Люксембургский дворец. Камера в подземелье

ДИЛЛОН, ЛАФЛОТТ, НАДЗИРАТЕЛЬ.

ДИЛЛОН. Болван, убери свой красный нос, светишь им мне прямо в глаза. Ха-ха-ха ха!

ЛАФЛОТТ. Молчал бы ты. Посмотри лучше на свою лысину - чистый фонарь. Ослепнуть можно. Ха-ха-ха!

НАДЗИРАТЕЛЬ. Ха ха-ха-ха! Вы, господин, наверное, и прочесть при таком фонаре можете? {Показывает записку, которую держит в руке.)

ДИЛЛОН. Дай сюда!

НАДЗИРАТЕЛЬ. Господин, у меня в карманах пусто.

ЛАФЛОТТ. А по штанам не видно - они прямо лопаются.

НАДЗИРАТЕЛЬ. То-то и оно - одни дырки сверкают. (Диллону.) Стыдно перед вашим сиятельством. Вы их подмаслите. А то при их тусклом свете вы ничего не разглядите.

ДИЛЛОН. На, грабитель! И убирайся! (Дает ему деньги.) НАДЗИРАТЕЛЬ уходит.

(Читает.) "Дантон запугал трибунал, присяжные растерялись, публика начала роптать. Зал ломился от наплыва на рода. Вокруг Дворца правосудия собралась толпа и запрудила всю улицу. Достаточно было бы пригоршни денег, одной руки...". Гм! Гм! (Принимается шагать взад и вперед по камере, отпивая время от времени из бутылки.) Только бы выбраться на улицу хоть на секунду! Я не дам себя зарезать как барана. Выбраться бы на улицу!

ЛАФЛОТТ. Вот и выберемся скоро - на повозку.

ДИЛЛОН. Ты думаешь? Нет, до повозки еще останется несколько шагов. Этого достаточно, чтобы отметить каждый из них трупами децемвиров... Пора наконец честным людям поднять голову.

ЛАФЛОТТ (про себя). Тем лучше - легче будет ее снять. Давай, давай, старый осел, еще глоточка два - и я с тобой управлюсь.

ДИЛЛОН. Мерзавцы! Кончится тем, что эти идиоты сами себя гильотинируют. (Начинает почти бегать по камере.)

ЛАФЛОТТ (в сторону). Нет, когда своими руками вернешь себе жизнь, ее можно прямо-таки снова полюбить, как собственное чадо. Не часто так бывает - вступишь со случаем в кровосмесительную связь и станешь сам себе отцом. И отец и сын сразу. Везучий Эдип!

ДИЛЛОН. Трупами народ не накормишь. Женам Дантона и Камилла надо бросать в толпу банкноты. Они ей нужней, чем отрубленные головы.

ЛАФЛОТТ (в сторону). Глаза я себе не вырву. Они мне еще пригодятся, чтобы оплакать остолопа генерала. ДИЛЛОН. Поднять руку на Дантона! Кто же тогда в безопасности? Нет, страх должен их объединить.

ЛАФЛОТТ (в сторону). Все равно ему крышка. Так почему бы мне не наступить на труп, чтобы выкарабкаться из могилы?

ДИЛЛОН. Только бы выйти на улицу! Людей я найду - старых солдат, жирондистов, аристократов. Мы взломаем тюрьмы. Договориться с заключенными мы сумеем.

ЛАФЛОТТ (в сторону). Ну да, конечно, подлостью помахивает. Ну и что? Мне даже интересно и это попробовать! Осточертело все одно и то же. А тут - угрызения совести, разнообразие! Свое дерьмо не пахнет. И к гильотине готовиться надоело - слишком долго ждать! В уме я раз двадцать к ней примерялся. Даже уже не щекотно - самый обыкновенный каюк.

ДИЛЛОН. Надо передать записку жене Дантона.

ЛАФЛОТТ (в сторону). И потом - смерти я не боюсь, а вот боль... Ведь это может быть больно, кто знает? Говорят, правда, что это - секунда какая-нибудь. Но у боли счет времени иной - она и секунду делит на шестьдесят частей. Нет! Боль - единственный грех, и страдание - единственный порок; останусь-ка я добродетельным.

ДИЛЛОН. Послушай, ЛАФЛОТТ, куда запропастился этот болван? У меня есть деньги. Мы все сделаем. Надо ковать железо, пока горячо. Я уже все продумал.

