1 Хоккет ч. Грамматика для слушающего.—в кн.: Новое в линг­вистике, вып. IV. М., 1965, с; 139—141.

Конечно, и это решение не может быть принято, хотя оно очень близко подходит к тому, что наблюдается по­вседневно. Механизм языка устроен так, что любой чело­век, усвоивший его в детстве, при самых ограничен­ных возможностях будет принимать речь точно по ходу ее временного следования. В процессе приема речи усво­ение грамматического пространства может значительно сократить время приема информации, сжать зигзаги грамматических ходов и обнаружить мысль. При этом не следует забывать, что слушающий не старается делать никакого грамматического анализа, как допускает Хок- кет, а просто принимает мысль, содержащуюся в сообще­нии. Грамматический анализ был уже давно сделан, в период, когда в мозге вырабатывалась грамматическая структура. Пользуясь правилами заложенного в этой структуре предметного кода, слушающий партнер пони­мает сказанную ему мысль. Грамматика — это трамплин, от которого следует оттолкнуться для того, чтобы попасть в сферу мысли.

Грамматическое пространство вступает в силу во вто­рой фазе интеграции речевых единиц. Предварительной ступенью в каждой фазе является аналитическая ступень. Напомним, что в цервой фазе интеграции исходные (ну­левые) слова из языка говорящего человека рассыпались в поле речи на словоформы (микрослова). Это и был ана­лиз. Он необходим для того, чтобы получить материал для интеграции множества полноценных слов, способ­ных сочетаться между собой.

Осповпым материалом для стягивания слов в грамма­тическом пространстве являются флексии, словоизмени- тешлхыо суффит&тл -и тюстфптаъ!, а тяюке формы вспомо­гательного глагола быть. Определенный набор этих ком­понент предрешает словоформу другого слова, например:

Хожу,,, я по улице

Ходит... Вася...

Ходят... Они...

Ходит... Можно...

Приходит.... Ты...

Ходит/буду Я

В этом примере показан способ, при помощи которого одно слово сцепляется с другим. В этом и состоит модель двух слов. Каждое слово в этой второй фазе интеграции связывается с другим или несколькими другими и обра­зует такое целое, в котором возникает закономернаядинамика словоизменения. Подобно тому как фонемы различаются бинарно по дифференциальным признакам и бинарно противопоставляются в словах, так и бинарно различные словоформы в словах бинарно интегрируются в грамматическом пространстве. Для того, чтобы динами­ка изменения слов при их связи была закономерной, должен быть точный учет фактического материала сло­воформ и их изменений. В таких условиях в восприятип можно предрешить появление словоформ и ждать появле­ния тех или других форм. В этом и состоит сжатие вре­мени в грамматическом пространстве.

Материал словоформ велик, и для учета динамики словоформ требуется классификация. Как известно, в русском языке все слова разделяются на классы слов — частей речи. Весь запас применяемых слов соот­ветственно классу помечен формами так, что при появле­нии каждого всегда найдется другое, соответствующее ему по форме. Иначе говоря, бинарные словоформы со­ставляют систему. Такой набор форм называют парадиг­мой, которую нельзя представить как последовательность форм, так как при этом получился бы просто хаотиче­ский список фонем. Систему парадигм обычно представ­ляют в сетке как таблицу, в которой указано, какие сочетания форм допустимы при развертывании речи в строчный ряд слов в зависимости от смежных слов. Са­мый факт сеточной обработки информации, содержащей­ся в словоформах, свидетельствует о своеобразии второй фазы интеграции речевого процесса. Сеточное распреде­ление информации в грамматическом пространстве имеет фундаментальное значение для выяснения механизма восприятия и понимания $ечи. Эту ш^блам^ <авдз$огс. рассмотреть особо.

Восприятие и иконическая речевая память

В классической, старой психологии восприятием на­зывается процесс анализа наличного объекта. С удале­нием этого объекта вступает в действие намять, которая хранит образ данного объекта. Различают память долго­временную и непосредственную, кратковременную, ее на­зывают также оперативной, т. е. память на операции, которые следует реализовать в процессе производства какого-либо действия. Выше было отмечено допущение Ч. Хоккета о.том, что для понимания сказанного прежде

всего надо произвести синтаксический анализ предложе­ния таким способом, как это делает грамматист. Действи­тельно, как можно понять речь, если наличный объект вос­приятия или отсутствует или совсем никогда не встре­чался слушателю, как это бывает при восприятии ино­странной речи. Но все-таки произвести такой анализ в процессе слушания речи невозможно не только вслед­ствие большой скорости прохождения потока слов, но так­же из-за объема того материала словоформ и правил их сочетаний, который должен быть интегрирован. Отсюда следует, что речевая память должна быть долговремен­ной. Непосредственная десятисекундная краткая память недостаточна для такого апализа. Вот почему появились гипотезы о специальных видах оперативной памяти, фор­мирующихся, например, у диспетчеров наземного, водно­го и воздушного транспорта. Такая память обеспечивает правильность определенных видов конкретной дея­тельности.

