Глава 4. Каренин объявляет Анне, что подает на развод, уезжает и забирает сына. Анна упрашивает его оставить Сережу до ее родов.

Глава 17. Роды, послеродовая горячка. Бред, галлюцинации, высокая температура не сбивалась несколько дней (3-4 дня). Морфин.

Каренин получает от Анны телеграмму – «Умираю, прошу, умоляю приехать. Умру с прощением спокойнее» и, приехав, застает ее после тяжелых родов в послеродовой горячке. Вронский сообщает ему, что «она умирает». У Анны жар, она бредит. «Она лежала, повернувшись лицом к нему. Щеки рдели румянцем, глаза блестели, маленькие белые руки, высовываясь из манжет кофты, играли, перевивая его, углом одеяла. Казалось, она была не только здорова и свежа, но в наилучшем расположении духа. Она говорила скоро, звучно и с необыкновенно правильными и прочувствованными интонациями». Зрительные и тактильные галлюцинации – Анна не узнает мужа, когда акушерка указывает на него – «-Ах, какой вздор! – продолжала она, не видя мужа. – Он еще не приехал…», макропсия - «…я и теперь чувствую, вот они, пуды на руках, на ногах, на пальцах. Пальцы вот какие – огромные!..», Анна видит еще кого-то неприятного ей: «Опять они пришли, отчего они не уходят?..» и чувствует какие-то шубы, наваленные на нее: «Да снимите же с меня эти шубы!» В бреду, который, тем не менее, отражает реальную травмирующую ситуацию любовного треугольника, Анна примиряет мужа и Вронского. И, наконец, умоляет доктора дать ей морфин: «-Боже мой! Боже мой! Когда это кончится? Дайте мне морфину. Доктор! Дайте же морфину. Боже мой, боже мой!» Несколько дней Анна была в критическом состоянии: «Доктор и доктора говорили, что это была родильная горячка, в которой из ста было девяносто девять, что кончится смертью. Весь день был жар, бред и беспамятство… К утру опять началось волнение, живость, быстрота мысли и речи, и опять кончилось беспамятством. На третий день было то же, и доктор сказал, что есть надежда».

Главы 19,20,21,23. Послеродовая депрессия (около 2-х месяцев). Анна почти не встает с постели. Отсутствие любви и внимания к новорожденной дочери. Раздражительность, тоска, чувство физического отвращения к мужу, плаксивость, ожидание «спасителя», рыдания, манипуляции суицидальными высказываниями, похудение, все в мрачных тонах, нет будущего, мысли о смерти.

Анна часто восклицает: «Боже мой! Зачем я не умерла!» Бетси Тверская говорит после визита к Анне: «Это невозможное положение. Она тает и тает… это душит ее». Брат застает ее в слезах, и на вопрос о здоровье и настроении она отвечает: «Очень, очень дурно. И день, и утро, и все прошедшие и будущие дни… я ненавижу его за его добродетели…его вид физически действует на меня, я выхожу из себя…того ужасного состояния, которое я испытываю теперь, я не могла себе представить… И мне ничего не остается кроме…Я погибла, погибла! Хуже чем погибла…Я - как натянутая струна, которая должна лопнуть. Но еще не кончено… и кончится страшно… Я думала и думала. Выход только один…» При всей искренности переживаний Анны, за ними стоит скрытая манипуляция – она пугает брата мыслями о суициде, чтобы он или кто-то другой взял на себя ответственность за ситуацию, пошел к ее мужу и как-то без нее обо всем договорился. На вопрос брата – чего она хочет, хочет ли она развестись, отвечает: «Я ничего не знаю и ничего не понимаю… Я чувствую, что лечу головой вниз в какую-то пропасть, но я не должна спасаться… Я ничего, ничего не желаю… только чтобы кончилось все». Но брат «по выражению вдруг просиявшего прежнею красотой лица» понял, что она хотела именно этого, и пошел разговаривать с Карениным о разводе. И Каренин соглашается на все, но Анна при свидании с Вронским (который, когда она была больна, в аффекте чуть не покончил с собой) продолжает драматизировать: «-Стива говорит, что он на все согласен, но я не могу принять его великодушие… Я не хочу развода, мне теперь все равно… Ах, зачем я не умерла, лучше бы было!» - и без рыданий слезы текли по обеим щекам». Через месяц Анна с Вронским и дочерью, отказавшись от развода, уехали в Италию.

Часть 5-ая, главы 7-8. 1-ый Маниакальный эпизод (более 3 месяцев). Веселье, энергия, повышенный тон настроения, все в радужных тонах. Все плохое воспринимается легко. Развитие любовной зависимости и бреда ревности.

