29) Повесть об Александре Невском, как идеал княжеского жития. Для детей

«Житие Александра Невского», написанное вскоре после смерти князя (ум. в 1263 г.), создает идеальный образ правителя, защитника своего отечества от военных и идеологических посягательств внешних врагов. Оно не укладывается в каноны житийной литературы, и это понимали древнерусские книжники, внесшие его прежде всего в состав летописей (первая редакция жития вошла в состав Лаврентьевской и Второй Псковской летописей), и только в XVI в. оно вошло в «Великие Четьи-Минеи» Макария и «Пролог».

Само заглавие произведения дает определение его специфики: «Повести о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра» — рассказ о жизни, главным содержанием которой явились подвиги «храбрости». Основу жития Александра Невского составляют две воинские повести о битве на Неве и на Чудском озере.

Врагом Русской земли выступает в житии «король части Римьскыя от полунощныя страны»; тем самым автор подчеркивает, что русскому православному князю предстоит вступить в борьбу с римско-католическим западным миром, ставящим целью захват «земли Александровой». Враг преисполнен уверенности в своих силах: «в силе тяжце», «пыхая духом ратным», «шатаяся безумием», «загордевся» шлет он послов к Александру со словами: «Аще можеши противитися мне, то се есмь уже зде, пленяя землю твою». Типологически данный эпизод близок эпосу, «Девгениеву деянию», «Александрии».

«Разгореся сердцем», Александр укрепляет свой дух молитвой, поступая, как подобает благочестивому князю. Он обвиняет врага в нарушении заповеди божией, повелевающей «жити не преступающе в чюжую часть». Уверенный в правоте своей борьбы, Александр воодушевляет войска и с «малой дружиной» устремляется на врагов. В бой он идет с верой «к святыма мученикома Борису и Глебу». Так мотивируется в житии видение старейшины земли Ижорской Пелгуя: на утренней заре он видит плывущих в насаде Бориса и Глеба, спешащих на помощь «сроднику своему князю Александру».

Подробно описывается в житии ход сражения 15 июля 1240 г., большое внимание уделяется подвигам Александра и его храбрым «шести мужам» — богатырским ратникам. Сам Александр проявляет необычайное мужество и бесстрашие в бою, он «возложи печать на лицы шведского короля острым своим копией». Мужеством и храбростью отличались «мужи» Александровы: Гаврило Алексич по единой доске въехал на коне на вражеский корабль и избил бесчисленное множество врагов, его столкнули в воду, но он выплыл [это был знаменитый предок А. С. Пушкина Радча (Радша)]; молодой новогородец Савва подрубил столб златоверхого шатра шведского короля, и падение шатра вызвало ликование в русском стане; Ратмир в пешем строю мужественно бился с врагами и скончался от ран на поле боя; Сбыслав Якунович рубился с врагами «единым топорном, не имеяша страха в сердце своем». Ловчий князя Яков Полочанин наехал с мечом на полк. Миша в пешем бою с дружиной «погуби три корабли римлян». При этом сообщается, что о подвигах этих славных «мужей» автор слышал от «своего господина» Александра Ярославича.

Битва на Чудском озере с немецкими рыцарями 5 апреля 1242 г. изображена в традиционной стилистической манере воинских повестей: «Бе же тогда субота въсходящю солнцю, и съступишася обои. И бысть сеча зла и труск от копий ломления и звук от сечения мечнаго, яко же и озеру померзъшю двигнутися; и не бе видети леду: покры бо ся кровию».

Ссылаясь на «самовидца», автор жития говорит о помощи Александру небесного полка. На самом деле Александр в этой битве проявил незаурядный полководческий талант, разгадав тактический замысел врагов.

Князь возвращается в Псков, ведя подле коней пленных, «иже именують себе божий ритори». Победа приносит Александру, подчеркивает житие, всемирную славу: «Инача слыти имя его по всем странам и до моря Египетьскаго и до гор Араратьскых и обону страну моря Варяжьскаго и до великого Риму».

О других воинских подвигах Александра житие сообщает кратко: «единым выездом» он побеждает 7 ратей «языка Литовъскаго».

Много места отводится в житии взаимоотношениям Александра с Ордой. «Царь силен на Въсточней стране» шлет русскому князю своих послов, и их речь служит своеобразным оправданием поездки Александра в Орду. «В силе велице» он приходит во Владимир: И бысть грозен приезд его, и промчеся весть его и до устья Волги. И начаша жены моавитьскыя (татарские) полошати (устрашать) дети своя, ркуще: «Александр едет»!

Обдумав и получив благословение епископа, Александр идет в Орду. Как ведет себя там князь, житие умалчивает, отмечая только удивление Батыя: «Истинну ми сказасте, яко несть подобна сему князя».

Если Александру Батый воздает честь, то по отношению к его меньшому брату проявляет гнев. Причины гнева автор не указывает и лишь отмечает, что его проявлением было пленение Суздальской земли ордынским воеводой Неврюем. Это дает повод автору жития прославить Александра — идеального правителя, который «церкви въздвигну, грады испольни, люди распуженыа собра в домы своя».

Прославлению Александра — защитника православия — посвящен в житии рассказ о приходе на Русь папских послов. Александр отвергает их предложение принять католичество, и в этом автор жития видит торжество национальной политики русского князя.

Лаконично сообщает житие о насилиях врага и вторичном хождении князя в Орду, дабы «отмолити людии и от беды тоя», т. е. от участия русских воинов в походах татарских войск.

Завершается житие сказанием о смерти Александра (он был отравлен в Орде) в Городце и его погребении во Владимире. Народ оплакивает любимого князя, «яко земли потрястися». Обращаясь к народу, митрополит Кирилл говорит: «Чада моя, разумейте, яко уже зайде солнце земли Суждальской!» — «Уже погыбаемь!» — ответила толпа. В агиографической традиции описано посмертное чудо Александра: подобно Алексею (под именем Алексея Александр перед смертью был пострижен в схиму), божьему человеку, он протягивает руку из гроба и берет «прощальную грамоту» у митрополита.

Характерной особенностью жития является постоянное присутствие автора-рассказчика. Он спешит заявить о своем смирении во вступлении к житию. Сам он «самовидец... возраста его», «домочадец», об Александре он также слышал «от отець своих». Его присутствие постоянно ощущается в отборе и интерпретации материала. Александр в изображении автора является средоточием лучших качеств прославленных героев ветхозаветной истории: красота лица его подобна красоте Иосифа, сила — часть силы Самсона, премудрость — Соломона, а храбрость — римского царя Веспассиана. Так с помощью ретроспективной исторической аналогии житие прославляет красоту, силу, мудрость и храбрость Александра. Интересно, что среди этих качеств не нашлось места христианским добродетелям — кротости и смирению.

Автор восхищается героем, гордится им, сочувствует ему. Эмоциональное напряжение достигает высшей точки в конце жития: «О, горе тобе, бедный человече! Како можеши написати кончину господина своего! Како не упадета ти зеници вкупе с слезами! Како же не урвется сердце твое от корения!» Он гиперболизирует чувство скорби и горя: «Отца бо оставити человек может, а добра господина не мощно оставити: аще бы лзе, и в гроб бы лезл с ним!»

Таким образом, «Житие Александра Невского» обнаруживает тесную связь, как с агиографической литературой, так и с воинскими повестями. Его автором был житель Галицко-Волынской Руси, переселившийся вместе с митрополитом Кириллом III во Владимир. Исследователи установили связь стиля жития с Галицкой летописью, «Девгениевым деянием», «Историей Иудейской войны» Иосифа Флавия, «Сказанием о Борисе и Глебе» и паремийным чтением.

«Житие Александра Невского» становится образцом позднейших княжеских жизнеописаний, в частности жития Дмитрия Донского. Имя Александра Невского пользуется популярностью в Московском государстве. Он оказывает помощь (уже в качестве святого патрона Русской земли) Дмитрию Донскому в победе над монголо-татарскими завоевателями, Ивану Грозному при осаде Казани, а Петр I делает Александра Невского патроном Петербурга.

