянству, картежной игре и тому под. Г-н Булга­рин наказует лица разными затейливыми именами: убийца назван у него Ножевым, взяточник — Взяткиным, дурак — Глаздуриным и проч. Историческая точность одна не дозволила ему назвать Бориса Годунова Хлопоухиным, Димитрия Самозванца Каторжниковым, а Марину Мнишек — княжною Шлюхиной; зато и лица сии представле­ны несколько бледно».

В сатирических целях пол приводи г сравнительный перечень тру­дов Булгарина и Орлова. Перечислив романы Булгарина, Пушкин за­мечает, чю это «не что иное, как „Выжигин" в различных изменени­ях». Он иронически противопоставляет им труды Орлова, более «разнообразного» писателя: «Встреча Чумы с Холерою», «Сокол был бы сокол, да курица его съела, или Бежавшая жена», «Живые обмо­роки», «Погребение купца» и проч.

Устанавливая черты сходства и различия у обоих «гениев», Пушкин остроумно пользуется теневым портретом для характеристики лично­сти Булгарина. Он называет «вспомогательные средства», которые не употреблял Орлов для создания себе славы, намекая тем самым на недостойные приемы Булгарина: «Он не задавал обедов иностранным литераторам, не знающим русского языка, дабы за свою хлеб-соль по­лучить местечко в их дорожных записках. Он не хвалил самого себя в журналах, им самим издаваемых. Он не заманивал унизительными ла­скательствами и пышными обещаниями подписчиков и покупателей». Чтобы у читателей не осталось сомнений, кому адресованы эти обви­нения, поэт, называя факты «оборотливости» Булгарина, напоминает, что задолго до появления «Ивана Выжигина» издания Греча и Булгари­на расхвалили роман. А французский писатель Ансело, в честь которо­го устраивали обед Булгарин и Греч, назвал еще не изданную книгу «лучшим из русских романов».

Таким образом, объявив себя «защитником» Булгарина и «дру­гом» Орлова, Пушкин саркастически охарактеризовал «сии два бли­стательные солнца нашей словесности».

Вслед за появлением пушкинского фельетона Греч вновь высту­пил в защиту Булгарина. и тогда поэт напечатал в «Телескопе» второй фельетон — «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем». В названии фельетона Пушкин цитирует слова Греча. От имени Ф. Косичкина Пушкин объявил читателям, что написал роман «Настоя­щий Выжигин, историко-нравственно-сатирический роман XIX ве­ка», который будет опубликован или останется в рукописи, «смотря по обстоятельствам». «Настоящий Выжигин» гротескно воспроизво­дил в восемнадцати главах биографию Булгарина: «Глава I. Рождение Выжигина в кудлашкиной конуре. Воспитание ради Христа. Глава II. Первый пасквиль Выжигина. Гарнизон. Глава III. Драка в кабаке. Ваше благородие! Дайте опохмелиться! Глава IV. Дружба с Евсеем. Фризо­вая шинель. Кража. Бегство. Глава V. Ubi bene, ibi patria. Глава VI. Московский пожар. Выжигин грабит Москву. Глава VII. Выжигин пе­ребегает. Глава VIII. Выжигин без куска хлеба. Выжигин-ябедник, Выжигин-торгаш. Глава IX. Выжигин-игрок. Выжигин и отставной квар­тальный. Глава X. Встреча Выжигина с Высухиным. Глава XI. Веселая компания. Курьезный куплет и письмо-аноним к знатной особе. Гла­ва XII. Танта. Выжигин попадается в дураки. Глава XIII. Свадьба Вы­жигина. Бедный племянничек! Ай да дядюшка! Глава XIV. Господин и госпожа Выжигины покупают на трудовые денежки деревню и с благодарностью объявляют о том почтенной публике. Глава XV. Семей­ные неприятности. Выжигин ищет утешения в беседе муз и пишет пасквили и доносы. Глава XVI. Видок, или Маску долой! Глава XVII. Выжигин раскаивается и делается порядочным человеком. Глава XV111 и последняя. Мышь в сыре».

