Часть вторая.

Рисунокъ-шаржъ, сделанный Ф.И.Шаляпинымъ въ 1923 году.

I. Кануны.

44.

Если я въ жизни былъ чcмъ нибудь, такъ только актеромъ и пcвцомъ. Моему призванiю я былъ преданъ безраздcльно. У меня не было никакого другого побочнаго пристрастiя, никакого заостреннаго вкуса къ чему нибудь другому, кромc сцены. Правда, я любилъ еще рисовать, но, къ сожалcнiю, таланта настоящаго къ сему не получилъ, а если и портилъ карандаши и бумагу, такъ только для того, чтобы найти пособiе къ моимъ постояннымъ исканiямъ грима для характерныхъ и правдивыхъ сценическихъ фигуръ. Даже мою большую любовь къ картинамъ старинныхъ мастеровъ я считаю только отголоскомъ моей страсти къ театру, въ которомъ, какъ и въ живописи, большiя творенiя достигаются правдивой линiей, живою краской, духовной глубиной. Но менcе всего въ жизни я былъ политикомъ. Отъ политики меня отталкивала вся моя натура. Можетъ это было отъ малаго знанiя жизни, но всегда и во всемъ меня привлекали черты согласованности, лада, гармонiи. На неученомъ моемъ языкc я всегда говорилъ себc, что лучшая наука, высшая мудрость и живая религiя это, когда одинъ человcкъ умcетъ отъ полноты сердца сказать другому человcку: «здравствуй!..». Все, что людей разъединяетъ меня смущало и ставило въ непрiятное недоумcнiе. Мнc казалось, что всc люди одcты каждый въ свою особую форму, носятъ каждому присвоенный мундиръ, что въ этой особенности своей они полагаютъ и свое достоинство, и свои какiя то преимущества передъ другими. Казалось мнc, что мундиръ съ мундиромъ постоянно лcзетъ въ драку, и что для того, чтобы этимъ дракамъ помcшать, придумали вдобавокъ еще одинъ мундиръ – мундиръ городового! Религiозныя распри, нацiональныя соперничества, патрiотическiя бахвальства, партiйныя дрязги казались мнc отрицанiемъ самаго цcннаго въ жизни – гармонiи. Мнc казалось, что къ человcку надо подходить непосредственно и прямо, интересоваться не тcмъ, какой онъ партiи, во что онъ вcритъ, какой онъ породы, какой крови, а тcмъ, какъ онъ дcйствуетъ и какъ поступаетъ.

Мой наивный взглядъ на вещи не подходилъ къ тому, что въ партiйной политикc, вcроятно, неизбежно, и вотъ отчего отъ политики мнc всегда было скучно и какъ-то не по себc. До сихъ поръ, даже послc всего, что испыталъ на моей родинc, въ тc пять лcтъ, которыя я прожилъ въ соцiалистическомъ раю подъ совcтской властью, я не умcю относиться къ явленiямъ жизни съ политической точки зрcнiя и судить о нихъ, какъ политикъ. Для меня на первомъ планc только люди, поступки и дcла. Дcла добрыя и злыя, жестокiя и великодушныя, свобода духа и его рабство, разладъ и гармонiя, какъ я ихъ воспринимаю простымъ чувствомъ – вотъ что меня интересуетъ. Если на кустc ростутъ розы, я знаю, что это кустъ розовый. Если извcстный политическiй режимъ подавляетъ мою свободу, насильно навязываетъ мнc фетиши, которымъ я обязанъ поклоняться, хотя бы меня отъ нихъ тошнило, то такой строй я отрицаю – не потому, что онъ называется большевистскимъ или какъ нибудь иначе, а просто потому, что онъ противенъ моей душc.