Для больших. Повесть о житии Александра Невского — историко-агиографическая повесть о выдающемся государственном и военном деятеле Древней Руси. П. дошла до нас в нескольких редакциях XIII—XVIII вв. История ее текста необычайно сложна, многое остается пока спорным, в частности начальная история памятника, взаимоотношения между его старшими редакциями — Первоначальной, Особой, Лихачевской и редакцией СIЛ.

Первым жизнеописанием Александра Невского, по мнению некоторых ученых (Н. И. Серебрянского, В. Л. Комаровича), была светская дружинная Повесть о «мужестве и житии» Александра, не сохранившаяся в первоначальном виде, но частично отразившаяся в двух редакциях П. — Первоначальной и Особой. Не ясно, однако, что из текстов этих двух редакций могло читаться в светской биографии князя. Считалось, например, что вступлением к П. являлось Слово о погибели Русской земли и что повествование о жизни Александра начиналось с похвалы князю (сохранившейся в Особой редакции жития), где он уподоблялся Александру Македонскому, Ахиллу, Дигенису Акриту. В дальнейшем текст Повести восстанавливался в основном по первоначальной редакции П., с исключением из него библейских параллелей и описания чуда с «душевной грамотой». Н. И. Серебрянский считал, что автором светской биографии Александра был его дружинник, но не из числа тех, кто принимал участие в боевых действиях князя. В. Л. Комарович предположил, что автором П. мог быть Федор Данилович или Яким, дружинники князя Ярослава — отца Александра, но не аргументировал эту атрибуцию. Основой для гипотезы о существовании древней светской биографии князя послужили наблюдения над стилистической неоднородностью первоначальной редакции П., в тексте которой соединяются две разных точки зрения — монаха и дружинника и два разных стилевых начала — церковное и светское. Слияние различных стилевых тенденций и доказывает, по мнению сторонников гипотезы, что Первоначальная редакция является церковной обработкой светской дружинной биографии князя. Гипотеза о существовании светской биографии князя строилась на ошибочной предпосылке, отрицающей возможность соединения в произведениях древнерусской литературы различных стилевых начал. Н. К. Гудзий, И. П. Еремин, У. Филипп, Ю. К. Бегунов, критикуя эту гипотезу, отмечали, что у нее нет серьезных текстологических доказательств.

Сохранившиеся списки П. о житии Александра Невского разделяются на следующие редакции.

1. Первоначальная редакция. В научной литературе существуют разные ее обозначения: Первоначальная (В. О. Ключевский, В. Мансикка), Церковно-летописная (Н. И. Серебрянский), Летописная (В. Л. Комарович), Первая (Ю. К. Бегунов). Заглавие этой редакции варьируется: «Повести о житии и о храбрости благовернаго и великаго князя Александра», «Житие блаженнаго великаго князя Александра Ярославичя всеа Русии Невскаго», «Слово о велицем князе Александре Яросдавиче» и др.

Содержание первоначальной редакции П. составляют краткие рассказы об основных, с точки зрения автора, эпизодах из жизни Александра (битвы на Неве и Чудском озере, дипломатические отношения с папой римским и Ордой), которые воссоздают героический образ князя-воина, доблестного полководца и мудрого политика. Жизнеописание князя автор строит как житие. В соответствии с канонами жанра в предисловии он называет себя «худым», «многогрешным», «мало смыслящим», рассказ о жизни Александра начинает, как и подобает в житии, с сообщения о его рождении от благочестивых родителей. Все повествование насыщено библейскими цитатами и аналогиями; сравнения с Самсоном, Соломоном, Иосифом Прекрасным, Давидом, Иисусом Навином, Езекией подчеркивают вечный, вневременной характер деятельности Александра. Автор постоянно напоминает о небесном покровительстве князю, стремясь показать, что «на таковые бог призирает», подчеркивает благочестивость Александра, вкладывает в его уста молитвы и обращения к богу. Завершается первоначальная редакция описанием кончины князя и чуда с «душевной грамотой».

Наряду с агиографическими, в Первоначальной редакции отчетливо прослеживаются и традиционные черты воинских повестей: Александр прекрасен внешне, мужествен, горяч, бесстрашен. В соответствии с канонами воинских повестей князь «разгореся сердцем», узнав о приближении врага; выступил в поход «в мале дружине, не съждався с многою силою своею»; в бою «самому королю възложи печать на лице острымь своимь копиемь». Слава о храбрости Александра распространилась «по всемь странам», его имени «начаша... блюстися» многие народы; хан Батый признает, что «несть подобна сему князя», а жены татарские пугают своих детей словами: «Александр едет!». По словам И. П. Еремина, Александр «предстает перед нами в образе то царя-военачальника библейской древности, то храброго витязя книжного эпоса, то иконописного “праведника”. Этот несколько пестрый стилистический наряд, в который подчас облекает своего героя автор жития, — еще одна с его стороны восторженная дань светлой памяти покойного князя» (Еремин. Житие Александра Невского, с. 355).

Имя автора Первоначальной редакции неизвестно, но в тексте есть некоторые сведения о нем. Автор говорит, что многое об Александре он знает по рассказам «отець своих» («своих отець домочадец»), а сам «самовидець есмь възраста его», т. е. зрелых лет Александра. Автор не был участником Невского боя, о нем ему рассказали князь и другие участники битвы. Сведения о Чудском сражении он тоже получил от «самовидца», правда, на «самовидца» автор ссылается в той части рассказа о битве, где повествуется о чудесной помощи Александру «полка божьего». На основании этих авторских замечаний трудно установить общественное положение автора и степень его близости к князю. Еще первые исследователи П. отмечали, что автор Первоначальной редакции не мог быть новгородцем: в его рассказе нет многих подробностей и фактов, которые можно было бы почерпнуть из новгородских и псковских источников, а иногда его рассказ противоречит этим источникам. Так, автор Первоначальной редакции упоминает роль новгородцев в победе на Неве, говоря, что многие новгородцы «не совокупилися бешя», и князь выступил в поход с «малой дружиной»; согласно новгородским летописям Александр идет в поход против шведов в основном с новгородцами и ладожанами. Включение в текст нелестных для псковичей упреков в неблагодарности («О невегласи псковичи! Аще сего забудете и до правнучат Александровых, и уподобитеся жидом...») исключает возможность псковского происхождения Первоначальной редакции. Многое указывает на то, что автор был жителем северо-восточных земель, Суздаля или Владимира. Александр изображается прежде всего как Владимиро-Суздальский князь, его называют «солнцем земли Суздальской», и т. д.

Говоря об авторе Первоначальной редакции, все ученые отмечают его большую начитанность. Среди установленных источников Первоначальной редакции, помимо библейских текстов, — «История иудейской войны» Иосифа Флавия, Александрия хронографическая, «Летописец вскоре» патриарха Никифора (все эти произведения, как считает Д. С. Лихачев, могли быть известны автору через компилятивный хронограф), Девгениево деяние и др. Еще В. О. Ключевский заметил «литературное веяние старого киевского или волынского юга под этим северным суздальским пером» (Древнерусские жития, с. 70). Сопоставив Первоначальную редакцию с Галицкой летописью, Д. С. Лихачев установил сходство между ними в стиле, в манере описывать военные действия, подвиги князя, особенно в той части Галицкой летописи, где читается биография Даниила Галицкого. Первоначальная редакция, по его мнению, отражает западнорусскую, галицкую литературную традицию. Литературные связи Галича и северовосточной Руси могли осуществляться, как предположил Д. С. Лихачев, через митрополита Кирилла, который в 1250 г. переехал с юга от Даниила Галицкого к Александру Невскому. «Вне всякого сомнения, — пишет Д. С. Лихачев, — Кирилл имел отношение к составлению жизнеописания Александра. Он мог быть и автором, но прежде всего он заказал житие кому-нибудь из проживавших на севере галицких книжников» (Лихачев. Галицкая литературная традиция, с. 52). На Кирилла автор ссылается, описывая чудо с «душевной грамотой», он передает и слова Кирилла при известии о смерти князя: «Чада мои, разумейте, яко уже зайде солнце земли Суздальской». Развивая выводы Д. С. Лихачева, Ю. К. Бегунов связывает составление Первоначальной редакции с монастырем Рождества богородицы во Владимире. Здесь было погребено тело Александра, монастырь сыграл большую роль в создании культа князя. Именно здесь, в монастыре Рождества Богородицы, жил с 1250 по 1274 гг. митрополит Кирилл. Покровителем монастыря был князь Дмитрий Александрович, сын Александра Невского, ему автор Первоначальной редакции уделяет особое внимание, изображая Дмитрия Александровича достойным преемником власти отца. Первоначальная редакция П., вероятно, и была составлена по инициативе Дмитрия Александровича и митрополита Кирилла в 80-е гг. XIII в. книжником монастыря Рождества Богородицы во Владимире, галичанином по литературной школе и, возможно, происхождению. Эта редакция имела длительную рукописную традицию, она сохранилась в 13 списках XIV—XVII вв., самыми старшими из них являются списки Летописи Лаврентьевской, Псковской II летописи и сборника Государств. архива Псковской области, ф. 449, № 60. Наиболее интересный этап в рукописной истории Первоначальной редакции связан со «Словом о погибели Русской земли». Именно изучение истории текста Первоначальной редакции показало, что «Слово о погибели» — самостоятельное произведение и было присоединено к этой редакции приблизительно в 80-е гг. XV в.