Применительно к речевой деятельности гипотеза опе­ративной памяти была выдвинута В. Ингве в 1961 г.*

«Гипотеза глубины предложения», как назвал свое исследование автор, опирается на тот анализ, который называют анализом по непосредственно составляющим. Первое правило анализа требует расчленить поступившее предложение на два непосредственно составляющих ком-* понента — именную группу (NP) и сказуемое (YP). За­тем именная группа раскрывается через артикль (Т) и имя (N) и так далее соответственно грамматическим правилам. Таким образом, партнер слышит предложение и сейчас же начинает его грамматический анализ. Это как. т^аа то же самое., что предлагал и Хоккет. Но он сом­невался в вероятности такого выхода, так как произвести за время слушания текста такой анализ невозможно. В. И шве доказывает, что существует и обычно реализу­ется выход из создавшегося положения. Грамматический анализ происходит в оперативной, непосредственной па­мяти, которая лишь ограничивает глубину предложения. Это доказывается в широко известных эксперименталь­ных работах Г. А. Миллера на тему о «магическом числе 7 ±2». Синтаксис английского языка, говорит В. Ингве, располагает разнообразными средствами для того, чтобы

⁵ Ингве В. Гипотеза глубины.— В кн.: Новое в лингвистике, вып. IV. М., 1965, с. 126—138

.удерживать высказывание в пределах, определяемых этим ограничением. В. Ингве далее/Говорит, что все язы­ки имеют усложненные синтаксические особенности, служащие той же цели.

Магическое число 7 ±2 все же не является загадоч­ным. Его загадочность пропадает, если рассматривать восприятие речи, а не отвлеченные факты. Опыты по изу­чению объема внимания при зрительном восприятии на­чали производиться в 80-х годах прошлого столетия при помощи тахистоскопа — аппарата, позволяющего зареги­стрировать акт зрительного восприятия длительностью 50 мс. Опыты действительно показали, что из 10—9 букв, демонстрируемых испытуемому за указанное время, он воспроизводит только 4—5, и никогда больше 7. Не вхо­дя сейчас в подробности результатов этих опытов и не связывая их с семантикой восприятия, следует обратить внимание на данные, полученные сравнительно недавно Стерлингом*. Испытуемому первоначально предъявляла карточку с девятью буквами, а затем другую карточку, на которой прямоугольным значком было отмечено место одной из ранее показанных букв. После этого испытуе­мого просили назвать эту букву. Оказалось, что испыту­емые почти всегда правильно называли помеченную букву. Таким образом, они были в состоянии увидеть в одно мгновение все девять букв.

Такое целостное восприятие, усиленное вниманием^ позволяет непосредственную память назвать оперативной памятью, имея в виду, что она вызывается регулируемой задачей определенного действия. Из тех же опытов на тахистоскопе установлено, что след непосредственной па­мяти стирается в тот момент, когда подается следующий сигнал⁴. Это обстоятельство весьма существенно! при рассмотрении процесса восприятия речи. Так как речь структурна и вместе с тем целостна, границы перехода от одного компонента структуры к другому должны быть помечены и вместе с тем войти в общую целостную си­стему. Это и происходит в процессе бинарного противопо­ставления слов соответственно отмеченной выше модели» Звено бинарной связи, с одной стороны, противопостав­ляет их по словоформе, с другой стороны, связывает их

^а См.: Линде ей Л._г Норман Д. Переработка деформации человеком» М., 1974» с, 316.

⁴ Там же, с. 320.

по содержанию, И в схеме Ингве глубина предложений может быть сокращена наполовину, так как и здесь структурирование происходит по модели двух слов.

На этом краткий очерк процесса интеграции единиц речи на второй фазе может быть закончен. Теперь сле­дует спросить, каков же итог этой интеграции. Оказыва­ется, что предложение, которое было интегрировано, не­произносимо. Оно состоит только из словоформ. Но слово­форма — это некоторая общность, которая как таковая мыслима, но не произносима. В полученной схеме пред­ложения нет места для конкретных слов. Однако любое конкретное слово может выполнить любые грамматиче­ские требования, которые определяются структурой вто­рой фазы интегрирования, чтобы получить определенное место в этой структуре. Больше того,* все действия по организации грамматической структуры были направле­ны к тому, чтобы открыть поле деятельности для лекси­ки. Реальное значение, т. е. такое, которое может соот­ветствовать действительности, образуется только в лек­сике. Вот почему можно сказать, что смысл высказы­вания порождается на третьей фазе интеграции, на кото­рой развертывается лексика.