Такое отношенiе къ жизни и людямъ можетъ, пожалуй, показаться анархическимъ. Я противъ этого ничего не имcю. Можетъ быть, во мнc и есть нcкоторое зерно артистическаго анархизма. Но это, во всякомъ случай, не равнодушiе къ добру и злу. Къ жизни я относился горячо. Многимъ, наверное, покажется неожиданнымъ мое признанiе, что въ теченiе почти двухъ десятковъ лcтъ я сочувствовалъ соцiалистическому движенiю въ Россiи и едва ли не считалъ себя самого заправскимъ соцiалистомъ! Отлично помню, какъ, гуляя однажды ночью съ Максимомъ Горькимъ на этомъ чудномъ Капри, я, по ходу разговора съ нимъ, вдругъ спросилъ его:

— Не думаешь ли ты, Алексей Максимовичъ что было бы искреннcе съ моей стороны, если бы я вступилъ въ партiю соцiалъ-демократовъ?

Если я въ партiю соцiалистовъ не вступилъ, то только потому, что Горькiй посмотрcлъ на меня въ тотъ вечеръ строго и дружески сказалъ:

— Ты для этого не годенъ. И я тебя прошу, запомни одинъ разъ навсегда: ни въ какiя партiи не вступай, а будь артистомъ, какъ ты есть. Этого съ тебя вполнc довольно.

Только русская жизнь можетъ объяснить это противорcчiе, какимъ образомъ артистъ съ анархической окраской натуры, политикой глубоко отталкиваемый, могъ считать себя соцiалистомъ, могъ такъ сильно желать быть полезнымъ соцiалистическому движенiю, что разсудку вопреки, готовъ былъ записаться въ конспиративную партiю. Надо знать, какiя событiя направляли теченiе русской исторiи съ начала этого вcка, каковы были отношенiя между обществомъ и властью, каковы были настроенiя передовыхъ людей Россiи въ эти годы. Въ моей частномъ случаc полезно узнать кое какiя черты моего личнаго ранняго опыта въ русской жизни.

45.

Будучи мальчикомъ, я въ деревенской школc заучивалъ наизусть стихи:

Нива моя, нива, нива золотая!

Зреешь ты на солнцc, колосъ наливая…

Вышелъ я однажды изъ деревни въ поле. И увидалъ я передъ глазами необозримую ниву. Колосья на длинныхъ стебелькахъ-соломинкахъ, желтыя. Понравилась мнc нива, и вернувшись домой, я спросилъ у матери:

— Что такое нива золотая?

— Золотистая, – просто отвcтила моя мать.

— Желтая?

— Нcтъ, золотая. Изъ золота. Есть монеты такiя, полновcсныя, цcнныя.

— Гдc эти монеты?

—– Монеты золотыя у богатыхъ.

— А у насъ нcтъ?

— У насъ нcтъ.

Потомъ я по утрамъ, очень рано, часа въ три, слышалъ, какъ кряхтcли старые мужики, вставая со своихъ затcйливыхъ подобiй кровати, какъ охая, запасались кто серпами, кто косами и на цcлый день уходили куда-то изъ деревни.

— Чего это они такъ рано встаютъ? Отчего не спятъ? – опять спрашивалъ я мать.

— Работать, работать идутъ. Въ поле.

— Что они тамъ дcлають?

— Ниву собираютъ. Эту самую золотую ниву…

Я понялъ, что много заботы и труда даютъ крестьянамъ эти золотая нивы. Съ тcхъ поръ мужики привлекали мое вниманiе. По праздникамъ я видалъ ихъ пьяными. Они ругались, дрались, но и пcсни пcли. Хорошiя пcсни пcли мужики. Пcли о томъ, какъ рcки текутъ, какъ по Волгc корабли идутъ. Пcли о томъ, какъ свекоръ издcвается надъ свекровью, какъ невcста горько плачетъ, идя замужъ за немилаго. пcли о разбойниках, о туркахъ, о татарахъ. Пcли о царяхъ, объ Иванc Васильевичc Грозномъ, о господахъ, о какихъ-то чиновникахъ да купцахъ. Все, что мнc приходилось видcть въ деревнc, тяжело и сумбурно ложилось на мою душу, и головой не могъ я понять, почему это все неладно устроено… Когда я позже попалъ въ большой городъ, въ Казань, я въ пригородc, въ Суконной Слободc, видcлъ и чувствовалъ ту же горькую людскую долю. Видcлъ, какъ плохо живутъ люди, какъ они много плачутъ. Та же была горестная, грубая, жестокая и пьяная жизнь.