Велико значение Первоначальной редакции П. для древнерусской литературы. Она явилась основным источником для всех последующих редакций памятника. На долгое время ее манера повествования явилась образцом для княжеских жизнеописаний последующего времени.

2. Особая редакция П. (В. Мансикка называл ее Особенной, второй, Новой; Н. И. Серебрянский — Особой; В. Л. Комарович и У. Филипп — Проложной; Ю. К. Бегунов — Третьей) дошла до нас в шести списках XVI—XVII вв. Она именуется: «Успение великого князя новгородского Александра Ярославича». Многое в изложении событий из жизни князя в Особой редакции совпадает с Первоначальной и, видимо, ее составителю был известен текст Первоначальной редакции. В Особой редакции нет, однако, многих исторических эпизодов и деталей; события изображаются сжато и лаконично. В Особой редакции отсутствуют молитвы князя, упоминания об ангельской помощи, описания чудес, почти нет здесь библейских цитат и аналогий, что придает жизнеописанию князя более светский характер. В начале Особой редакции рисуется условный образ князя-воина — умного, храброго, непобедимого, имя которого «грозно на ратех». Это князь, в храбрости подобный Александру Македонскому, Ахиллу и Дигенису Акриту — этим литературным, а не библейским героям уподобляется теперь Александр, слава о его мужестве распространилась по многим странам Варяжского моря до Рима. Характеристика эта иллюстрируется тремя примерами, в условно-литературной манере, почти без исторических деталей, изображающих князя в битвах на Неве и Чудском озере, походе в Поморье. Вторая часть Особой редакции раскрывает иные стороны личности и деятельности князя. Традиционно-этикетная характеристика «благого» князя (кроткий, смиренный, приветливый, милосердный, почитающий монахов и священников и т. д.) дополняется описанием деятельности Александра по восстановлению княжества после нашествия Неврюя и одобрением его политики в отношениях с Ордой. В описании кончины и погребения князя есть много схожего с Первоначальной редакцией, но в Особой редакции отсутствует плач автора «О горе тебе, бедный человече!» и рассказ о чуде с «душевной грамотой». По предельному обобщению изображаемого и лаконичности повествования Особая редакция больше напоминает развернутую похвалу, чем жизнеописание.

Относительно времени создания Особой редакции, ее источников и взаимоотношений с другими редакциями существуют разные, иногда прямо противоположные точки зрения. В. Мансикка и Ю. К. Бегунов полагали, что Особая редакция восходит к СIЛ, и относили ее создание ко второй половине XV в. (Ю. К. Бегунов), XV — началу XVI в. (В. Мансикка). Н. И. Серебрянский датировал Особую редакцию XVI в., считая, что она не зависит от СIЛ. По его мнению, автор Особой редакции следовал в основном несохранившейся светской Повести об Александре, но под его рукой была и Первоначальная редакция П. Обе точки зрения на время создания Особой редакции текстологически не доказаны. Ошибочность гипотезы В. Мансикки — Ю. К. Бегунова о зависимости Особой редакции от СIЛ подтверждается фактами из истории текста Повести о Довмонте, все редакции которой имеют заимствования из Особой редакции П. о житии. Наличие текста Повести о Довмонте в общем протографе СIЛ и НIVЛ показывает, что и Повесть о Довмонте и тем более ее источник — Особая редакция П. были созданы до 40-х гг. XV в., и возможно даже — в начале этого столетия (см.: Охотникова В. И. Повесть о Довмонте и псковские летописи. К вопросу о датировке Повести. — В кн.: Русская и грузинская средневековые литературы. Л., 1979, с. 182—191). Местом составления Особой редакции исследователи единодушно вслед за Н. И. Серебрянским называют Новгород. Об этом говорят постоянные указания в ее тексте на то, что Александр совершал походы с новгородскими полками, именование его «великим князем Новгородским», неоднократное упоминание о Софии Новгородской и желании князя послужить ей, определение Пскова как пригорода Новгорода и т. д., а с другой стороны — плохая осведомленность в обстоятельствах смерти князя во Владимире.

3. Лихачевская редакция (третий вид второй редакции по терминологии Ю. К. Бегунова) озаглавлена: «О велицемь князе нашем и умнем и о крепкомысленом...». Редакция сохранилась в одном списке конца XV — начала XVI вв. (ЛОИИ, собр. Н. П. Лихачева, № 71), открытом В. Мансиккой. Текст Лихачевской редакции обнаруживает сходство с Первоначальной и Особой редакциями, летописными заметками НIЛ старшего извода и редакцией П. в СIЛ. В. Мансикка, публикуя текст Лихачевской редакции, указал, что ее источниками, по-видимому, были протограф СIЛ, Особая и Первоначальная редакции П.; ее составление он относил к кон. XV — нач. XVI в. Н. И. Серебрянский считал Лихачевскую редакцию соединением текстов Первоначальной и Особой редакций, дополненных выписками из НIЛ и личными догадками редактора, и не зависящей от СIЛ. Точка зрения В. Мансикки на историю текста Лихачевской редакции развита в последнее время Ю. К. Бегуновым, но и в его работах она не получила убедительного текстологического обоснования. Вопрос о взаимоотношениях Лихачевской редакции с другими редакциями П. и о времени ее создания остается открытым.

4. Редакция СIЛ является наиболее полным отражением общерусской летописной редакции 40-х гг. XV в. (т. е. свода 1448 г. — протографа СIЛ и НIVЛ, не сохранившегося в своем первоначальном виде). Жизнеописание Александра в составе СIЛ складывается из летописных статей 1240—1243, 1246, 1251, 1262 гг. НIЛ старшего извода и текста Первоначальной редакции, оно разнесено по годам и разбито летописными сообщениями другого содержания. Целые фразы, отдельные выражения и обороты сближают эту редакцию П. с Особой редакцией (см., например, вступление «О велицем князе», начало описания Чудского боя, сообщение о походе на чудь, перечисление границ распространения славы Александра и др.). Это сходство истолковывалось исследователями по-разному: В. Мансикка, Ю. К. Бегунов считали, что Особая редакция Жития составлена на основе СIЛ, Н. И. Серебрянский видел в Особой редакции один из источников редакции СIЛ. Подобное же противоречие есть и во взглядах на взаимоотношения редакций СIЛ и Лихачевской.

Разнородные по стилю и жанру произведения об Александре Невском составитель общерусской летописной редакции соединял не механически. Критическим было его отношение к Особой редакции, ее текст, в отличие от Первоначальной редакции, был использован не полностью, возможно, это вызвано светским характером Особой редакции П. Всему повествованию составитель свода 40-х гг. придал общерусскую направленность. Александр представлен здесь как князь всей русской земли («солнце земли Русьской»). СIЛ сохранила эти особенности общерусской редакции.

Общерусская летописная редакция П. через СIЛ и HIVЛ вошла в большинство летописей XV—XVII вв. (Никаноровскую, Ермолинскую, Типографскую, Львовскую, Воскресенскую, Симеоновскую, Новгородскую 5, Никоновскую и мн. др.)