Построение фельетона на скандальных биографических фактах имеет пародийную цель. Пушкин высмеивает манеру письма Булгарина-фельетониста. Кроме уже раскрытых ранее эпизодов из жизни Булгарина Пушкин указывает на новые. Так, в названиях третьей и четвертой глав он имеет в виду то обстоятельство, что Булгарин, бу­дучи уволен в Ревеле от службы, пропив последние деньги, украл у слуги офицера шинель. Тринадцатая глава намекает на ходившие в обществе слухи о доносе, который Булгарин послал на своего пле­мянника, обвинив его в связях с декабристами.

В своих фельетонах Пушкин завершил углубленную психологиче­скую характеристику личности Булгарина, показал сущность его ли­тературных произведений и полицейскую деятельность в литературе, разоблачил возглавлявшуюся им официозную прессу. Под пером Пушкина Булгарин сделался литературным типом, олицетворением корыстолюбия и доносительства. В 1840-е годы образ журналиста-взяточника Задарина, прототипом которого служил Булгарин, при­сутствовал в водевиле Ф. А. Кони «Петербургские квартиры», в пьесе Н. А. Некрасова «Утро в редакции».

Особо следует сказать о знаменитом пушкинском псевдониме Феофилакт Косичкин. Это своего рода литературная маска, роль ко­торой необычайно велика в русской журналистике. После создания образа Феофилакта Косичкина начинают появляются одна за другой сатирические образы-маски, вплоть до Козьмы Пруткова.

Выбор печатного органа имел для Пушкина принципиальное зна­чение. Наиболее плодотворная журналистская деятельность его при­ходилась на те периоды, когда он находил близкие но духу издания. В противном случае поэт, несмотря на выгодные условия, отказывался от сотрудничества. Он покинул «Московский вестник» М. Погодина, когда убедился, что журнал «любомудров» не отвечает его собствен­ным устремлениям, перестал поддерживать коммерческое издание О. Сенковско1 о «Библиотека для чтения».

После активной работы в «Литературной газете» Пушкин-публи­цист временно умолкает. С 1832 но 1836 г. он напечатал лишь одну небольшую критическую заметку о сочинениях П.Катенина. Поэт настойчиво добивался разрешения на собственное издание. Он наме­ревался противопоставить «торговому направлению» в журналисти­ке новый тип издания с особой организацией, структурой, тематикой и проблематикой. Им стал «Современник».

Когда в начале января 1836 г. Пушкин получил официальное разрешение на издание «Современника», видимой активности в при­влечении сотрудников он не проявил, так как состав возможных уча­стников выявился раньше. Еще в 1831 г. поэт писал П. А. Вяземскому: «По газетам видел я, что Тургенев к тебе отправился в Москву; не приедешь ли с ним назад? Это было бы славно... Мы бы что-нибудь и затеяли вроде альманаха, и Тургенева порастрепали бы». Здесь же названы имена Жуковского и Плетнева.

Всего в «Современнике» приняли участие более двух десятков авторов, однако круг претендентов был гораздо шире. Не вышли в свет стихи барона Е. Розена и князя П. Шаликова, исторические статьи М. Погодина. Осталось без ответа предложение Розена написать ста­тью о Кукольнике. Иные из литераторов, приглашенные Пушкиным, не смогли исполнить его просьбы. Ссыльный поэт Кюхельбекер от­правил в «Современник» рукопись статьи «Поэзия и проза», кото­рую перехватили, и она не дошла до редактора. Пушкин просил М. Щепкина и П. Нащокина написать воспоминания для журнала.

Среди сотрудников «Современника» были такие известные лица, как П. Козловский — дипломат, популяризатор естественных наук; Д. Давыдов — герой Отечественной войны 1812 г., поэт. Появились и новые имена: Гоголь, Н. Дурова, Кольцов, Тютчев. Эти писатели и поэты обратили на себя внимание Белинского, указавшего на их не­сомненный талант.

Редактируя поступавшие сочинения, Пушкин заботился об их соответствии духу и стилю журнала. Из записок Н. А. Дуровой, «ка­валерист-девицы», которая, переодевшись в мужское платье, воевала в 1812 г., он исключил хвалебную тираду в адрес императора Алек­сандра I. В письмах к ней поэт советовал добиваться простоты стиля: «Что касается до слога, то чем он проще, тем будет лучше». Он пред­ложил отказаться от первоначального названия ее сочинения. «За­писки амазонки», по его словам, «как-то слишком изысканно, манер­но, напоминает немецкие романы». «Записки Н. А. Дуровой» — «просто, искренне и благородно».