ЛАФЛОТТ. Конечно, конечно. Я сторожа знаю, я с ним поговорю. Положись на меня, генерал. Выберемся мы из этой дыры... {отходя, в сторону) чтобы попасть в другую: я в самую широкую - в мир, он в самую узкую - в могилу.

КОМИТЕТ ОБЩЕСТВЕННОГО СПАСЕНИЯ

СЕН-ЖЮСТ, БАРЭР, КОЛЛО д’ЭРБУА, БИЙО-ВАРЕНН.

БАРЭР. Что пишет Фукье?

СЕН-ЖЮСТ. Проведен второй допрос. Арестованные требуют вызова на процесс депутатов Конвента и членов Комитета спасения; они апеллируют к народу, жалуясь на то, что трибунал не выслушивает свидетелей. Страсти на площадях накалены до предела. Дантон изображал из себя Юпитера и потрясал гривой.

КОЛЛО. Тем легче будет Сансону ухватиться за нее!

БАРЭР. Но на улицу нам показываться нельзя - торговки и всякие оборванцы могут нас изрядно потрепать.

БИЙО. Парод только и ждет, кто бы его отхлестал - плетью или взглядом, все равно. Наглые физиономии, вроде дантоновской, ему нравятся. Такие лбы опаснее наследственных гербов - на них написано презрение к людям, аристократизм еще более утонченный. И разбивать эти лбы - долг каждого, кого раздражают взгляды свысока.

БАРЭР. Он как роковой Зигфрид - кровь казненных в сентябре сделала его неуязвимым... Что говорит Робеспьер?

СЕН-ЖЮСТ. Делает вид, будто у него есть что сказать... Присяжные должны заявить, что они во всем разобрались, и закрыть судебное разбирательство.

БАРЭР. Невозможно. Это не выйдет.

СЕН-ЖЮСТ. Их надо убрать любой ценой, даже если нам придется задушить их собственными руками. Дерзайте! Зря, что ли, Дантон учил нас этому? Революция не споткнется об их трупы; если же Дантон останется жив, он схватит ее за полу и, вот увидите, в конце концов изнасилует вашу свободу!

СЕН-ЖЮСТА зовут из-за сцены. Он уходит. Входит НАДЗИРАТЕЛЬ.

БАРЭР. Ты слыхал про лечение? Они еще сделают из гильотины лекарство против сифилиса. Ведь они борются вовсе не с умеренными - они борются с пороком!

БИЙО. Пока еще нам с ними по пути.

БАРЭР. Робеспьер хочет сделать из революции школу морали, а из гильотины кафедру.

БИЙО. Или исповедальню.

КОЛЛО. Только ему придется там не сидеть, а лежать.

БАРЭР. Я надеюсь. Мир совсем перевернется, если так называемые честные люди будут вешать так называемых щеголей.

КОЛЛО (Барэру). Когда ты снова будешь в Клиши? БАРЭР. Когда отвяжусь от врача.

КОЛЛО. Над этим святым местом сияет волосатая звезда, верно, Барэр? Ее жгучие лучи иссушают твой костный мозг.

БИЙО. Подождите, нежные пальчики несравненной Димайи еще извлекут у него этот мозг из оболочки и повесят на спину, как косичку.

БАРЭР (пожимает плечами). Тесс! Неподкупный не должен об этом знать. БИЙО. Ох уж этот импотент, возомнивший себя Магометом!

БИЙО и КОЛЛО выходят.

БАРЭР. Звери! "Гражданка, тебе далеко еще не подошла пора желать смерти"! И как не отсохнет язык у того, кто произносит такие слова. А я что? Когда в сентябре толпа ворвалась в тюрьму, один из заключенных схватил нож, смешался с оравой убийц и вонзил его в грудь священника - и так спасся! Кто посмеет осудить его? Смешаюсь ли я с толпой убийц или сяду в Комитет спасения, воспользуюсь ли гильотинным или карманным ножом - все едино, только обстоятельства несколько запутанны; принцип в обоих случаях одинаковый... А если он мог убить одного - мог ли он убить двух, трех, сотню? Где конец? Как с ячменным зерном - получается ли куча из двух, трех или сотни зерен? Иди сюда, моя совесть, иди сюда, цыпленочек, цып-цып-цып, вот тебе зернышки! И все-таки я ведь не был заключенным? Я был под подозрением - это одно и то же. И меня ждала верная смерть. (Уходит.)