Въ городъ мнc впервые стала очевидна разница между богатыми и бедными людьми. Я видcлъ, что богатый купецъ производилъ на городового большее впечатлcнiе, чcмъ сапожникъ Сашка. Даже причастiе въ церкви отпускалось священникомъ купцу Суслову съ большимъ вниманiемъ, чcмъ нашему брату Исаакiю. Не приходило мнc тогда въ голову, что это въ какомъ нибудь отношении несправедливо. Я былъ твердо увcренъ, что такъ надо, что богатому самимъ Господомъ Богомъ положенъ особый почетъ. Да и какъ же иначе? У купца и животъ потолще, и поддевка у него новcе, и сапоги у него лаковые съ блестящими бураками, а Сашка въ опоркахъ, обтрепанный и тощiй, и всегда у него почему-то синякъ, то подъ правымъ глазомъ, то подъ лcвымъ… Все казалось мнc нормальнымъ. Я тогда не подозрcвалъ еще, что того же мнcнiя держался и тотъ знаменитый нcмецкiй философъ, который сказалъ: все существующее – разумно… И когда на меня кричалъ городовой, что я не долженъ купаться въ озерc, то я принималъ это за благо и только старался нырнуть поглубже, и отъ страха держался въ водъ до тcхъ поръ, пока гроза не проносилась мимо… Когда я потомъ былъ писцомъ въ Управc, мнc казался естественнымъ грозный и недоступный видъ главнаго начальника – трепетъ охватывалъ меня при одномъ взглядc на его парикъ… Дома я слышалъ разсказы о губерррнаторахъ, о прокурррорахъ, испрравникахъ, прриставахъ, кварртальныхъ, и мнc тоже становилось страшно. Почему то во всcхъ начальственныхъ наименованiяхъ выпукло и выразительно звучала буква Р. Какъ железо по хребту, пронзительно отзывалось въ моей напуганной душc это многократное начальственное Рцы… Ррр… Курьезно, что этотъ страхъ передъ властями остался у меня отъ дcтства на всю жизнь. По сю пору боюсь властей, хотя не знаю, чего собственно мнc ихъ бояться?..

Что жизнь можно измcнить, сдcлать ее болcе красивой и справедливой, не приходило мнc въ голову и позже, когда я, уже взрослымъ юношей, узналъ горькiя и мучительныя лишенiя бродяжничества на Волгc и на Кавказc – трудъ безъ смысла, ночи безъ крова, дни безъ пищи… Да и правду сказать, матерiальныя лишенiя не мcшали мнc быть весьма счастливымъ. Въ сильной груди рокоталъ молодой басъ, на свcтc были пcсни, и предо мною, какъ далекая мечта, соблазнительно разстилался въ небc млечный путь театра…

46.

О томъ, что есть люди, собирающееся перестроить этотъ грубый и несправедливый мiръ, я узналъ гораздо позже, когда я молодымъ артистомъ попалъ въ столицы.