Путешествуют по Италии – Анна обнаруживает «добродушно-веселую энергическую манеру» и «сделав несчастие мужа, бросив его и сына и потеряв добрую славу, чувствовала себя энергически-веселою и счастливою». Вронский «с новой любовью глядит на свою прелестную, полную жизни и радости подругу». Анна кокетничает с приятелем Вронского и «ласково расположенная ко всем (какою она была это время), скоро освежила его своим простым и веселым обращением». «Анна чувствовала себя непростительно счастливою и полною радости жизни. Воспоминание несчастия мужа не отравляло ее счастия. Воспоминание это, с одной стороны, было слишком ужасно, чтобы думать о нем. С другой стороны, несчастие мужа дало ей слишком большое счастие, чтобы раскаиваться. Воспоминание обо всем, что случилось с нею после болезни: примирение с мужем, разрыв, известие о ране Вронского, его появление, приготовление к разводу, отъезд из дома мужа, прощание с сыном – все это казалось ей горячечным сном, от которого она проснулась одна с Вронским за границей. Воспоминание о зле, причиненном мужу, возбуждало в ней чувство, похожее на отвращение и подобное тому, какое испытывал бы тонувший человек, оторвавший от себя вцепившегося в него человека. Человек этот тонул. Разумеется, это было дурно, но это было единственное спасение, и лучше не вспоминать об этих страшных подробностях… «Я неизбежно сделала несчастье этого человека, - думала она, - но я … тоже страдаю и буду страдать позором и разлукой с сыном». Но, как ни искренно хотела Анна страдать, она не страдала. Позора никакого не было… Девочка, его ребенок, была так мила, что …Анна редко вспоминала о сыне… Анна чувствовала себя непростительно счастливою…»

Ее любовь к Вронскому приобретает черты идеализации и болезненной зависимости: «Чем больше она узнавала Вронского, тем больше она любила его. Полное обладание им было ей постоянно радостно. Близость его ей всегда была приятна… Во всем, что он говорил, думал и делал, она видела что-то особенно благородное и возвышенное. Ее восхищение перед ним часто пугало ее самое: она искала и не могла найти в нем ничего непрекрасного. Она не смела показывать ему сознание своего ничтожества перед ним. Ей казалось, что он, зная это, скорее может разлюбить ее; а она ничего так не боялась теперь, хотя и не имела к тому никаких поводов, как потерять его любовь».

При первой же попытке Вронского развеяться «удовольствиями холостой жизни» Анна отреагировала «неожиданным и несоответствующим позднему ужину с знакомыми унынием». Потребность в слиянии и неоправданный страх потери его любви привели к развитию мании ревности: «Красавица итальянка-кормилица, с которой Вронский писал голову для своей картины, была единственное тайное горе в жизни Анны… Анна не смела себе признаться, что она боится ревновать эту кормилицу, и потому особенно ласкала и баловала ее и ее маленького сына».

Глава 28. С возвращением в Петербург у Анны развивается депрессивная фаза (около 2-х недель). Резкие перепады настроения. Суицидальные мысли. Раздражительность. Демонстративный вызов обществу – мазохистское наслаждение своим унижением.

Они останавливаются в гостинице, но в разных номерах и этажах. Вронский пытается уладить их дела. Они испытывают отчуждение общества. «Пребывание в Петербурге казалось Вронскому еще тем тяжелее, что все это время он видел в Анне какое-то новое, непонятное для него настроение. То она была как будто влюблена в него, то она становилась холодна, раздражительна и непроницаема. Она чем-то мучалась и что-то скрывала от него и как будто не замечала тех оскорблений, которые отравляли его жизнь и для нее, с ее тонкостью понимания, должны были быть еще мучительнее».