Можно говорить о влиянии Пушкина на молодого Н. В. Гоголя. Впоследствии Гоголь вспоминал в письме к Плетневу: «Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою. Что скажет он, чему посмеет­ся, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое, вот что меня только занимало и одушевляло мои силы».

В первых четырех томах «Современника» насчитывается около двух десятков редакторских примечаний, предисловий и послесловий. Само их количество говорит о том, что это не случайное явление, а один из важных ai p и бутов редакторской работы Пушкина. С его доб­рожелательным отзывом появились в журнале «Записки Н. А. Дуро­вой», «Долина Ажитугай» Казы-Гирея, повесть Гоголя «Нос».

В период издания «Современника» поэт написал свыше сотни пи­сем, и почти половина из них имела отношение к журналу. Последнее его письмо адресовано детской писательнице А. Ишимовой. В день дуэли Пушкин просил ее сделать перевод из Барри Корнуолла для журнала и давал рекомендации. Накануне дуэли он торопил П. Коз­ловского с написанием обещанной статьи о теории паровых машин. По свидетельству книгопродавца И. Лисенкова, Пушкин ходил в книж­ные лавки, чтобы отобрать произведения для библиографического отдела журнала. Он внимательно вычитывал корректуры статей, вел переговоры с цензурой.

О цензоре «Современника» А. Никитенко сделал следующую за­пись в своем дневнике: «Цензором нового журнала попечитель назна­чил А. А. Крылова, самого трусливого, а следовательно, и самого стро­гого из нашей братии». Спустя три месяца Никитенко записал: «Пушкина жестоко жмет цензура. Он жаловался на Крылова и просил себе другого цензора, в подмогу первому. Ему назначили Гаевского. Пушкин раскаивается, но поздно. Гаевский до того напуган гауптвах­той, на которой просидел восемь дней, что теперь сомневается, можно ли пропустить в печать известие вроде того, что такой-то король скон­чался». Положение Пушкина-редактора осложнялось еще и тем, что к нему враждебно относились министр просвещения С. Уваров и пред­седатель Петербургского цензурного комитета М. Дондуков-Корсаков. Поэт сочинил на одного сатиру, на другого эпиграмму.

Ряд произведений, предназначавшихся для «Современника», были запрещены полностью: статья «Александр Радищев» Пушкина, «Пе­тербург и Москва» Гоголя, «Записка о древней и новой России» Ка­рамзина, «Два демона» Тютчева, переводной очерк «Применение системы Галля и Лафатера к изображениям пяти участников покуше­ния на жизнь Луи Филиппа в 1835 г». Цензурные сокращения претер­пели статьи Д. Давыдова «Занятие Дрездена», «О партизанской вой­не». В статье «Занятие Дрездена» Давыдов рассказывал о заключительном этапе Отечественной войны, когда некоторые гене­ралы, желая во что бы то ни стало прославиться, делали ставку на кровопролитные сражения и готовили победные реляции. Узнав от Пушкина о бесчинстве цензуры, Давыдов не без горечи шутил: «Эскадрон мой, как ты говоришь, опрокинутый, растрепанный и из­рубленный саблею цензуры, прошу тебя привести в порядок: убитых

похоронить, раненых отдать в лазарет, а с остальным числом всадни­ков — ура! и снова в атаку на военно-цензурный комитет. Как я делы­вал в настоящих битвах, — унывать грешно солдату — унывать греш­но солдату — надо или лопнуть, или врубиться в паршивую колонну цензуры».

Статья А. Тургенева «Париж» появилась в нервом номере «Совре­менника» после настоятельных хлопот редактора. «Но бедный Турге­нев! — жаловался Пушкин в марте 1836 г. Вяземскому, — все полити­ческие комеражи его остановлены. Даже имя Фиески и всех министров вымараны». Некоторые обличительные эпизоды из пове­сти Гоголя «Нос» остались неизвестными читателям. С купюрами вышли статья М. Погодина «Прогулка по Москве», стихотворение Тютчева «Не то, что мните вы, природа...». Пострадали произведения Пушкина, в том числе «Родословная моего героя». Из статьи «Мне­ние М. Е. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отече­ственной» цензор исключил предложение из трех слов: «Мы знаем противное». Тем самым нарушался смысл пушкинского высказыва­ния, ибо предыдущие фразы были таковы: «Но где же у нас это мно­жество безнравственных книг? Кто сии дерзкие, злонамеренные пи­сатели, ухитряющиеся ниспровергать законы, на коих основано благоденствие общества? И можно ли укорять у нас ценсуру в не­осмотрительности и послаблении?»