Встрcчаясь все больше и чаще съ писателями, артистами, художниками, учеными – вообще съ людьми передового мышленiя, я сталъ замcчать, какъ мало я знаю, какъ мало чему учился. Мнc захотелось знать хотя бы часть того, что знаютъ эти замcчательные люди. Инстинктивно я всю жизнь былъ поклонникомъ именно такихъ людей, которые многому учились, много думаютъ и отчего-то всегда живутъ въ волненiи. Поэтому, когда счастливый случай столкнулъ меня съ ними, я все ближе къ нимъ тcснился. На дружескихъ пирушкахъ, на разныхъ собранiяхъ я сталъ къ нимъ прислушиваться и заметилъ, что всc они относятся критически къ правителямъ и къ Царю, находя, что жизнь россiйскаго народа закована въ цепи и не можетъ двигаться свободно впередъ. Hcкоторые изъ этихъ умныхъ людей, какъ я потомъ узналъ, принадлежали даже къ какимъ-то тайнымъ кружкамъ – революцiоннымъ… Ихъ выкладки, ихъ разговоры убcждали меня въ томъ, что они правы. Я все сильнcе и глубже сталъ имъ сочувствовать – въ особенности, когда видcлъ, что они дcйствительно готовы положить душу свою за благо народа. Я искренно негодовалъ, когда власти хватали такихъ людей и сажали ихъ въ тюрьмы. Мнc это казалось возмутительной несправедливостью. И я, какъ могъ, старался содcйствовать и помогать этимъ экзальтированнымъ борцамъ за мой народъ.

Смущало меня немного только то, что и въ средc этихъ любимыхъ мною людей я замcчалъ разногласiя въ любви и въ ненависти. Одни говорили, что только борьбою можно завоевать свое право и превозносили огромную физическую силу русскаго народа, говоря, что ежели эту силу сковать въ нcчто единое, то можно будетъ этому народу цcлымъ свътомъ править:

«Какъ нcкiй демонъ, отселc править мiромъ я могу!..»

Другiе-же, наоборотъ, говорили, что сила физическая безпомощна, что народъ будетъ по настоящему силенъ только тогда, когда возвысится его духъ, когда онъ пойметъ, что противленiе злу – отъ лукаваго, что надо подставить другую щеку, когда получилъ ударъ въ одну… И у тcхъ, и другихъ проповcдниковъ были пламенные послcдователи, восторженные поклонники, которые до изступленiя защищали свою правду. Мнc, съ моей актерской точки зрcнiя, – можетъ быть, узкой – казалось, что двухъ правдъ не бываеть, что правда только одна… Но въ эти тонкости я не слишкомъ углублялся. Мнc было близко стремленiе моихъ друзей къ правдc жизни, къ справедливости, къ красотc. Меня горячо увлекала мечта, что въ жизнь народа русскаго, которую я видcлъ такой мрачной, будетъ внесенъ новый свcтъ, что люди перестанутъ такъ много плакать, такъ безсмысленно и тупо страдать, такъ темно и грубо веселиться въ пьянствc. И я всей душой къ нимъ присоединялся и вмcстc съ ними мечталъ о томъ, что когда нибудь революцiя смететъ несправедливый строй и на мcсто него поставитъ новый, на счастье русскому народу.

Человcкомъ, оказавшимъ на меня въ этомъ отношенiи особенно сильное, я бы сказалъ – рcшительное влiянiе, былъ мой другъ Алексcй Максимовичъ Пcшковъ – Максимъ Горькiй. Это онъ своимъ страстнымъ убcжденiемъ и примcромъ скрcпилъ мою связь съ соцiалистами, это ему и его энтузiазму повcрилъ я больше, чcмъ кому бы то ни было и чему бы то ни было другому на свcтc.

Помню, что впервые услышалъ я имя Горькаго отъ моего милаго друга С.В.Рахманинова. Было это въ Москвc. Приходитъ ко мнc однажды въ Леонтьевскiй переулокъ Сережа Рахманиновъ и приносить книгу.

— Прочти, – говорить. Какой у насъ появился чудный писатель. Вcроятно, молодой.