Глава 29. Анна вдруг поглощена идеей свидания с сыном: «мысль о сыне ни на минуту не покидала ее…» От Вронского она свои переживания скрывает, боясь увидеть его холодность к ее переживаниям. Она пишет письмо графине Лидии с просьбой устроить свидание, получив отказ, «почувствовала себя униженною и оскорбленною», это «раздражило ее…она возмутилась против других и перестала обвинять себя…решила, что завтра же она…во что бы то ни стало увидит сына и разрушит этот безобразный обман, которым они окружили несчастного ребенка». Свидание состоялось в день рождения мальчика, после чего у него случится «нервный срыв» («он был очень болен после того свидания с матерью…боялись даже за его жизнь»). Может быть, такая нервная организация - наследственность? Анна, вернувшись в гостиницу, «долго не могла понять зачем она здесь…не снимая шляпы, села на стоявшее у камина кресло…уставившись неподвижными глазами на бронзовые часы…стала думать». Когда Анне все та же кормилица-итальянка принесла дочь, то «Анна, и взяла ее на руки, и заставила ее попрыгать, и поцеловала ее свежую щечку и оголенные локотки, но при виде этого ребенка ей еще яснее было, что то чувство, которое она испытывала к нему, было даже не любовь, в сравнении с тем, что она чувствовала к сыну». Анна «маленькими, ловкими руками, которые нынче особенно напряженно двигались» перебирая фотографии сына в альбоме, наткнувшись на фото Вронского «вдруг вспомнила, кто был причиной ее теперешнего горя…и почувствовала неожиданный прилив любви к нему. «Да где же он? Как же он оставляет меня одну с моими страданиями?» - вдруг с чувством упрека подумала она, забывая, что она сама скрывала от него все, касавшееся сына». Анна «послала к нему просить его прийти к ней сейчас же», ей сообщили, что он придет с приятелем – «и вдруг ей пришла странная мысль: что, если он разлюбил ее? И, перебирая события последних дней, ей казалось, что во всем она видела подтверждение этой страшной мысли…»

И опять суицидальные мысли: «Но он должен сказать мне это. Если я буду знать это, тогда я знаю, что я сделаю…» Она думала, что он разлюбил ее, она чувствовала себя близкою к отчаянию, и вследствие этого она почувствовала себя особенно возбужденною…одеваясь, она занялась больше, чем все эти дни, своим туалетом…» По приходе Вронского она делает ему сцену: «Дайте, - сказала она, быстрым движением отбирая от Вронского карточки сына, которые он смотрел, и значительно блестящими глазами взглядывая на него». Когда Вронскому нужно было уезжать «она взяла его руку и, не спуская глаз, смотрела на него, отыскивая в мыслях, что бы сказать, чтоб удержать его. – Постой,..- и, взяв его руку она прижала ее к своей шее. – Алексей, ты не изменился ко мне? Алексей, я измучалась здесь. Когда мы уедем?.. – Скоро, - сказал он и потянул свою руку. – Ну, иди, иди! – с оскорблением сказала она».

Глава 32. Вечером того же дня, Вронский вернувшись со скачек, не застает ее дома и, вспомнив «странно возбужденное выражение ее лица и враждебный тон нынче утром» ,он вопросительно глядит на Анну, весело рассказывающую ему о покупках. Он замечает, что «в ней происходило что-то особенное: в блестящих глазах, когда они мельком останавливались на нем, было напряженное внимание, и в речи и в движениях была та нервная быстрота и грация, которые в первое время их сближения так прельщали его, а теперь тревожили и пугали».

Глава 33. Анна, не смотря на просьбы и мольбы Вронского, бросает демонстративно-истерический вызов свету – заявляется в оперу в парижском белом платье «с открытою грудью, и с белым дорогим кружевом на голове, обрамлявшем ее лицо и особенно выгодно выставлявшем ее яркую красоту». Сам он, приехав в театр позже, застает Анну, испытывающую «чувства человека, выставляемого у позорного столба». Вернувшись в гостиницу, он застает ее « в том же наряде» сидящей в кресле и смотрящей перед собой. Далее сцена: «Ты, ты виноват во всем! – вскрикнула она со слезами отчаяния и злости в голосе… - Ужасно! Сколько бы я ни жила, я не забуду этого… Я ненавижу твое спокойствие. Ты не должен был доводить меня до этого. Если бы ты любил меня… Да, если бы ты любил меня, как я, если бы ты мучался, как я…» Он уверяет ее в любви, и она эти уверения «впитывала в себя и понемногу успокоивалась». На следующий день они уезжают в деревню.

Часть 6-ая, Главы 17,18,19,20,21,22,23,24. Маниакальная фаза развивается в деревне, в имении Вронского (около 6 месяцев). Эйфория, трата денег, показуха, бурная деятельность – школа, больница, обучает детей. Гости, наряды, кокетничает и флиртует с приятелями Вронского. Равнодушие к дочери, о сыне уже не вспоминает. Не хочет больше детей – боится потерять красоту и постареть. Морфин.