«Путешествие в Арзрум» читал сам царь. Он выбросил ряд критических замечаний о политике правительства на Кавказе. Неко­торые материалы «Современника» смогли увидеть светлишь после долгих разбирательств цензуры, переговоров, переписки и т. п., на­пример «Пир Негра Первого», «Полководец» Пушкина. По поводу «Капитанской дочки» пришлось давать объяснения, существовала ли девица Миронова и встречалась ли она действительно с Екатериной II. Уже после опубликования статьи Казы-Гирея «Долина Ажитугай» поступило письмо от Бенкендорфа, который обвинил редактора в нарушении высочайшего предписания, запрещавшего военным ли­цам печатать свои произведения без санкции начальства. Так проте­кали скрытые от глаз читателей редакторские будни Пушкина.

Программа «Современника» гласила: «Журнал под названием „Современник" выходит каждые три месяца по одному тому. В нем будут помещаться стихотворения всякого роду, повести, статьи о нра­вах и тому подобное; оригинальные и переводные критики замеча­тельных книг русских и иностранных; наконец статьи, касающиеся во­обще искусств и наук. Цена за годовое издание 25 р. асе, с пересылкою 30 р. асе». При жизни Пушкина вышло четыре номера журнала.

В соответствии с программой И предписанием цензуры «Совре­менник» но внешнему виду не отличался от альманаха. В оглавлении указывались два отдела: «Стихотворения» и «Проза». Однако по со­держанию он представлял собой литературно-общественный журнал, в котором художественная проза и поэзия перемежались с публици­стикой и литературной критикой. Многие статьи начинались с указа­ния даты события. Исключительной оперативностью отличался биб­лиографический отдел «Новые книги». При всем разнообразии опубликованных материалов «Современнику» как журналу свой­ственны композиционная стройность, целенаправленность.

Напечатанная в нервом номере статья «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году» послужила поводом для разговора в печати О позиции нового издания. Написанная Гоголем, она появи­лась без подписи автора. Гоголь отметил бесцветность большей ча­сти современных периодических изданий. «Северную пчелу» назвал корзинкой, «в которую сбрасывал всякий все, что ему хотелось». Од­нако острие его критики было направлено против «Библиотеки для чтения» Сенковского.

Гоголь подчеркнул беспринципность руководителя «Библиотеки», у которого то, что «нравится сегодня, завтра делается предметом на­смешек», осудил произвол редактора, перекраивающего «даже без всякого отчета» почти все печатаемые статьи, высмеял легкомыслие Сенковского, который «в следующей статье уже не помнит вовсе написанного в предыдущей».

Некоторые питатели «Современника» посчитали статью «О дви­жении журнальной литературы» программной и приписали ее ав­торство Пушкину. Это заставило последнего выступить в третьем номере журнала с «Письмом к издателю» за подписью А. Б. с указа­нием: г.Тверь. Пушкин обратился к своему излюбленному приему журнальной маски. Тверской житель удивлен, что «Современник» объявляет своей целью борьбу с «Библиотекой для чтения». Безус­ловно, Пушкин не мог в «Современнике», выходившем раз в три ме­сяца, вести активную журнальную полемику. Не отказываясь от нее вовсе, он ставил перед своим изданием иную цель. Белинский впо­следствии определил ее так: «„Современник" Пушкин стал издавать нисколько не по соревнованию к славе (очень сомнительной!) „Библиотеки для чтения", а для того, чтоб Россия имела хоть одно издание, где находили бы себе место талант, знание, достоинство и независимое от торговых соображений литературное мнение». В письме из Твери Пушкин указал на сметливость и аккуратность, с которой издавалась «Библиотека для чтения», признал практическую пользу платных объявлений в «Северной пчеле»: «Английские газе­ты, считающие у себя до 15000 подписчиков, окупают издержки изда­ния только печатанием объявлений». Тверской житель увидел недо­статок статьи «О движении журнальной литературы» в том, что ее автор, говоря о «Телескопе», не упомянул о Белинском: «Он облича­ет талант, подающий большую надежду». В примечании издателя к письму из Твери Пушкин открыто заявил, что статья «О движении журнальной литературы» не есть и не могла быть программою «Со­временника».

