Эстетический отклик как терапевтическая помощь

Только что мы изучили терапевтическое вмешательство в процесс формирования , основанный на эстетических критериях и сосредоточенный на эстетической ответственности. В экспрессивной терапии есть также место для такой терапевтической помощи, при которой мы знакомимся с продуктами , то есть с готовыми работами – картинами, рассказами, стихами, песнями, танцами и театральными и музыкальными представлениями.

Многие терапевты чувствуют себя в большей безопасности, если предстоящее столкновение с работой происходит таким образом, что ее исход подходит под известную теорию. При этом подходе можно упустить «лодку» из притчи, плывущую по бурным водам». В попытке «привязать» реальности к этом берегу, терапевт может потерять из виду расширяющуюся действенную реальность, а это видение необходимо учитывать, если мы хотим доплыть до другого берега. Более многообещающий подход к «знакомству с работой» в терапевтическом окружении исходит из эстетической традиции, основанной на эстетическом ответе.

Даже при хорошей подготовке ясность и бдительность, необходимые экспрессивным терапевтам для такой интенсивной работе требует громадной стойкости. В условиях такой интимности человек должен быть постоянно внимателен к явлениям контрпереноса.

По поводу контрпереноса

Ты заставляешь меня идти вперед,

Но подходишь неожиданно сзади,

Все так неясно, пока

Я не увижу ТЕБЯ.

Нам нужно достичь именно того, что мы описали выше как отношения «очищения» или омывания – внимательной сосредоточенности на наблюдении, чтобы не осквернить эстетический ответ невротическими потребностями или контрпереносом. Нам нужно будет постоянно проверять свою мотивацию ответов, и свой интерес к работе следующими вопросами:

* Привлекает ли меня именно «Ах» опыт красоты, тот опыт, который приятно переживать и легко любить? С другой стороны, есть ли у меня желание или стойкость, чтобы выдержать болезненный или безобразный материал?

* Не привлекает ли меня больше, чем красота, удовлетворение от того, что подтверждает психотеоретические рассуждения? Не влюблен ли я, как Шерлок Холмс, в игру в подтверждение моих собственных гипотез и в признание себя успешным терапевтом?

* Действительно ли я удивлен материалом, с которым встречаюсь, или я удивлен всего лишь тем, что все произошло, как я и думал? Другими словами, не есть ли это горделивое удивление моей «правотой»?

* Не привношу ли я доли любопытства в материал? Что заставляет меня отвечать эстетически: действительно ли это острое любящее чувство, сопровождающееся радостью, благоговением и трепетом уважения? Или я ищу знакомо игры в притворный интерес, гоняющийся за сенсациями? Хватает ли мне храбрости выказывать интерес, несмотря на реальную тревогу, которую я испытываю?

* Готов ли я встретиться с незнакомыми эстетическими посылами и питать их , пока они не приобретут мастерства и понимания? Или же я позволяю себе влиять своим ответом на развитие произведения искусства так, чтобы оно удовлетворяло моим формальным эстетическим критериям и годилось для создания портфолио творчества моих клиентов?

* Могу ли я честно говорить об отсутствии эстетического ответа, зная о том, как такое признание для клиента; и все же просить его перевести материал в другие формы искусства, чтобы исследовать его значение? Или я симулирую эстетический ответ, чтобы было «приятно» или чтобы сессия скорее завершилась?

Можно задать гораздо больше вопросов подобного рода. Каждый из них затрагивает дилеммы контрпереноса. Вопросы о мотивации терапевта очень важны для анализа контрпереноса. Мы должны также поставить под вопрос эстетическую мотивации, которая заставляет нас заняться деятельностью, обнажающую болезненное, некрасивое, шокирующее и отталкивающее. Что подогревает нашу мотивацию - мания сенсационности, комплекс неполноценности, скрывающийся за «синдромом помощи», или храбрость, которая компенсирует тревогу? Или это эмоциональное открытие, зажженное сильным любовным чувством к творению, направленное внимание и проникновение, уступающее контенированию, которое похоже на вид искусства, о чем мы говорили ранее? Не притязает ли испытываемое влечение на обладание? Достаточно ли места для разлуки, подобной тому, как художник отпускает работу? Излучает ли сострадание и преданность к тому, что содержит боль, свет эстетического ответа – «Ах» и «Ага» узнавание? Мы называем эти вопросы о мотивации арт-аналоговым исследованием.

Аналитик Мюллер-Брауншвейг, в подтверждение нашего предыдущего обсуждения, дал определение работы психотерапии, как «аналогичной» работе искусства. Давайте проясним здесь, что клиента нельзя сравнивать с произведением искусства; скорее это ситуация двоих , клиента и терапевта в их встрече, аналогичная рождению произведения искусства ( Salber , 1980, с. 19). Мы увидели, что присутствие красоты и любви не обязательно зависит от содержания художественной работы. Они возникают как следствие эстетической ответственности во время процесса открывания и эстетического ответа при встрече с творением. Миф о Красавице и Чудовище, упомянутый ранее, символизирует этот феномен и может быть понят через арт-аналоговое исследование.