Приезжает Долли и замечает, что Анна необыкновенно хорошо выглядит: «Долли была поражена тою временною красотой, которая только в минуты любви бывает на женщинах и которую она застала теперь на лице Анны…все было особенно привлекательно; и, казалось, она сама знала это и радовалась этому». Анна скачет верхом, радостно вскрикивает, смеется, подбегает к Долли: «Ты смотришь на меня и думаешь, могу ли я быть счастлива в моем положении? Ну, и что ж! Стыдно признаться; но я… я непростительно счастлива. Со мной случилось что-то волшебное, как сон, когда сделается страшно, жутко, и вдруг проснешься и чувствуешь, что всех этих страхов нет. Я проснулась… и теперь уже давно, особенно с тех пор, как мы здесь, так счастлива!...». Анна ни на минуту не умолкая рассказывает, как ей хорошо, расспрашивает Долли, расписывает Вронского и его способности, их имение и бурную деятельность, которую они ведут. «-Ну, душенька, как я счастлива! – на минуту присев сказала Анна. – Ты мне еще не сказала, как и что ты думаешь обо мне…Я рада, что ты меня увидишь, какая я есть…Я ничего не хочу доказывать, я просто хочу жить…». Анна все время в движении и с какими-то людьми, они никак не могут переговорить с Долли. Анна три раза за день меняет платья, и все вокруг производило на Долли «впечатление изобилия и щегольства и той новой европейской роскоши, про которые она читала только в английских романах, но никогда не видала еще в России и в деревне». Роскошь была и в детской, но «общий дух детской», страшная злобная англичанка-нянька и то, что мать была здесь редким гостем и не знает, сколько у ребенка зубов – все это неприятно поразило Долли.

Далее Долли замечает еще две новых в Анне черты – во-первых, «неприятную ей черту молодого кокетства» - Анна кокетничает и откровенно флиртует с приятелями Вронского (Долли чувствует себя как среди актеров в спектакле). «- Очень милый мальчик, - сказала Анна, и плутовская улыбка сморщила ее губы. – Мужчинам нужно развлечение, и Алексею нужна публика, поэтому я дорожу всем этим обществом. Надо, чтобы у нас было оживленно и весело, и чтоб Алексей не желал ничего нового…» И вторая черта, что Анна «начала щуриться…именно когда дело касалось задушевных сторон жизни. «Точно она на свою жизнь щурится, чтобы не все видеть», - подумала Долли». А после разговора с Вронским, который просил Долли уговорить Анну просить Каренина о разводе, Долли понимает, что Анна совсем не счастлива. И действительно, в ночном разговоре Анна открывает ей душу: «Ты не можешь понимать. Это слишком ужасно. Я стараюсь вовсе не смотреть…я люблю, кажется равно, два существа – Сережу и Алексея…и одно исключает другое. Я не могу их соединить… А если этого нет, то все, все равно. И как-нибудь кончится… Я именно несчастна…» И здесь мы узнаем о пристрастии Анны к морфину - она признается Долли: «Нет дня, часа, когда бы я не упрекала себя за то, что думаю… потому что мысли об этом могут с ума свести. С ума свести, - повторила она. – Когда я думаю об этом, то я уже не засыпаю без морфина». После разговора с Долли Анна «взяла рюмку и накапала в нее несколько капель лекарства, в котором важную часть составлял морфин, и, выпив и посидев несколько времени неподвижно, успокоенная, с спокойным и веселым духом вошла в спальню».

В учебнике «Частная психопатология» В.В.Марилова читаем: «Опиаты относятся к классу наркотических анальгетиков. Включают обширную группу фармакологических препаратов, получаемых из разновидностей снотворного мака (сырьем служат млечный сок из головок незрелого мака или высушенные стебли - «маковая соломка»). К аптечным препаратам относятся морфин, омнапон, промедол, донин, кодеин, к подпольно изготавливаемым – героин, методон. Эйфория возникает даже при употреблении малых доз. Первая стадия эйфории проявляется в «приходе» - особое блаженство, радость, легкое течение мыслей, все плохое отодвигается на второй план. Вторая стадия – «волокуша» - восторг, чрезвычайная радость, гармония с миром, быстрая смена грезоподобных образных переживаний. Затем наступает сон – 2-3 часа. При пробуждении больные испытывают сниженное настроение с дисфорией. При передозировке наблюдается повышенная сонливость, но может быть и выраженное психомоторное возбуждение с чувством жара, резкой слабостью, симптомами нарушения сердечно-сосудистой системы».

Признаки опийного опьянения наблюдаются у Анны – отсюда неожиданные для Вронского смены настроения с раздражения на веселость и потом сон, вялость. В день суицида можно констатировать некоторые признаки передозировки – спутанность сознания, слабость, бешеное сердцебиение.