Существенным комментарием к письму за подписью А. Б. и примечанию к нему стала пушкинская заметка «От редакции» в тре­тьем номере: «Издатель „Современника" не печатал никакой програм­мы своего журнала, полагая, что слова: литературный журнал — уже заключают в себе достаточное объяснение... „Современник", по духу своей критики, по многим именам сотрудников, в нем участвующих, по неизменному образцу мнений о предметах, подлежащих его суду, будет продолжением „Литературной газеты"». Цель пушкинского журнала, как в прошлом «Литературной газеты», состояла в защите подлинно художественных ценностей, в популяризации достижений науки и культуры, в утверждении гуманистических начал в жизни общее nut.

«Современник» вышел в ту пору, когда Россия безмолвно отмеча­ла десятилетие декабрьских событий на Сенатской площади. Открыто говорить о декабристах Пушкин не мог: на страже стояла цензура. Но он нашел способ напомнить соотечественникам о ссыльных, многие из которых были его друзьями. Первый номер открывался стихотво­рением «Пир Петра Первого». В нем поэт рисовал картину примире­ния царя со своим подданным. Стихотворение, написанное в конце 1835 г., выражало надежды на помилование декабристов в связи с десятилетием царствования Николая 1. Однако ожидания не сбылись, декабристы по-прежнему оставались в стороне от общественной жизни. В пушкинском стихотворении пример Петра 1 звучал как при­зыв к прощению и примирению.

В очерке «Путешествие в Арзрум», помещенном в том же номе­ре, Пушкин вновь упомянул о заговорщиках. Правда, вместо их имен стояли инициалы или звездочки. Но само стремление автора назвать их в числе воинов, храбро сражавшихся на Кавказе, весьма показа­тельно.

Напечатанная без подписи в разделе «Новые книги» третьего тома «Современника» пушкинская рецензия на перевод книги Сильвио Пеллико «Об обязанностях человека» привлекала внимание читателей к судьбе итальянского поэта, который по обвинению в связях с карбонариями «десять лет провел в разных темницах» и был помило­ван австрийским императором. Жизненный путь Сильвио Пеллико вызывал ассоциации с судьбами декабристов.

В четвертом номере «Современника» появилась повесть «Капи­танская дочка», одна из финальных сцен которой — разговор Маши Мироновой с Екатериной II о прощении Гринева — происходит в царскосельском парке. Повесть датирована 19 октября 1836 г. Эти факты, связанные с лицейскими воспоминаниями, выражали добрые чувства автора к друзьям юности, среди которых был Кюхельбекер, отбывавший ссылку с узниками «каторжных нор». Работая над сти­хотворением «Памятник», Пушкин назвал в числе своих заслуг перед народом и ту, что «милость к падшим призывал».

Тема двенадцатого года становилась особенно актуальной в канун 25-летия со дня начала Отечественной войны. В «Северной пчеле», «Библиотеке для чтения» публиковались мемуары и статьи видных сановников, которые приписывали все военные заслуги царю. С иных позиций подходил к этой теме «Современник». Подлинные герои 1812 г. Денис Давыдов, Надежда Дурова рассказывали о храбрости солдат, мужестве и находчивости партизан, любви народа к своему отече­ству. Пушкин отмечал заслуги талантливых полководцев — Кутузо­ва, Барклая де Толли. Журнал представлял Отечественную войну как освободительную борьбу народов России.

В тесной связи с предыдущими освещался еще один вопрос — национальный, пожалуй, впервые в русской периодике так отчетливо прозвучавший со страниц пушкинского журнала. В первом номере «сын полудикого Кавказа» черкес Казы-Гирей в очерке «Долина Ажитугай» говорил о тяге своего народа к образованию и о препятствиях на этом пути. В реалистическом очерке Пушкина «Путешествие в Арзрум» со­держалась красноречивая характеристика колонизаторской политики правительства: «Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из приволь­ных пастбищ; аулы их разорены, целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги».