5. Слово похвальное или Владимирская редакция П. (заголовок: «Слово похвальное благоверному великому князю Александру, иже Невьский именуется, новому чюдотворцу, в нем же и о чюдесех его споведася»). Слово похвальное было написано, как это явствует из вступления, по инициативе митрополита Макария, который после собора 1547 г. повелел произвести изыскание чудес святого и понудил «убогаго списателя» составить житие. В 1550 г. оно вошло уже в состав ВМЧ. Автор Слова похвального неизвестен. В. О. Ключевский предположил, что им мог быть Михаил, инок владимирского Рождественского монастыря, составивший службу Александру Невскому. Ключевскому возражал В. Мансикка, отмечавший, что рассказ о кончине князя и чуде с «душевной грамотой» в службе и Слове похвальном восходит к разным версиям. С В. Мансиккой согласился Н. И. Серебрянский, добавив, что автор Слова похвального называет Рождественский монастырь «той обителью», «тем монастырем», для монаха этой обители более естественными были бы местоимения «сей», «наш». Однако нет сомнения в том, что Слово написано владимирским книжником (Владимир для него «град наш»). Автор был начитанным человеком, хорошо знакомым с агиографическими канонами, он составил правильное житие, отвечающее требованиям макарьевской литературной школы. Это проявилось в строгой композиции (традиционное вступление, биография, чудеса, похвала акафистного типа), в разработке каждой ее части, в отборе материала. В информативном отношении Слово похвальное почти ничего не добавляет к содержанию своего основного источника — Первоначальной редакции П. Из ее текста автор Слова похвального устраняет все, не соответствующее житийному характеру памятника (опущено сравнение с Веспасианом, сокращен рассказ о шести храбрецах, нет обращения к псковичам «О невегласии псковичи», рассказа о походе в Литву и т. д.), но распространяет текст Первоначальной редакции агиографическими мотивами, особенно в рассказе о детстве князя и о его кончине, он вкладывает в уста Александра благочестивые наставления, расширяет молитвы. Автор Слова похвального был знаком и с традиционными формулами воинских повестей, которыми он «украшает» описание Невской битвы и Ледового побоища. Традиционно и изложение тринадцати чудес, почти все они относятся к позднему времени и записаны со слов монахов Рождественского монастыря.

6. Редакция Василия-Варлаама, писателя макарьевского круга, автора житий многих псковских и новгородских святых (заголовок: «Житие и жизнь и повесть о храбрости и о чюдесех, описано вкратьце, святаго великаго князя Александра Ярославичя Невьскаго, новаго чюдотворца»). В основу своей редакции Василий-Варлаам положил Первоначальную редакцию П., дополнил ее по летописи, близкой СIЛ, и распространил заимствованиями из агиографической литературы. Среди литературных источников Василия-Варлаама — жития Михаила Черниговского, написанное Пахомием Сербом, Иоанна Новгородского, Федора Ярославского, написанное Антонием, Летописная повесть о Мамаевом побоище и др.

7. П. о житии Александра Невского особой редакции («Житие и подвизи вкупе же отчасти чюдеса прехвальнаго и блаженнаго великаго князя Александра Ярославича, рекомаго Невскаго, нареченнаго во иноцех Алексия») помещена в 8-й степени Степенной книги. Редакция Степенной книги составлена на основе Слова похвального и летописных источников, близких СIЛ, Воскресенской, Ермолинской, Никоновской летописям. Автор придал редакции характер связного исторического повествования, он сознательно избегает общих агиографических мест и риторических длиннот Слова похвального, сокращая его, по его собственным словам, «ради прочих деяний», сведения о которых он черпает из летописных источников. В летописных известиях он опускает излишние подробности и детали, изменяет слог, приводя его в соответствие с общим стилем повествования Степенной книги. Отдельные выражения и обороты этой редакции напоминают П. о житии в редакции Василия-Варлаама.

Вопрос об авторе биографии Александра в Степенной книге окончательно не решен. Н. С. Державин без особых доказательств приписывал ее Василию-Варлааму. Он не видел ничего удивительного в том, что у Василия-Варлаама почти в одно и то же время появляются два очень не похожих друг на друга произведения об Александре Невском, объясняя это различием задач — агиографической и историографической (Державин Н. С. «Степенная книга» как литературный памятник. Опыт исследования литературного состава «Степенной книги» Миллера. Батум, 1902, с. 24, 77—78, 85—87). Убедительно оспаривая участие Василия-Варлаама в составлении Степенной книги, П. Г. Васенко считает ее редактором и составителем большинства биографий Афанасия; вопрос об авторе биографии князя в Степенной книге им специально не рассматривался, высказывались только сомнения в атрибуции, предложенной Н. С. Державиным (Васенко П. Г. Книга Степенная царского родословия и ее значение в древнерусской исторической письменности. СПб., 1904, ч. 1). Проблема авторства жития в Степенной книге еще требует дальнейшего исследования.

8. Светская обработка третьей четверти XVI в. Первоначальной редакции сохранилась в списке XVI в. ГПБ, Q.I.321 (заглавие: «23 день преставление святаго и великаго князя Александра Ярославича Невьскаго. Сей бе князь великий Александр...»). В списке есть интересные дополнения: много внимания уделяется «витязям» А. Н., с подробностями, неизвестными другим редакциям, рассказывается о происхождении шести храбрецов и их подвигах в битве на Неве, в описание кончины князя включается плач его «витязей» и всей Русской земли. В остальном переработка источника заключалась, по-видимому, в сокращениях и поновлении слога, который в некоторых выражениях напоминает редакции Жития Александра Невского Степенной книги и Никоновской летописи. В. Мансикка считает новые подробности этой редакции «фантастическими», выдуманными самим автором; Ю. К. Бегунов предполагает, что он мог быть новгородцем. Составление этой редакции относят предположительно к третьей четверти XVI в.

9. Проложная редакция жития составлена в XVI в. неизвестным автором, вошла в состав печатного Пролога, представляет собою' сокращение жития в редакции Василия-Варлаама. Главное внимание в Проложной редакции уделено двум эпизодам из жизни князя — Невскому сражению и поездке в Орду. Они сохранены почти во всех своих подробностях. Все остальные эпизоды либо очень сильно сокращены, либо опущены совсем; нет в Проложной редакции рассказа о взятии Копорья, Ледовом сражении, литовском походе, диспуте с послами папы римского. Упрощены и многие риторические обороты Василия-Варлаама. В некоторых выражениях и деталях (описание чуда с «душевной грамотой», монашеское имя Александра — Алексей) Проложная редакция близка Слову похвальному; возможно, и оно было одним из источников этой редакции. О составителе Проложной редакции нет никаких мнений, только Н. И. Серебрянский предположил, что он, как и Василий-Варлаам, был псковичем.

Помимо рассмотренных выше, известны редакции П., составленные Ионой Думиным, Викентием, Титом (в списке ГПБ, собр. ОЛДП, № 198; редакция является компиляцией редакции Василия-Варлаама и редакции Степенной книги). Известны также особые редакции XVII в. Одна из них, дошедшая в списке ГПБ, Q.XVII.24, представляет переделку редакции Ионы Думина. Автор свободно отнесся к своему оригиналу, не только сократил его, но и стилистически поправил, главным образом упростил, многое передал своим слогом, тоже не лишенным риторических оборотов. Из новых сведений, содержащихся в этой редакции, следует отметить пополнение раздела чудес и некоторые исторические уточнения (имя великой княгини, сгоревшей во Владимирском пожаре 1237 г. — Агафья; указание на то, что во время похода Неврюя татары не взяли г. Владимира, а только его уезд, и др.). Большинство дополнений можно считать литературными, среди них особенно интересны описание облика Александра, его личного мужества и храбрости шести удальцов, мощи шведов и ангельской помощи во время битвы на Неве, предание о смерти Георгия Всеволодовича, подробности смерти Батыя и того, как «моавитянки» стращали своих детей именем Александра, видение Кирилла и др. Источники этих дополнений не изучены. В результате всех изменений текст редакции стал более светским. В. Мансикка делает вывод о владимирском происхождении автора: об этом свидетельствует и знание им подробностей Владимирского пожара, неизвестных по другим редакциям, которые он мог почерпнуть из местных преданий, а также именование Александра «владимирским чюдотворцем».