Однако прежде чем перейти к рассмотрению этой третьей фазы целесообразно подчеркнуть роль и силу автоматизации элементов на предшествующей, второй фазе интеграции. Есть основания думать, что имеется нечто общее в делениях разной сенсорной модальности. Этим общим является образность, т. е. неразрывная цельность элементов материальной структуры. Образ — зрительный, звуковой, двигательных!, осязательный —

обладает двумя свойств asm. Во-первых, потеря какого- либо компонента или разрыв между компонентами сразу обнаруживается в восприятии. Если структура сцеплений образа автоматизирована до порога узнаваемости, то весь образ узнается мгновенно, а появление какой-либо его части вызывает восстановление всего образа. Это явление мы выше отмечали, при рассмотрении узнавания слов по их фонемной неполноценности. Это справедливо как для звукового, буквенного, артикуляторного (двигатель­ного), так и для осязательпого кодирования речи» Эти свойства образа вытекают из требований, предъявляемых человеческому восприятию. Человек старается объеди­нить в восприятии даже случайно разбросанные дискрет­ные точки. Издавна человек, рассматривая звездное небо,

И. Жиккдн 49

-находил образы Большой Медведицы, Кассиопеи и т. п. То, что выражено в интонации (вопрос, приказ, мольба, просьба и т. п.), может быть прообразовано в зрительный • образ путем мимики и пантомимики. Вообще всякая зна­ковая система при ее реализации нуждается в том или ином виде сенсорики. И тогда возникает иконическое ¹ кодирование в виде образов.

Учитывая эти явления в общем виде, можно сказать, что восприятие, которое должно точно отображать вещь, вызывает на помощь память с тем, чтобы соотношение иконического и дискретного кодов оптимально соответ­ствовало времени воздействия реального объекта и сово­купности обработки этих сигналов в нервной системе. Иначе говоря, само восприятие и его свойства зависят, ■с одной стороны, от объекта, с другой стороны, от долго­временной памяти. От долговременной потому, что коди­рующее и декодирующее устройства не могут создавать код вследствие сложности реального объекта. Коды — не готовые механизмы. Их надо сделать в опыте комму­никации. Надо научиться смотреть, видеть, слышать,, осязать.

Учитывая эти достаточно очевидные положения, це­лесообразно сравнить так называемый процесс распозна­вания образов ЭВМ и процесс восприятия у человека^ О. Селфридж и У. Нейссер по этому вопросу говорят так: «Несмотря на весь свой ум, машины не способны к тому, что мы называем восприятием. Информацию, которую они используют, приходится вводить в них по­следовательно бит за битом, даже если нужны миллионы битов. Вычислительные машины не могут организовать или классифицировать материал каким-либо достаточно тонким или достаточно универсальным способом. Они выполняют лишь высокоспециализированные операции над тщательно подготовленными входными данными»⁹.

Это значит, что ЭВМ вычисляет образы, но не воспринимает их. Хорошим примером является усвоение кода Морзе, состоящего из точек, тире и промежутков определенной длины. При этом длительность тире втрое больше длительности точки, интервал между буквами втрое длиннее, а интервал между словами в семь раз длиннее.

Телеграфисты передают эти сигналы очень неточно. Длительности точек и тире, а также интервалов сильно- варьируют. Однако после небольшой практики приема сообщений по этому коду человек уже не испытывает трудностей и приспосабливается к нарушениям кодовых длительностей. Вскоре он совсем перестает слышать точ­ки и тире и начинает воспринимать просто буквы в це­лом виде. «Как это у него получается,— говорят авторы статьи,— до сих пор не ясно, и соответствующий меха­низм, вероятно, может быть весьма различным у разных.

людей»®.

Вывод, который можно сделать из приведенных фак­тов, сводится в конечном счете к следующему. В машину надо ввести колоссальную информацию, прежде чем она станет способной производить такое счисление, которое по заданной человеком программе будет преобразовано в осмысленную речь (телеграмма на буквенном коде- Морзе). Человек тоже может произвести подобное преоб­разование, и даже более точно, по без обращения к ме­ханизму счисления. Как же это делает человек? И верно- ли, что человек может обойтись без специального вычис­лительного устройства?

Ответ, который будет дан на этот вопрос, может пока­заться неожиданным и, возможно, сомнительным. Выше было отмечено, что своеобразие второй фазы интеграции состоит в том, что информационная обработка в этой фазе происходит с применением динамической сетки. Весь материал суффиксов и флексий как бы расписан по клеткам этой сетки (как это часто делается в учебни­ках грамматики). По мере последовательного появле­ния строчки слов в состав этих слов втягиваются из сетки те парадигмы, которые были классифицированы на сетке соответственно правилам грамматики для связи час­тей речи.

4*

Таким образом, восприятие речи человеком происхо­дит не столь просто, как первоначально кажется. Лег­кость, с которой человек узнает слова и понимает ска­занное,— это лишь последняя фаза сложного информа­ционного процесса обработки знаковой системы. В этом процессе, скрытом от внешнего наблюдения, происходит так же, как и в ЭВМ, операция точного счисления поряд­ка и идентификация компонентов знаковой системы..

* Там же, с. 213.

5ft

Собственно человеческая операция — формирование об­раза—появится в дальнейшем. Ошибки прежних иссле­дователей восприятия речи заключались в том, что они исходили из предположения о возможности опознавания компонентов знаковой системы непосредственно в самом восприятии, минуя работу долговременной памяти, в ко­торой заложен опыт опознания и автоматическое устрой­ство подачи опознанного материала.