На симпозиуме в Гарвардском Университете в 1986 году участники изучали арт-аналоговое исследование. На этом симпозиуме обсуждалась психотерапия с жертвами пыток, пострадавшими во время войны в Камбодже. Нужно ли побуждать клиентов рассказывать о травме или им нужно, наоборот, помочь забыть этот опыт, в надежде избавить их от кошмаров? Опираясь до некоторой степени на знания, полученные из психотерапевтического опыта работы с ветеранами II Мировой войны, некоторые предупреждали о возможности психотических срывов при открытии этого материала. Другие же предупреждали, что если помогать клиентам забыть кошмары, то может наступить тяжелая депрессия. В обоих случаях материалы этих исследований были неубедительными, и, чтобы пролить больше света на эту проблему, участники дискуссии обратились к исследованию контрпереноса. Большинство из них согласились с тем, что перед этим вопросом этические задачи нельзя решить раз и навсегда для всех, выбрав один из предложенных методов.

Арт-аналоговое исследование этического аспекта такой проблемы, как эта, всегда будет ставить под сомнение действия вмешательства, заставляющие клиента открываться (из-за скрытых мотивов добиться сенсации) и которые будут направлены на то, чтобы скрыть события (в попытке придерживаться моралистической эстетики). Арт-аналоговое исследование ставит под вопрос механистические методы, в которых буквально повторяется опыт мучений, вместо того, чтобы терпеливо создавать безопасный и открытый контейнер, в котором боль может обрести свою форму, когда это нужно, и пространство для преображения.

Присутствие красоты и любви в терапии аналогично их присутствию в искусстве, независимо от заявленной объекта или темы. В любом случае, оно, чтобы быть успешным, должно исходить из самой работы или терапевтических отношений. Как мы заметили, это зависит от эстетической ответственности в процессе открывания и эстетического ответа при встрече с творением. Обращение к болезненному, некрасивому, шокирующему и отвратительному может быть в этом случае принято с состраданием, как образы, которые существуют отдельно от моральных суждений и прекрасны по сути.

Иллюстрацией тому, как это работает, может послужить один пример. Во время Гарвардского симпозиума, один психиатр представил случай женщины, пострадавшей в концентрационном лагере в Камбодже. Она представила свою жуткую историю на групповой терапии только после того, как ее индивидуальная терапия уже успешно протекала в течение какого-то времени. Группа спонтанно ответила на ее историю воспроизведением традиционной церемонии их родной области. В этом ритуале один из «старейшин» поведал ужасную «черную» сказку их родины. Через искусство сказания травматический опыт клиентки был принят в архетипический круг древней мифологии этих людей, и миф был способен удержать невероятно болезненные истории их культуры. Опыт не мог исправить или улучшить первоначальную ситуацию, но он предоставил безопасное вместилище для страданий клиентки открытости, которая позволила боли принять нужную форму и обрести излучение архетипической красоты.

Подпитывая сильную приверженность красоте, экспрессивный терапевт является слугой рождающегося воображения. Страсть, Эрос и преобразующая агрессия потребуется и будет использована на скромной службе возникающему смыслу. Эго должно уйти с дороги, в противном случае, терапевт не сможет не сможет пригласить чувство удивления. Терапевтам, как и художникам нужны тщательно отточенные навыки и терпение, чтобы быть рядом с беспомощностью, задача, которую можно вынести только при наличии сильной веры. Быть экспрессивным терапевтом – значит занять религиозную позицию открытости ко всему свету и всем теням души.

Презентация, обратная связь и рефлексия.

Ключевым эстетическим соображением в терапии является вопрос, как представить работу человека для обратной связи и размышления, и как представить саму обратную связь. Мы бы хотели остановиться на задачах, касающихся презентации художественных работ так, чтобы это способствовало большему общению людей.

Чтобы облегчить шэринг или ход работы, терапевт использует традиционные ритуалы презентации. Когда клиента спрашивают: «Как ты хочешь представить свою работу?», клиент может выбрать создание выставки или музыкальное действие, театральное представление или танец; чтение стихов или исполнение особого ритуала для встречи с работой. Терапевт в качестве полностью присутствующего свидетеля становится частью действенной реальности. Следует провести грань между реальностью образа, исполнителем, свидетелем и их реальностями. Проясняя это, мы утверждаем необходимость защитить действенную реальность.

Чтобы быть уверенными, что защищаем действенную реальность, мы должны помнить: Художник не есть образ, а образ не является частью художника. Мы можем переформулировать это феномен, сказав, что образы приходят к художнику, и когда он их получает, они могут иметь для него (или для нее) важный смысл. Когда образы представлены другим, они становятся дарами, которые вызывают диалог, обмен и единение.