Светская редакция последней четверти XVII в. читается также в сборнике ГПБ, собр. Погодина, № 1408. Автор ее неизвестен. Источником новой редакции П. была Никоновская летопись. Из ее летописных статей составитель выбрал четыре эпизода — Невский бой, Ледовое побоище, поездка в Орду, смерть князя — значительно сократил и видоизменил их текст, проявив стремление подчеркнуть светские, воинские доблести Александра и опустить все, что характеризует его как святого; агиографические элементы в этой редакции совершенно отсутствуют. 30) Жанровое своеобразие Галицко-Волынской летописи. Изображение князя-воина. Для детей Га́лицко-Волы́нская летопись — летопись XIII века, посвященная истории Галиции и Волыни. Сохранилась в Ипатьевском летописном изводе. Охватывает события 1201—1291 годов. Считается главным источником по истории Галицко-Волынского княжества.

Сначала летопись состояла из отдельных исторических повестей. Лишь при создании общего извода была внесена хронология. По содержанию и языково-стилистическими особенностями Галицко-Волынская летопись делится на две части:

Галицкая летопись (1201—1261), составленная в Галиции, в основу которого положено летописание времен князя Даниила Романовича Галицкого;

Волынская летопись (1262—1291), составленная на Волыни, где больше отображаются события на волынских землях в княжение Василька Романовича и его сына Владимира.

Неизвестные авторы Галицко-Волынской летописи (возможно, дружинники) были идейными выразителями интересов тех социальных сил, на которые опиралась княжеская власть в борьбе против крупного боярства. Основной текст летописи пронизывает идея единства Руси, оборона ее от внешних врагов.

Значительное место в Галицко-Волынской летописи занимает история культуры Галицко-Волынского княжества. От предыдущих древнерусских летописей Галицко-Волынская летопись отличается почти полным отсутствием церковной тематики. Для среднячков

Единственным сохранившимся до нас памятником высокой литературной культуры в Галицко-Волынской земле в XIII в. является Галицко-Волынская летопись, которая поддерживала и в литературе северо-восточных русских областей художественные традиции Киевской Руси. Текст этой летописи, как он читается в русских списках, делится на две различные и по тенденции и по литературному оформлению части: летописи Галицкую (1201—1267) и Волынскую (1267—1290).

В Ипатьевском списке, где Галицко-Волынская летопись помещена вслед за Киевской, она имеет хронологические приурочения, сделанные с ошибками уже составителем свода или продолжателем Волынской летописи и отсутствовавшие в первоначальном тексте. Составитель Галицкой летописи подчеркивает, что он имел в виду не летописное, а хронографическое изложение фактов, то-есть прагматическое, обусловленное связью событий, а не хронологическими датами, которые он намерен был проставить после окончания своего труда, но не сделал этого.

Галицкая летопись открывается заголовком: «Начало княжения великого князя Романа, самодержца бывша всей Руской земли, князя Галичкого», но самый рассказ в дошедших списках опущен, и изложение начинается похвалой умершему (в 1205 г.) Роману и его пращуру Владимиру Мономаху, после чего рассказывается о событиях галицкой и волынской истории, в центре которых стоят сыновья Романа, Даниил и Василько, а затем сын Василька, Владимир. В летописный свод Галицко-Волынская летопись вошла не в полном своем объеме; будучи присоединена к Киевской летописи, как ее продолжение, она опустила изложение ряда событий, предшествовавших 1201 г.; частично, впрочем, они изложены по ней и в «Повести временных лет», а с 1145 г. в Ипатьевской летописи можно указать ряд несомненно галицких известий, записанных в Галиче.

Рассказав о малолетстве Даниила и Василька, которое было использовано в корыстных целях «льстивыми» и «безбожными» боярами, летопись повествует о княжении Даниила, сопровождавшемся походами главным образом против литовцев, ятвягов, поляков, венгров и столкновениями с татарами. Здесь, как и в Волынской летописи, много говорится о западных связях и отношениях Галицко-Волынского княжества. К Даниилу летописец относится с особенным расположением, называя его князем «добрым», «храбрым и мудрым», «вторым по Соломоне», которому покровительствуют небесные силы. Бог помогает Даниилу захватить Галич, напускает на врагов «хляби небесные» и посылает ему в помощь архангела Михаила. Жители Галича проявляют большую любовь к своему «держателю... Богом данному», и кидаются ему навстречу, когда он вновь занимает город, временно бывший во владении Михаила черниговского и его сына, «яко дети ко отчю, яко пчелы к матце, яко жажющи воды ко источнику». Поведению преданных Даниилу горожан образно противопоставляется при этом поведение приспешников боярской партии — епископа Артемия и дворского Григория, которые притворно, «слезныма очима и ослабленомь лицемь и лижюща уста своя», стали упрашивать князя взять город в свою власть и которых Даниил, как и злоумышлявших против него бояр, великодушно прощает. В изображении летописца, Даниил отличается высокими нравственными качествами, соблюдает верность слову и постоянство в дружбе. Даниил — искусный и храбрый полководец, прославивший себя и свое войско победами. Он пользуется уважением и авторитетом у соседних западных государей, с которыми вступает в родство, поженив на их дочерях трех своих сыновей. Слава его доходит до Рима; папа Иннокентий IV, заинтересованный в борьбе Даниила с татарами, угрожавшими Западной Европе, присылает ему знаки королевского сана, и в 1253 г. он коронуется в Дрогичине. Даниил не только выдающийся полководец, но и устроитель своей земли. Ему обязан своим благоустройством Галич. Он строит город Холм, где возводит искусные, богато украшенные постройки.

«Не ограничивая себя рамками изложения по годам, автор [Галицкой летописи] ведет живой и непрерывный рассказ, любопытный по тому жизнерадостному, далекому от церкви и церковных книг, тону, который дает нам право думать, что перед нами не церковник, а дружинник князя. Самая манера построения исторического повествования без летописной сети годов весьма напоминает нам обычную в Византии форму исторических повествований императорских историков, из трудов которых, хотя и немалочисленных за время русского подчинения Византии, ни один не был переведен на русский язык... Непрерывность общения Галиции с Византией, проистекавшая от соприкосновения границ по Дунаю и не нарушавшаяся степью, вообще давала возможность Галиции больше усваивать старую культуру Империи против других областей киевского государства, что, между прочим, сказалось и на типе и тоне галицко-волынского повествования конца XIII в., сохраненного в Ипатьевской летописи».1

В Галицкой летописи мало сообщается о фактах церковной истории и преимущественно говорится о военных столкновениях, бедствиях, мятежах и распрях, сопутствовавших главным образом княжению Даниила. Под 1227 г. помещен следующий заголовок: «Начнемь же сказати бесчисленыя рати и великыя труды, и частыя войны, и многия крамолы, и частыя восстания, и многия мятежи, из млада бо не бы има [т. е. Даниилу и Васильку] покоя» и, далее, под 1229 г.: «Посемь скажем многий мятежь, великия льсти, бещисленыя рати». Характеристики князей, их быт, детали их придворного обихода — все это изложено в Галицкой летописи с точки зрения светского человека, принимающего горячее участие в событиях и судьбе князей и, вероятно, принадлежавшего к официальным кругам. Написана Галицкая летопись, судя по характерным особенностям языка, одним лицом. В руках его были различные источники, в том числе киевские повести о Калкской битве, о Батыевых походах 1237 г., о разорении Батыем Киева в 1240 г., черниговская повесть об убиении в Орде татарами князя Михаила и его боярина Федора и др., но через весь этот материал внимательно прошлась рука книжника, отличавшегося индивидуальной манерой письма, неравнодушного к образно-поэтической и приподнятой, искусственно-цветистой речи. Изложение всей этой части — связное, сплошное, лишь время от времени прерываемое замечаниями, вроде: «ничто же не бысть» или «тишина бысть».

Галицкая летопись последовательно отражает идею единства русских сил в их борьбе с общими врагами Русской земли — половцами и татарами. Особенно подчеркивается инициатива и мужество восемнадцатилетнего Даниила, который в сражении с татарами находился в передовом отряде. Раненый в грудь, он, не чувствуя раны «младства ради и буести», продолжал драться с татарами, избивая их. Эта высокая оценка воинской доблести Даниила принадлежит, очевидно, галицкому летописцу.