Исследователи говорят о распознавании рбразов ма­шиной. Но ведь образ — это не предмет распознавания, -а способ восприятия. Образ Кассиопеи создан в восприя­тии и памяти, а на небесном своде имеются лишь дис­кретные звезды. С детства человек научился опознавать разные вещи н в интеграле признаков, принадлежащих вещам и образующих разные конфигурации, находить образ. Существует специальная образная память. Она формируется, накапливается и будет «врываться» на поле восприятия для встречи объекта, несущего новую инфор­мацию. Восприятие — это «форпост» жизненного, познаю­щего опыта человека, хранимого в памяти. Действитель­ность всегда разнообразна и нова. Но для того, чтобы выделить это повое, нужна память на старое, на фоне узнавания которого новое привлекает внимание.

Отличие человека от машины, конечно, очепь велико, если их рассматривать как инструменты познания дей­ствительности. Но если к этой проблеме подойти в аспек­те исследования ступеней учета информации, найдется больше общего, чем первоначально ожидаешь. Для того, чтобы машина составила буквозапись, необходимо ре­шить, что признать буквой. Можно взять кубики, палоч­ки, кружочки н т. п., но лучше всего азбуку Морзе, ука­зав длительность точки, тире и интервала, как отмечено было выше. Как известно, телеграфист, работая по такой азбуке, будет делать про себя (во внутренней речи) пере­вод точек, тире и интервалов на буквы, слова и словосо­четания. Он сразу читает «морзянку» как обычный бук­венный текст. Такой перевод — не что иное, как переход с одного кода на другой. Иначе говоря, чтобы перейти к тому коду, который понятен, человек должен усвоить предшествующие, подготовительные коды, доступные ему как организму, как нейрофизиологической единице. Нель­зя сразу слушать речь и научиться ее воспринимать и тем более понимать. Все то, что говорилось выше о фазах интеграции речевых единиц, формировании словоформ,

I

♦

<о внутренних, суффиксальных связях этих форм, было не чем иным, как формированием предварительной ин­формационной стунени в переходе к коду» способному транспортировать мысль и понимать ее. Это достигается через чисто человеческое образование — образ, У челове­ка, услышавшего или прочитавшего определенное соче­тание слов, сейчас ше всплывает образ действительности. Это концепт, отражение действительности. Если бы было возможно точно такой же ряд составить только из слово­форм, они не вызвали бы образа. Но вот на словоформе возникает лексема, и тогда происходит чудо — слова про­падают и вместо них возникает образ той действитель­ности, которая отображается в содержании этих слов.

. Но этому поводу Потебня сравнил речь с прозрачным стеклом, за которым виден окружающий нас мир. Слово­форм конечное число, а лексем — бесконечное. Такое устройство открывает путь для безграничного совершен­ствования обработки потоков информации, перерабатыва­емых человеком. Скоростная работа грамматического автомата обеспечивает тождественность в работе системы, а постоянная перестройка лексических встреч, требующих понимания, обеспечивает поиск все новой и новой инфор­мации. Лексемы обладают совокупностью значений и об­разуют область семантики, распространяющуюся в рече­вом пространстве, куда входят и знаковые сочетания морфем.

Из сказанного можно сделать вывод, что человек понимает сообщаемое ему по мере развития его способно­сти самому создавать сообщение па том же уровне интегра­ции. Од должен как бы одновременно декодировать и кодировать. Для того, чтобы понять, надо что-то (многое) сделать, но и для того, чтобы это сделать, он должен донять, как сделать. Код, на котором человек кодирует и декодирует, один и тот же. Это универсальный предмет­ный код, о котором говорилось выше.

Самонаучение

*

Стало общепризнанным представление о том, что язык, а следовательно и речь, необходимо рассматривать как иерархическую информационную систему, т. е. как «ложную структуру, элементы которой, образуя подси­стемы разных уровней, тесно связаны между собой. Таким образом, язык —это одновременно и дискретная,

й непрерывная система, что противоречиво. Но противо­речие может- быть преодолено, если заметить, что эта система реализуется в динамике. Из дискретных еди­ниц возникает непрерывное множество, а это целое может быть разложено на единицы. Кажется более очевидным раньше найти единицы, а потом объединить их в целое. Именно такой подход подсказывает лингвистика — вна­чале идет фонетика, далее морфология, лексикология, синтаксис и под конец семантика и стилистика текста. Этот порядок применяется и при изучении языка в раз­ных школах. Однако оказалось, что в каждой отдельной области языка обнаруживаются свои дискретные единицы и свои целостные структуры. Так, слово может рассмат­риваться как совокупность отдельных фонем и вместе с тем образовать цельность морфов, раздельности сло­воформ и лексическую единицу. Таким образом, дискрет­ность и непрерывность идут «рука об руку» — нет абсо­лютно дискретных компонент и нет до конца непрерыв­ного множества. Они различаются и объединяются до динамике интеграции, и этот процесс регулируется каче­ственно -л количественно.

Код, по которому происходит управление этим скры­тым процессом, был назвав выше упиверсальным пред­метным кодом. Он является упиверсальным потому, что свойствен человеческому мозгу и обладает общностью для разных человеческих языков. Это значит, что возмож­ны предметные (денотатные) переводы с одного челове­ческого языка на другой несмотря на своеобразие дина­мических интеграций в каждом из них.