Во втором номере «Современника» эта тема раскрывалась на но­вых примерах. В этнографическом очерке «Мифология вотяков и черемис» А. Емичев писал: «Беспокойные гости сильно потеснили зажившихся хозяев и начали то ниспровергать их жилища, то селиться на новых местах... Как будто в новые времена Владимира, сотни обра­щенных погружались в реке и принимали св. крещение. В 1834 году взорван был последний огромный камень, предмет их языческого обожания, одиноко лежавший в поле».

От частных фактов Пушкин-редактор вел читателей к социальным обобщениям. Публикуя в третьем номере статью «Джон Теннер», он преследовал более важную цель, чем изложение записок Теннера — американца, девятилетним мальчиком похищенного индейцами и про­жившего с ними 30 лет. Пушкинский перевод отрывка из записок Тенне­ра имеет небольшое вступление и совсем маленькое заключение, в кото­ром дана глубокая оценка американской действительности, описанной в книге. Пушкин осудил политику порабощения малых народов: «С изум­лением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жесто­ких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бес­корыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстью к довольству (comfort); большин­ство, нагло притесняющее общество, рабство негров посреди образо­ванности и свободы». Книга Теннера послужила отправной точкой для публицистических размышлений Пушкина, иллюстрацией к его словам, осуждавшим рабство. Теннер приводил многочисленные примеры не­гуманного отношения цивилизованных американцев к индейцам, акту­ально звучавшие для русского читателя, который видел иеред собой «бе­лых негров», как называл Белинский крепостных крестьян.

Отечественная война, декабристы, вопросы национальный и крестьянский («Капитанская дочка», «Об истории пугачевского бун-га») характеризуют направление «Современника». Последовательное и взаимообусловленное развитие этих тем свидетельствует о проду­манной архитектонике журнала. Каждое пушкинское публицистиче­ское и художественное произведение, помещенное в «Современни­ке», становилось ведущим, определяющим замысел номера.

Журнальную живость изданию придавали такие отклики на собы­тия дня, как рецензия Вяземского на постановку «Ревизора» Гоголя; отзыв В. Золотницкого о книге «Статистическое описание Нахичеванской провинции»; письма А. Тургенева «Париж. Хроника русско­го»; пушкинская статья «Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности как иностранной, так и отечественной» и его отчеты о заседаниях Французской и Российской академий. Задачам популяризации науч­ных знаний служили написанный по просьбе Пушкина «Разбор Па­рижского математического ежегодника» П. Козловского и его статья «О надежде» — одна из первых работ на русском языке но теории вероятностей.

По глубине и значимости поставленных проблем, живости изложе­ния и разнообразию жанров «Современник» Пушкина предвосхища­ет журнал Некрасова. Вопросы народного просвещения, популяри­зации научных знаний, национальный и крестьянский спустя десятилетие займут центральное место в журнале, когда в нем руко­водящую роль станут играть Н. А. Некрасов и В. Г. Белинский. Пока­зательно, что Пушкин через П. Нащокина и М. Щепкина вступил в переговоры с Белинским о его участии в «Современнике».

Вклад Пушкина в историю, теорию и практику журналистики ве­лик. Обращаясь к прошлому и современному состоянию отечествен­ной прессы, он охарактеризовал ее виднейших представителей и воз­главляемые ими периодические издания, рассмотрел развитие журналистики в единстве с поступательным движением общества и тем самым заложил основы ее исторического познания. Поэт раз­мышлял о роли журналистики и месте журналиста в общественной жизни. Он разработал концепцию печати, демократическую но своей сути, поставив в центр внимания просветительскую функцию журна­листики и нравственный облик ее служителей.

Пушкин обогатил публицистику такими оригинальными литера­турными приемами, как сатирическая маска, теневой портрет, вооб­ражаемый разговор и т.д., показал высокое профессиональное ис­кусство в жанрах памфлета, фельетона, очерка, рецензии и др. Поэт формировал язык и стиль русской публицистики, утверждал в теории и на практике краткость, точность, содержательность и доступность печатных выступлений. Он воспитал плеяду блестящих мастеров критико-публицистической и научно-популярной прозы, достойно пред­ставлявших отечественную журналистику в европейском и мировом литературном процессе.