О событиях татарского нашествия галицкий летописец повествует не только применительно к судьбам Галицко-Волынского княжества непосредственно, но и по связи их с участью всей Русской земли. Горестную тираду вызывает у него унижение, испытанное Даниилом, когда тот пошел на поклон к татарам: «О злее зла честь татарьская! Данилови Романовичю, князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевом и Володимером и Галичем, со братом си, и инеми странами, ныне седить на колену и холопом называеться, и дани хотять, живота не чаеть, и грозы приходять. О злая честь татарьская! Его же отець бе царь в Руской земли, иже покори Половецкую землю и воева на иные страны все; сын того не прия чести, то иный кто может прияти?» Но с неменьшим сочувствием и скорбью говорит летописец и о разорении татарами Рязанской и Суздальской земель, городов Козельска, Переяслава, Чернигова, Киева. Убийство татарами Михаила черниговского и его боярина Федора вызывает сочувственный отклик галицкого летописца. Он в своем кратком рассказе об этом событии использовал, вероятно, повесть черниговского происхождения. По Галицкой летописи, Михаил едет к Батыю с просьбой о волости для себя. Батый велит ему выполнить татарские религиозные обряды, но Михаил смело отказывается это сделать. «Аще бог ны есть предал и власть нашу, грех ради наших, во руце ваши, тобе кланяемся и чести приносим ти, — говорит он, — а закону отець твоих и твоему богонечестивому повелению не кланяемся». Разъярившийся, как свирепый зверь, Батый приказывает убить Михаила и такого же стойкого, как его князь, боярина Федора. В заключение сказано, что оба убитые «мученическы пострадаша и восприяша венец от Христа Бога». А ведь Михаил черниговский не только враждовал с Даниилом из-за своих претензий на Киевское княжество, но, по зову галицких бояр, занял Галич, который вновь добыт был Даниилом лишь при поддержке верных ему горожан, нерасположенных к боярам. И при всем том, в сознании летописца обида на князя-захватчика уступает место скорби и возмущению, вызванным тем, что русский князь, пусть и не дружественный Даниилу, пал от руки ненавистных врагов-татар.

Как показал акад. А. С. Орлов, Ипатьевский сборник, в особенности же входящая в него Галицкая летопись, в своей лексике и фразеологии испытали влияние компилятивного Хронографа (представителями которого являются Архивский, или Иудейский, хронограф и Еллинские летописцы). В этот Хронограф входили хроники Малалы, Георгия Амартола, библейские книги, Александрия и Повесть о разорении Иерусалима Иосифа Флавия, в той или иной степени отразившиеся на Галицкой летописи. Кстати сказать, в хронике Малалы и в повести Иосифа Флавия, как и в Галицкой летописи, часто говорится о борьбе правителей с «боярами».

Наибольший историко-литературный интерес представляет собой первая часть Галицкой летописи, доводящая изложение до конца княжения Даниила. Автор этой части летописи, как сказано, особенно обнаруживает литературный талант и уменье. Он любит красивую, изысканную фразу, яркий образ, порой облеченный в риторическую словесную оправу, архаичную грамматическую конструкцию, придающую его речи своеобразную торжественность. Щеголяя своей книжностью, он иногда впадает даже в вычурность и как бы намеренную запутанность в своих синтаксических построениях. В то же время он как ценитель и апологет рыцарской доблести восхваляемых им князей прислушивается и к тем песням, которые пелись придворными и народными певцами в честь князей-победителей, и сам, очевидно, подпадает под влияние этих песен.

Наиболее художественный образчик поэтического стиля Галицкой летописи мы находим в похвале Роману и Владимиру Мономаху. Роман «ума мудростью» ходил по заповедям божьим, устремлялся на поганых, словно лев, сердит был, словно рысь, губил, словно крокодил. Как орел, проходил он через вражескую землю, был храбр, как тур. Он подражал пращуру своему Мономаху, погубившему половцев и загнавшему хана половецкого Отрока в Абхазию, когда другой хан — Сырчан — скрывался на Дону. В то время Владимир Мономах пил золотым шлемом из Дона, завладев всею землею Половецкою и прогнав поганых агарян. В эту похвалу вплетается поэтический рассказ — половецкая легенда на тему о любви к родине. Память о ней пробуждает запах травы родных степей. После смерти Мономаха Сырчан посылает своего певца Оря к Отроку с предложением вернуться в родную землю. Ни слова Оря, ни половецкие песни, которые он поет перед Отроком, не склоняют его к возврату, но, понюхав полынь с половецких степей (емшан), он, расплакавшись, сказал: «Лучше в своей земле костьми лечь, нежели в чужой прославиться», и вернулся в свою землю. От него, — добавляется в рассказе, — родился Кончак, который, ходя пешком, нося на плечах котел, вычерпал Сулу (этот рассказ о траве емшан переложен А. Майковым в стихотворении «Емшан»).

Акад. А. С. Орлов указал, что стилистическими источниками характеристики Романа явились характеристики Геракла (первая книга Малалы), Святослава (Повесть временных лет) и Александра Македонского (Александрия). В свое время В. Ф. Миллер утверждал, что весь приведенный рассказ не имеет ничего общего с летописью и попал в нее из какой-либо героической повести вроде Слова о полку Игореве, быть может, даже из не дошедшей до нас начальной части Слова; это, по мнению В. Ф. Миллера, тем более вероятно, что в самом начале Слова автор обещает начать повествование «от стараго Владимира (т. е. от Владимира Мономаха) до нынешняго Игоря» и что это едва ли было только пустое обещание. В самом деле, рассказ Галицкой летописи роднит со Словом и сравнение Романа с туром, и выражение «пил золотым шеломом Дон», и упоминание о половецком певце и половецких песнях, и, наконец, гиперболическое изображение Кончака, вычерпывающего котлом Сулу, близкое к изображению могущества Всеволода Юрьевича, способного расплескать веслами Волгу и вычерпать шлемом Дон, а также могущества Ярослава Осмомысла и Святослава киевского.

Догадка В. Ф. Миллера о том, что анализируемый рассказ Галицкой летописи является фрагментом не дошедшей до нас части Слова о полку Игореве, представляется лишь остроумной гипотезой, которую нельзя подкрепить никакими реальными данными. Но вполне приемлема его мысль, что этот рассказ привнесен в летопись из круга произведений,

27

по своему поэтическому стилю близких к Слову. Отзвук песен, сложенных в честь Романа и его сына Даниила, мы находим в той же Галицкой летописи под 1254 г.: «Оттуда же князь Данил приде ко Визьне и прейде реку Наровь, и многи крестьяны от пленения избависта, и песнь славну пояху има, богу помогшу има, и придоста со славою на землю свою, наследивши путь отца своего великого князя Романа, иже бо изострился на поганыя, яко лев, им же половци дети страшаху». В этой похвале удерживается сравнение Романа со львом, выражение «изострился на поганыя» близко к образу Слова о полку Игореве — «поостри сердца своего мужеством», а упоминание о том, что именем Романа половцы устрашали своих детей, — отзвук эпической формулы, примененной к Владимиру Мономаху в одновременно почти написанном «Слове о погибели Рускыя земли». Стилистически перекликается с рассказом о Романе и Владимире Монсмахе и рассказ о волхве Скомонде под 1248 г., написанный под влиянием хроники Малалы: «Скомонд бо бе волхв и кобник (чародей) нарочит, борз же бе, яко и зверь, пешь бо ходя, повоева землю Пинскую, иныи страны; и убьен бысть нечестивый, и глава его взотчена бысть (посажена) на кол».

С первых же строк в Галицкой летописи дает себя знать пристрастие летописца к книжной речи. Бросается в глаза прежде всего частое употребление дательного самостоятельного (ни разу, между прочим, не встречающегося в Слове о полку Игореве): «Сырчанови же оставшю у Дона, рыбою ожившю», «и приемшю землю их всю и загнавшю оканьныя агаряны», «оставшю у Сырчана единому гудьцю же Ореви», «оному же не восхотевшю обратитися», «оному же обухавшю и восплакавшю» и т. д.

При помощи дательного самостоятельного конструируется иногда целая поэтическая картина: «Не дошедшим же воемь реки Сяну, сседшим же на поли воружиться, и бывшу знамению сице над полком: пришедшим орлом и многим вороном, яко оболоку велику, играющим же птицам, орлом же клекъшущим и плавающим криломы своими и воспрометающимся на воздусе, якоже никогда и николи же не бе».