На этом коде работает внутренняя речь, обладающая способностью перейти от внутреннего контроля к внешне­му, опираясь не только на звуковые и буквенные сигна­лы, но и на всю сенсорную палитру через наглядные представления. За словами всегда можно увидеть не толь­ко то, о чем говорится, но к то, что замалчивается, и.то, что ожидается.В общей форме универсальный предметный код (УПК) построен так, чтобы управлять речью говорящего и что­бы партнерам было понятно, что именно говорится, о ка­ком предмете (вещи, явлении, событии), зачем и для кого это нужно и какой вывод может быть сделан из сказан­ного. Предметный код — это стык речи и интеллекта. Здесь совершается перевод мысли на язык человека. Это значит, что национальные языки имеют общую геяетиче- скую структуру и различаются между собой только не­которыми способами интеграции того же предметного кода, который имеет общую структуру для обработки не только вербальной информация, но и информации о дей­ствительности, поступающей через разные органы чувств» Следует допустить, что в процессе обработки речи уча­ствуют разные поля коры головного мозга.

Универсальный предметный код сложился в опыте поколений. Это значит, что опыт применения этого кода имеется у человека, уже овладевшего языком, и переда­ется ребенку в процессе коммуникации. Нельзя говорить, не овладев этим кодом: так требуют условия жизни чело­века, существующего в обществе. Но ребенок не умеет подражать взрослому, да и взрослый не знает, как нуж­но обращаться с ребенком, чтобы он подражал и загово­рил. Практическое усвоение языка как речевого навыка, необходимого для коммуникации, происходит по типу самонаучения. Птица иаучается летать не потому, что ее учили аэронавтике, а потому, что сама пробует свои крылья для полета. Так же поступает и ребенок, пробуя говорить.

Реакция на звуковые раздражители появляется уже в первые дни после рождения и регистрируется в виде изменения пульса и дыхания. Речь совершенно, не при­влекает внимания ребенка. Получается впечатление» что он просто ее не слышит. Зато смена зрительных раздра­жителей замечается. На третьем месяце жизни у ребенка можно выработать условный рефлекс па звук. В том же месяце появляются гуление и лепет. Лепет отличается от других звуков, издаваемых ребенком, таких как буль­кание, фырчание, щелкаиие, которые возникают стихий­но и повторяются как особые сочетания. Лепет, наоборот, самоподражательное, эхолалическое повторение — ды-ды- ды, та-та-та, ма-жа-ма. Это первые звуки, которые ребе­нок начинает отождествлять по обратной связи, выраба­тывающейся в это время в УПК. Они произносятся как отдельная серия одинаковых слогов. У человека артику­ляционный аппарат устроен так, что слог образуется как бы сам собой, хотя это устройство достаточно сложно. В него входят дыхательные и собственно артикуляцион­ные мышцы. Как птица поет песнь своего вида без вы­учки, так и ребенок в этом возрасте подражает только самому себе, что доставляет ему, вероятно, большое удовольствие. Слог — это произносительная единица речи.

Речь — это последовательность слогов, образующих ико- нический код. Ребенок не только произносит слоги, но и может слышать в одном слитном слоге два звука. Но раз­личает ли он звуки? Вот главный вопрос, который необ­ходимо решить для того, чтобы понять, как же строится информационная иерархия речи.

Вначале мы обратим внимание на общую картину стремительного освоения языка, которую можно охарак­теризовать следующей статистикой, приводимой Е. А. Ар- киным¹⁰. К годовалому возрасту ребенок усваивает 9 слов, к полутора — 39 слов, к двум годам — 300 и к четырем годам — 2000. Такое быстрое овладение языком можно назвать чудом. К четырем годам ребенок усваи­вает всю грамматику и говорит в основном правильно. Напомним, что при этом действует не подражание, а на­стойчивая потребность в речевой коммуникации и пробу­дившийся интерес к окружающей действительности.

Самое же поразительное состоит в том, что уже в ле­пете. ребенок упражняется на повторении слогов. Повторить слоги па-ба, па-ба, па~ба — это значит узнать две фонемы в слоге, отличить слог па от слога ба, за­помнить эти слоги и воспроизвести в дальнейшем. Ребе­нок в лепете не просто произносит, а играет слогами, повторяя то одни, то другие. Можно подумать, что он забавляется, слушая самого себя и воспроизводя то же самое.

И все же на вопрос о том, слышит ли ребенок два звука в слоге в период лепета, следует ответить отри­цательно. Когда попугай, скворец или канарейка произно­сят по подражанию слова человеческого языка, можно сказать, что у них образовалась обратно слухо-двигатель- ная связь. Этого нельзя сказать про ребенка. Попугай затвердил заученные слова навсегда. Он будет повторять постоянную последовательность звуков в том или другом случае. Ребенок же по-разному меняет последовательность слогов и состав звуков в них. Он забавляется тем, что они различны, но у него еще не образовалось никакой обратной связи. Он явно произносит слоги для себя, а иногда и про себя. Это не коммуникация.

Выше был описан опыт с волнистым попугайчиком, придумывающим ласкательные суффиксы и применявши

мих как квазисообщение. В этом случае, несомненно, была явная коммуникация и сложившаяся обратная связь. Сопоставление этого опыта и детского эхолалического лепета показывает, что в первом случае (с попугайчиком) было специфическое (суффиксальное) отношение знаков, сопряженное с определенным внутренним состоянием (даскательность). Но мы должны были прийти к выводу о том, что это отношение не является семиотическим. Попугайчик просто находился в определенном состоянии, но не передавал никакого сообщения о действительности, в частности о том, что он находится в некотором состоя­нии. Отсюда следует, что суффиксальные знаки в данном случае еще не приобрели значения. Ими нельзя было пользоваться как единицами для передачи некоторого со­общения, независимо от ласкового состояния. Лепет ребенка может рассматриваться как коммуникация с самим собой, т. е. просто повторение знакового комплекса для удовольствия.

Таким образом, в лепете еще нет элементарного зна­ка, потому что нет коммуникации. В лепете происходит слоговая гимнастика, ребенок упражняется в произнесе­нии слогов независимо от их знакового состава. Enal и [п'а] различны не только по мягкости [ц], но и по ре­дукции [а], поэтому различительная функция в лепете не осуществляется. Однако звукодвигательная обратная связь образовалась. Это необходимо отметить особо, так как языковая обратная связь — не просто связь звучания с артикуляционным движением, а идентификация слы­шимого и произносимого.

Человек, слушая самого себя, контролирует — говорят ли он то, что задумал, и как получается и действует на партнера его высказывание. Языковая обратная связь — не стандартный рефлекс, как бывает при имитации попу­гаем или скворцом человеческой речи.

У человека обратная связь возникает из самой сущ­ности коммуникации и является источником для форми­рования универсального предметного кода. Акт комму­никации приводит к взаимному пониманию и идентифи­кации предметных значений. Такая связь должна сформи­роваться на всех уровнях языковой иерархии. Это обна­руживается в опытах при отставленной обратной связи. Если человек читает текст вслух и одновременно слуша­ет себя через наушники, то при задержке обратной свя­зи на 0,2—0,4 сск у него наступает тяжелое состояние.

Он значительно усиливает голос, начинает заикаться,, повторяет ранее прочитанные места текста» Зная начало предложения» он, согласно бинарной связи слов, ожидает определенного продолжения, но опять поступает начало того же предложения. У него теряется прогноз на поступ­ление нового предложения и тормозится способность к интеграции элементов языка.

Таким образом, вывод, к которому мы приходим, со­стоит в том, что ни отдельный знак, ни отдельное значение не могут появиться раздельно. Знак появляется только тогда, когда он имеет определенное значение, так как обратная связь будет искать соответствие структуры знака его значению. Остается предположить, что ребенок получает значение на уровне слова. Но оказывается, что и это невозможно, так как отдельных слов вне предло­жения дет, как и отдельных звуков вне слога. Слово должно раньше «побывать» в предложении для того, чтобы «отдать» ему значение. Иначе oj:o останется пустым слогосо тегашгем. Даже если: оно приобретет систе¹ му словоформ, в нем не будет словесного значения. Оказывается, что ребенок в возрасте лепета не может даже повторить сказанного ему отдельно слова. Для того, чтобы произнести отдельное слово, пеобходимо перестро­ить дифференцирующие микрозвуки, так как эти звуки должны сохранить определенное постоянство в динамике словоизменения, получаемого в предложении.

Таким образом, вопрос о том, как определенные ана- • ки, в данном случае — звуки, входящие в слог, приобре­тают значения, остался не решенным. Если знаки не бу- дут озн&чать, оян не будут формзр&в&ться, so оан&ъ&ю- щие знаки будут всегда формироваться, если они очень нужны. Поэтому можно сказать, что надобность в знаке порождает связь знака и значения.

Для того, чтобы подойти к ответу на вопрос, стоит вспомнить еще раз опыт с волнистым попугайчиком. Его 40 дней учили русским словам, но он у свод л только лас­кательные и уменьшительные суффиксы и после этого стал создавать собственные их комбинации, похожие на слова, и даже, можно сказать, почти предложения. Но они выражали только его состояние. У него не было УПК, и он ]Ее нуждался в том, чтобы применить свои знаки к предметным ситуациям. Бот что ограничило его языко­творчество.

Иначе у ребенка. Он не обращает внимания на речь взрослых, она похожа на негромкий шум и не привлекает его. Но вот взрослый подходит к кроватке ребенка, улы­бается, кивает головой и произносит: «Ку-ку, Манечка». Детям годовалого возраста это доставляет большое удо­вольствие. А если кроме улыбки пропеть какую-нибудь лесенку (можно просто вроинтонировать ее), ребенок задрыгает ножками и начнет улыбаться. Это явление, подробно изучаемое специалистами по психологии ранне­го детства®, было названо «комплексом оживления». Это оживление взбудораживает всего ребенка. Он радуется и от мелодии, и от ласкового голоса, и от самого человека. Это первый акт настоящей коммуникации. И та реакция оживления, которая возникает сама собой, показывает, насколько нужен этот акт всякому человеку. В жизнь ребенка вошло то, что делает его человеком. Теперь ре­бенок начинает прислушиваться к голосам близких ему людей и различать их, хотя и не точно.