Книжность свою автор обнаруживает и в пользовании изречениями, притчами и афоризмами: «о лесть зла есть! Яко же Омир пишет: до обличения сладка есть, обличена же зла есть; кто в ней ходить, конец зол прииметь, а злее зла зло есть» (изречение это заимствовано, видимо, из какого-то сборника: у Гомера его нет). Охотно пользуется автор и цитатами из «священного писания» в целях литературного их применения: «словутьнаго певца Митусу, древле за гордость не восхотевша служити князю Данилу, раздранаго аки связанаго приведоша, сиречь яко же рече Приточник: буесть дому твоего сокрушиться, бобр и волк и язвець (барсук) снедяться. Си же притчею речена быша». Удачно, с художественной точки зрения, используется библейское предание об изгнании и проклятии Каина для гневной тирады против «льстиваго» боярина Жирослава, изгнанного князем Мстиславом: «Князю же обличившю Жирослава, изгна и от себе. Якоже изгна бог Каина от лица своего, рекы: проклят ты буди, стоня и трясыся на земли, якоже раздвиже земля уста своя прияти кровь брата твоего; якоже и Жирослав раздвиже уста своя на господина своего: да не будеть ему пристанка во всих землях, в Руских и Угорьскых, и ни в ких же странах, да ходить шатаяся во странах, желание брашна да будеть ему, вина же и олу (елея) поскуду (мало) да будеть ему, да будеть двор его пуст и в селе его не будеть живущаго». К хроникам Малалы и отчасти Амартола в конечном счете восходит рассказ

28

летописца о злой ночи, разыгравшейся над белжанами. Он построен на игре слов: «Сию же наричють белжане злу нощь, сия бо нощь злу игру им сыгра: повоевани бо беаху преже света». Цитата из Малалы — с той же игрой слов использована и в рассказе 1229 г. о победе Даниила над венграми у Днестра: «...мнози впадаху в реку, инии же избьени быша, инии язвени быша, инии же изоимани быша, яко инде глаголеть: Скырт река злу игру сыгра гражаном, тако и Днестр злу игру сыгра угром». В XVII книге Малалы говорится о том, что наводнением реки Скырта был затоплен город Едесса и что там впоследствии найден был камень с надписью о злой игре, сыгранной Скыртом над обитателями ее берегов: Σκιρτος ποταμος σκιρτησει κακα σκιρτηματα πολιταις». Эта надпись основана на игре слов: Σκιρτος — дословно попрыгун, плясун; σκιρταω — прыгаю; σχιρτημα — прыганье, пляска. Этот эпизод применен был автором Галицкой летописи при описании борьбы Даниила Романовича с венгерским королем Белою, стремившимся захватить Галич и потерпевшим поражение, причем многие дружинники Белы при отступлении от Галича утонули в Днестре. Встречаются иногда в Галицкой летописи, как и в «Повести временных лет», народные пословицы. Сотский Микула, намекая на враждебных князю бояр, говорит Даниилу, отправлявшемуся на венгров: «Господине! не погнетши пчел, меду не едать».

Составитель Галицкой летописи, как сказано выше, особенное внимание уделяет военным событиям и князьям-участникам этих событий, причем он охотно рисует детали воинского быта и снаряжения. Тут он обильно использовал формулы воинских повестей и отдельные образы и картины, частью восходящие к Библии, Малале, Амартолу, Иосифу Флавию, Александрии, точнее — к компилятивному Хронографу, вобравшему в себя все эти памятники. Так, вслед за Малалой, Галицкая летопись турнир, поединок уподобляет игре: «обнажившу мечь свой, играя на слугу королева, иному похвативши щит играющи» или: «наутрея же выехаша немце со самострелы, и ехаша на не (на них) Русь с половци и стрелами, и ятвязе со сулицами, и гонишася на поле подобно игре». В подражание хронике Амартола и, быть может, частично Иосифу Флавию описано вооружение галицкой пехоты: «щите их яко зоря бе, шолом же их яко солнцю восходящю, копиемь же их держащим в руках яко трости мнози, стрельцемь же обапол идущим и держащим в руках рожаници (луки) свое и наложившим на не стрелы своя противу ратным, Данилови же на коне седящу и вое рядящу». По Малале, а, может быть, и по Александрии описано вооружение русских полков и воинские доспехи Даниила: «беша бо кони в личинах и в коярях (попонах) кожаных, и людье во ярыцех (латах), и бе полков его светлость велика, от оружья блистающася. Сам же (т. е. Даниил) еха подле короля (венгерского), по обычаю руску: бе бо конь под ним дивлению подобен, и седло от злата жьжена, и стрелы и сабля златом украшена, иными хитростьми, якоже дивитися, кожюх же оловира (шелковой ткани) грецького и круживы (кружевами) златыми плоскыми ошит, и сапози зеленаго хза (кожи) шити золотом». О «светлом оружии», о «соколах-стрельцах» говорится под 1231 г. в рассказе о войне Даниила с венграми. Сам Даниил изображается летописцем всегда в апофеозе. Пользуясь по Еллинскому летописцу библейским рассказом об Авессаломе, наш летописец так характеризует своего героя: «бе бо дерз и храбор, от главы и до ногу его не бе в нем порока». У Даниила — рыцарское представление о назначении воина и о его долге. Князьям, решившим уклониться от битвы с половцами, он говорит, в стиле речи Дария из Александрии: «Подобает воину, устремившуся на брань, или победу прияти или пастися от ратных: аз бо возбранях вам, ныне же вижю, яко страшливу душю имати; аз вам не рек ли, яко не подобает изыти трудным (усталым) воемь противу целым (бодрым)? Ныне же почто смущаетеся? Изыдите противу имь». К потерпевшим поражение союзникам своим, полякам, пришедшим в уныние, он обращается с такой речью: «почто ужасываетеся? не вести ли, яко война без падших мертвых не бываеть? не вести ли, яко на мужи на ратные нашли есте, а не на жены? аще мужь убьен есть на рати, то кое чюдо есть? инии же и дома умирають без славы, си же со славою умроша, укрепите сердца ваша и подвигнете оружье свое на ратнее».

Воинский стиль Галицкой летописи отразил и литературную традицию, восходящую к переводной византийской исторической повести, и манеру народного героического эпоса. Соединение книжной и устной стихии сказалось, например, в одной из наиболее драматических повестей Галицкой летописи — в повести о разорении Батыем Киева в 1240 г. Стилем Иосифа Флавия описано появление войск Батыя под стенами города и осада Киева: «Приде Батый Кыеву в силе тяжьце, многом множьством силы своей, и окружи град, и остолпи [обступила, окружила] сила татарьская, и бысть град во обьдержании велице. И не бе Батый у города, и отроци его объседяху град, и не бе слышати от гласа скрипания телег его, множества ревения вельблуд его и рьжания от гласа стад конь его. И бе исполнена земля Руская ратных». Батый поставил у городских стен бесчисленное количество стенобитных орудий, бивших день и ночь и пробивших стены. Киевляне вышли к пробоинам: «...и ту беаше видити лом копейный и щет [щитов] скепание [рассечение], стрелы омрачиша свет побежденным».

Но и в былине о Калине-царе, вошедшей в сборник Кирши Данилова, мы также имеем параллель к описанию несметной татарской силы в летописной повести. Калин-царь подошел к стольному городу Киеву:

Збиралося с ним силы на сто верст,

Во все те четыре стороны.

Зачем мать сыра земля не погнетца.

Зачем не расступитца.

А от пару было от конинова

А и месяц, сонцо померкнула,

Не видить луча света белова,

А от духу татарскова

Не мощно крещеным нам живым быть.

Иногда описание воинских подвигов в Галицкой летописи сопровождается ритмически повторяющимися одинаковыми окончаниями:

и не бе слышати от глас скрипания телег его,

множества ревения вельблуд его

и рьжания от гласа стад конь его;

исполчивша же коньники с немьци поидоста с тихостью на брань,

сердце же ею крепко бе на брань

и устремлено на брань;

один же воин управи десьницю свою,

иземь рогатичю ис пояса своего,

далече верг, срази князя ятвяжьского с коня своего,

и летящу ему до земле,

изыде душа его со кровью во ад.