Примерно к полутора годам у ребенка появляется собственный детский язык, вызванный требованиями ком­муникации и текущими жизненными потребностями. Такой язык называют «нянькиным языком». В этом язы­ке знак уже приобрел значение. Оно очень диффузно, но домашние партнеры по коммуникации догадываются о его содержании, учитывая ситуацию. Например: ам-ам (еда), бай-бай (спать), амка (собака), кулька (ку­рица), ду-ду (дудеть в трубу), иа (яблоко), ди (иди), па­па ди (папа иди). Такие диффузиые образования называ­ют обычно «слово-предложение»*. В действительности, конечно, здесь нет ни слова, ни предложения. Лучше бы­ло бы дать им название «недоделанные слова». Чтобы доделать слово, надо дать ему нормативную структуру, одинаковую для всех партнеров по коммуникации, что достигается путем формирования в опыте, при участии обратной связи системных структур — словоформ. Одна­ко у ребенка вступает в силу более высокий уровень, чем слово и предложение,— просодия, который он в акте коммуникации наделяет собственной лексикой — бай-бай.

В «нянькином языке» явно заметно обращение к парт-

^в Развитие общения дошкольников. Ред. А. В. Запорожец и

М. И. Лисина. М., 1974. * Гвоздев А. И. Вопросы изучения детской речи. М., 1961, с. 162.иеру, содержащее или требование, или просьбу, согласие или несогласие и т. п. Дли определенной ситуации «нянь­кины слова» входят в зону языковой общности путем применения просодической интонации. А. Н, Гвоздев при­водит следующую дневниковую запись: «Женя» кото­рому 1 год 41 месяцев, ест рисовую кашу и выбирает только изюм. Когда его стали уверять, что ягод больше нет, он заявил — там иес'т* йагда (с решительным ударе­нием на «есть»). После, когда ему дали пряник (а рань­ше были пряники с изюмом, который он выковыривал оттуда), он спросил — там йагда йес'г? (с вопроситель­ной интонацией и фразовым ударением на «ягода»)»*⁰.

Автор этих строк наблюдал случай, когда ребенок та­кого же возраста, как и Женя, имея весьма ограниченный запас сигналов, настойчиво требовал исполнения его же­лания. Это было на платформе вокзала. Среди пассажи­ров была женщина с маленьким ребенком. Он громко кричал, привлекая внимание окружающих. Многие советовали дать что-нибудь ребенку, и ему давали теплый чай, молоко, воду, кофе, но он продолжал кричать. На вопрос, почему он кричит, мать ответила: «Он требу­ет ситро». Когда принесли лимонад, он сразу прекратил крик. Значение крика ребенка было правильно понято матерью. Оба они имели в виду одно и то лее. В просодии, как видно, выражено коммуникативное действие, посту­пок человека, имеющий смысл. Вот почему значения усваиваются ребенком из просодии — самого высокого уровня человеческого языка. В то же время знак как материальный носитель значения формируется в слухо- двигательных органах. Слуховой и речедвигательный анализаторы с самого начала работают совместно. Их регулировка входит в систему интеграции речевых зна­ков. От «языка нянек» нельзя сразу перейти к опреде­ленному национальному языку. Даже у 3—4-летнего ребенка может встретиться неустановившаяся обратная связь. Постепенное приближение к норме А. Н. Гвоздев назвал «сменой субститутов»¹¹.

Например, ребенок вместо [ж] произносит вначале мягкое 1с% потом твердое [с], после этого [з! и в конце концов находит искомое [ж]: — Елис'ат], [лисатЗ, Глиз&т!

^,0 Там же, с. 139. 1* Там же, с. 134.

60

У

и, наконец, [лижат]. Автор был свидетелем следующего разговора с девочкой, [Она:] Дядя, дай сапку. (Дядя:] Это не сапка, а шапка. [Она:] Я и говорю: сапка. [Дя­дя:] Ладно, я скажу сапка. [Она:] Нет, не так, надо сапка. [Дядя:] А если я скажу шапка? [Она:] Да, это правильно, я ж говорю сапка. Слух девочки различал, когда говорили шапка и сапка другие, а когда говорила она сама, то дифференцировки не было и, говоря [с]_г она слышала Гщ].

Если бы, рассматривая вопрос о формировании рече­вого знака, мы ограничились только уровнем первичной стадии работы двигательного анализатора, мы не подошли бы к решению вопроса о природе этого знака, способного транспортировать мысль человека и обнаруживать ее самые тонкие оттенки. Малейшее изменение речевого звучания привлекает внимание партнеров. И в детском возрасте происходят явления, механизм которых не ис­следован, несмотря на тех фундаментальпую значимость^ Интеграция единиц невозможна без участия нервной системы как в процессе формирования речи, так и при пользовании ею. Этому будет посвящен следующий раздел.