Отметим, наконец, прием тавтологии, использованный в Галицкой летописи: «множьство много», «многомь множеством силы своей», «мосты мостити», «клятвою клястися» «игру сыгра», «одождить дождь».

Вторая часть Галицко-Волынской летописи, летопись собственно Волынская, начинается с 1262 г. и написана, вероятно, во Владимире-Волынском; возможно, что в составлении ее участвовало два или больше лица. Изложение ее отличается большей отрывочностью и в конце приближается к обычным летописным записям. В ней рассказывается о событиях княжения Василька и его сына Владимира. Тут много известий, касающихся отношений Волыни к Литве, к Польше и татарам. С 1289 г. начинается рассказ о княжении во Владимире-Волынском брата Владимира Васильковича — Мстислава. Рассказ этот выделен особым заголовком: «Начало княжения в Володимере Мстислава великаго князя».

По сравнению с Галицкой, Волынская летопись отличается значительно меньшей красочностью стиля; в ней мы не найдем того образно-поэтического языка, какой так характерен для галицкого летописца. В гораздо большей степени дает себя знать церковный налет, сказывающийся, между прочим, в том, что бедствия татарского нашествия объясняются наказанием божьим за грехи, а также в риторике обширной похвалы Владимиру Васильковичу.

Как бы исключением являются здесь поэтические формулы воинского боя в манере Иосифа Флавия; так, например, в описании битвы Кондрата и Болеслава Самовитовичей (под 1281 г.), в которой Кондрат пользовался поддержкой русских князей: «Пришедшим же полком к городу, и сташа около города, аки борове велицеи, и начашася пристраивати на взятье города; князь же Кондрат нача ездя молвити: «братья моя милая Руси! потягнете за едино сердце». И тако полезоша под заборола, а друзии полци стояху недвижимими, стерегучи внезапнаго наезда от ляхов. Прилезшим же им под забороле, ляхове пущахуть на ня каменья, аки град силный, но стрелы ратьных не дадяхуть им ни выникнути из заборол, и начаша побадыватися копьи, и многи язвени быша на городе, ово от копий, ово от стрел, и начаша мертви падати из заборол, акы сноповье».

Начало Волынской летописи занято изложением литовско-украинских отношений после убийства Миндовга. В дальнейшем главное внимание уделяется летописцем Владимиру Васильковичу, который «правдолюбием светяся ко всей своей братьи и к бояром и ко простым людем». Как и в Галицкой летописи, в летописи Волынской изложение прагматическое, без точного соблюдения хронологии.

Большая осведомленность летописца об обстоятельствах жизни и деятельности Владимира Васильковича, доброжелательная и даже апологетическая характеристика князя заставляют думать, что все написанное здесь о нем принадлежит лицу, близкому к княжескому двору и питавшему к Владимиру большую приязнь.

Говоря о Владимире Васильковиче, летописец подчеркивает его храбрость на охоте, которой он увлекался даже во время болезни, его душевную мягкость, доброту, благочестие, ум и справедливость. «Бяшеть бо и сам ловець добр, хоробор, — говорится о нем, — николи же ко вепреви и ни к медведеве не ждаше слуг своих, а быша ему помогли, скоро сам убиваше всяки зверь; темже и прослыл бяшеть во всей земле, понеже дал бяшеть ему бог вазнь [удачу] не токмо и на одних ловех, но и во всемь, за его добро и правду». Перед смертью, по рассказу летописца, Владимир Василькович свое имущество раздает бедным, а серебряные и золотые вещи, разломав, велит перелить в гривны и раздать тем же убогим. Свою болезнь и приближение смерти он переносит со смирением и благодарит бога за худое и за хорошее, что он имел в жизни. Смерть его оплакивают не только княгиня, приближенные и все люди, живущие в его княжестве, но и новгородцы, немцы и генуэзские купцы. Евреи плачут по нем, как плакали их предки при взятии Иерусалима и при вавилонском пленении.

С природным добросердечием он соединяет мудрость, которая не позволяет ему стать слепым орудием в руках корыстных людей, рассчитывающих нажиться на его доброте и великодушии. Это хорошо видно из ответа, который дает Владимир епископу — послу своего брата Льва, просящего у Владимира город Берестье. Епископ передает: «Брат твой, господин, говорит: король Даниил, твой дядя, а мой отец, лежит в Холме у святой богородицы, а также и сыновья его, братья мои и твои, Роман и Шварн — всех кости там лежат: а ныне, брат, мы слышим про твой великий недуг, и ты, брат, не погасил бы свечи над гробом дяди твоего и братьев твоих, и дал бы город свой Берестье, и то была бы твоя свеча». Владимир понял эту притчу и темные слова и, поговорив много с епископом «от книг», потому что был он великий книжник и философ, какого не было на всей земле и не будет после него, ответил: «Брат князь Лев, скажи ему: или ты меня считаешь безумным, думая, что я не понимаю этой хитрости? Разве мало тебе, скажи, своей земли, что ты хочешь Берестье, сам владея тремя княжествами — Галицким, Перемышльским и Бельзским? И всего этого тебе не достаточно? И опять же скажи: мой отец, а твой дядя, лежит в епископии у святой богородицы во Владимире, а много ли свечей ты над ним поставил? Дал ли ты какой-нибудь город, чтобы то была свеча? Просил ты, скажи, для живых, а теперь для мертвых просишь. Не дам не то что города, но и села не возьмешь у меня. Понимаю твою хитрость, не дам».

Энергичный и гуманный князь привлекает к себе, в изображении летописца, тем большую симпатию, чем тяжелее была его болезнь (видимо рак нижней челюсти), которую летописец описывает реалистично.

Повесть о Владимире Васильковиче заканчивается обширной похвалой ему, в которой использована почти буквально похвала Владимиру Святославичу из «Слова о законе и благодати» Илариона. Похвала начинается с описания внешности Владимира, не лишенного индивидуальных черт, хотя вначале буквально повторяющего описание внешности князя Романа Ростиславича (Киевская летопись под 1180 г.): «Сий же благоверный князь Володимерь возрастомь бе высок, плечима велик, лицем красен, волосы имея желты, кудрявы, бороду стригый, руки же имея красны и ногы; речь же бяшеть в немь толста [низкая] и устна исподняя дебела [нижняя губа толстая]».

Внимательное чтение волынским летописцем Киевской летописи обнаруживается и в том, что и плачи по Владимиру Васильковичу во многом совпадают с плачами по Роману и Мстиславу Ростиславичам.

Автора или авторов Волынской летописи военные события и чисто светские мотивы интересуют гораздо меньше, чем автора летописи Галицкой. Недаром в центре повествования Волынской летописи стоит Владимир Василькович, изображенный в ней не столько как воин и правитель, сколько как благочестивый и попечительный о своей земле и о своих людях, гуманный и добрый устроитель своего княжества, рачитель о храмах и иконах, любитель и почитатель книжного дела.

В конце XIII в. из Киевского великокняжеского свода 1200 г., из Галицко-Волынской летописи и летописи Владимиро-Ростовской был составлен в Галиции тот летописный свод, который по одному из списков принято называть Ипатьевской летописью. Через этот именно свод, сохранившийся в русских списках, галицко-волынская книжная культура, сама выросшая на почве культуры киевской, вместе с нею воздействовала, можно думать, на литературную культуру северной Руси. Некоторые стилистические приемы, особенно излюбленные в Галицко-Волынской летописи, найдем и в памятнике Суздальской Руси — житии Александра Невского (ср., например, выражение «в силе тяжьце», встречающееся в житии и излюбленное в Галицко-Волынской летописи; или слова митрополита Кирилла при погребении Александра: «Чада моя, разумейте, яко уже зайде солнце земли Суждальскыя», близкие к словам «лепших людей володимирских», сказанным ими при погребении Владимира Васильковича, в свою очередь восходящим к словам плача по Мстиславе Ростиславиче в Киевской летописи). Псковская книжность, в частности, псковские летописи также, возможно, испытали на себе влияние Галицко-Волынской летописи, наиболее исправный список которой — Ипатьевский — был сделан как раз в Псковской области, граничившей с Литовско-Русским государством, в состав которого в XIV в. вошла Галицко-Волынская Русь.