I

Фонема и нейрон

Учитывая, что научный интерес к знаковым системам проявляют не только физиологи и психологи, но и пред­ставители ряда других дисциплин, целесообразно вначале обратить внимание на элементарные физиологические понятия, связанные с пониманием структуры нервной системы. П. Мшшер, кратко излагая историю развития учения о нейронах, отмечает, что до середины XIX в. оыл распространен взгляд на нервную систему как на непрерывное сплетение трубочек, по которым течет жид­кость или электричество. В 1891 г. была выдвинута нейронная теория, в которой устанавливалось, что нерв­ная система состоит из множества отдельных клеток,, названных нейронами, и что от каждой клетки к другой проводится нервная энергия. Даже в 1935 г. были также ученые, которые не разделяли этого мнения. Теперь,, благодаря электронной микроскопии и внутриклеточной регистрации при помощи электродов, выяснилось, что нейроны исключительно сложны и разнообразны по фор­ме. Сейчас, замечает Милнер, мы знаем о нейроне отнюдь.

.не все, что следовало бы нам знать, но в настоящее время большинство психологов хотя бы отдает себе отчет в ^ограниченности этих знанийⁱ².

Если говорить о нейронах, принимающих участие в обработке языковой информации, то по этому вопросу не имеется никакого достоверного материала, хотя и можно сформулировать общие требования в этом направлении. Но есть фонологические, фонетические и синтаксические факты, установленные достаточно точно. Из этих фактов вытекают некоторые требования в отношении нервной сис­темы, в частности работы нейронов. Мы и будем опирать­ся на эти выводы, учитывая, конечно, неполноту наличного .материала. Но предварительное описание все же не­обходимо.

Схематично, нейрон изображают так. От тела (сомы) нервной клетки отходит несколько сравнительно коротких отростков, называемых дендрита ми, и один значительно •более длинный отросток — аксон. Аксон обычно делится на несколько ветвей, а каждая ветвь делится на множество терминальных волокон, которые извиваются вокруг ден- .дритов и тел других нейронов, образуя с ними многочис­ленные контакты. Поступающие извне физические сигна­лы преобразуются рецепторами в нервные импульсы, ко­торые и принимаются дендритами нейронов. При слухо­вом приёме рецепторами являются волосковые клетки кортиевого органа уха. У нейрона имеется два типа сос­тояний — возбудительные и тормозные. Нейроны полу­чают много импульсов, но на выходе дают только один, .который поступает к одному из разных путей. Этот путь определяется системой синапсов, где нервный импульс от аксона одного нейрона передается на дендрит или тело .другого нейрона.

. Под влиянием нервного импульса в синапсе выделя­ется особое вещество (медиатор), которое проходит через зазор между окончанием передающего аксона и рецептор- ным участком принимающего нейрона. Под воздействием медиатора регулируется величина потенциала нервного импульса. В мозгу имеется примерно 40 млн синапсов на 1 см³. Каждый нейрон коры мозга несет на себе от 600 до 60000 синапсов; как правило, нейрон должен получить несколько импульсов, прежде чем подаст ответный им-

Миллер В. Физиологическая психология. М., 1973, с. IS.

пульс. Частота ответа нейрона зависит от частоты и ха­рактера стимула на его синапсах

Уже из приведенных элементарных сведений о работе нейронов видно, что основная их роль состоит в том, чтобы учитывать информационные и метаболические микровоз^ действия на нервную систему как механизма, управляю­щего жизнедеятельностью человека. Его* мозг — это слож­нейшая иерархическая структура, которая реализует уп­равление, начиная с низших уровней до наивысших так, что вся эта динамическая система не только сохраняет целостность, но и способна через научение совершенство­ваться. Имея это в виду, можно предположить, что выс­шие уровни предъявляют свои требования к организации нижележащих уровней, в частности к нейронам.

Нейронная передача нервных импульсов не предреше­на заранее по направлению передачи. Это не телеграфный провод из одного пункта в другой. Нейронная сеть и пути передачи в ней, па до думать, строятся по интегралу требо­ваний в данный момент от всего организма. Установлено, что и нейроны действуют не в одиночку. Они образуют ансамбли, согласуемые внутри и между собой.

Нейроны — первый форпост, который принимает пер­цептивные воздействия действительности. Локк был прав^ когда говорил, что ничто не попадет в интеллект, не прой­дя через область сенсорики. Но не так просто решить, где -кончается сенсорика и начинается интеллект, а поэтому может оказаться, что сам интеллект способен проникнуть в сенсорику. Такая проблема может возникнуть, когда мы подходим к тому, чтобы узнать, что такое фонема.

I

Бышр было отмечено, что звуковые колебания преоб­разуются в кортиевом органе в нервные импульсы и пос­тупают в кору височной доли головного мозга — ребенок слышит звук. Но спрашивается, что же он слышит? На- этот вопрос можно ответить, если знать, различает ли он другой какой-нибудь звук. Если не различает, то повто­рение этого же звука не будет замечено, останется неиз­вестным, существуют ли какие-то другие звуки. Нужно- думать, что ребенок перестанет слышать такой звук. До­пустим, что ребенок слышит ряд эвуков и различает их.. Запишем на осциллотрамме и спектрограмме эти звуки и.