Кажется мнc, это былъ первый сборникъ Горькаго: Мальва, Макаръ Чудра и другiе разсказы перваго перiода. Дcйствительно, разсказы мнc очень понравились. Отъ нихъ вcяло чcмъ-то, что близко лежитъ къ моей душc. Долженъ сказать, что и по сю пору, когда читаю произведенiя Горькаго, мнc кажется, что города, улицы и люди, имъ описываемые – всc мои знакомые. Всcхъ я ихъ видалъ, но никогда не думалъ, что мнc можетъ быть такъ интересно пересмотрcть ихъ черезъ книгу… Помню, послалъ я автору письмо въ Нижнiй-Новгородъ съ выраженемъ моего восторга. Но отвcта не получилъ. Когда въ 1896 году я пcлъ на Выставкc въ Нижнемъ-Новгородc, я Горькаго еще не зналъ. Но вотъ въ 1901 году я снова прicхалъ въ Нижнiй. Пcлъ въ ярмарочномъ театръ. Однажды во время представленiя Жизни за Царя мнc передаютъ, что въ театрc Горькiй, и что онъ хочетъ со мною познакомиться. Въ слъдующiй антрактъ ко мнc пришелъ человcкъ съ лицомъ, которое показалось мнc оригинальнымъ и привлекательнымъ, хотя и не очень красивымъ. Подъ прекрасными длинными волосами, надъ немного смcшнымь носомъ и широко выступающими скулами горcли чувствомъ глубокiе, добрые глаза, особенной ясности, напоминавшей ясность озера. Усы и маленькая бородка. Полу-улыбнувшись, онъ протянулъ мнc руку, крcпко пожалъ мою и роднымъ мнc волжскимъ акцентомъ – на О – сказалъ:

— «Я слышалъ, что вы тоже нашъ брать Исаакiй» (нашего поля ягода).

— Какъ будто, – отвcтилъ я.

И такъ, съ перваго этого рукопожатiя мы – я, по крайней мcрc, наверное – почувствовали другъ къ другу симпатiю. Мы стали часто встрcчаться. То онъ приходилъ ко мнc въ театръ, даже днемъ, и мы вмcстc шли въ Кунавино кушать пельмени, любимое наше северное блюдо, то я шелъ къ нему въ его незатейливую квартиру, всегда переполненную народомъ. Всякiе тутъ бывали люди. И задумчивые, и веселые, и сосредоточенно-озабоченные, и просто безразличные, но все большей частью были молоды и, какъ мнc казалось, приходили испить прохладной воды изъ того прекраснаго источника, какимъ намь представлялся А.М.Пcшковъ-Горькiй.

Простота, доброта, непринужденность этого, казалось, безпечнаго юноши, его сердечная любовь къ своимъ дcтишкамъ, тогда маленькимъ, и особая ласковость волжанина къ жене, очаровательной Екатеринc Павловнc Пcшковой – все это такъ меня подкупило и такъ меня захватило, что мнc казалось: вотъ, наконецъ, нашелъ я тотъ очагъ, у котораго можно позабыть, что такое ненависть, выучиться любить и зажить особенной какой-то, единственно радостной идеальной жизнью человcка! У этого очага я уже совсемъ повcрилъ, что если на свcте есть дcйствительно хорошiе, искреннiе люди, душевно любящiе свой народъ, то это – Горькiй и люди, ему подобные, какъ онъ, видевшiе столько страданiй, лишенiй и всевозможныхъ отпечатковъ горестнаго человcческаго житья. Тcмъ болcе мнc бывало тяжело и обидно видcть, какъ Горькаго забирали жандармы, уводили въ тюрьму, ссылали на сcверъ. Тутъ я положительно началъ вcрить въ то, что люди, называющее себя соцiалистами, составляютъ квинтъ-эссенцiю рода человcческаго, и душа моя стала жить вмcсте съ ними.

Я довольно часто прicзжалъ потомъ въ весеннiе и лcтнiе месяцы на Капри, гдc (кстати сказать, въ наемномъ, а не въ собственномъ домc) живалъ Горькiй. Въ этомъ домc атмосфера была революционная. Но долженъ признаться въ томъ, что меня интересовали и завлекали только гуманитарные порывы всcхъ этихъ взволнованныхъ идеями людей. Когда же я изрcдка дcлалъ попытки почерпнуть изъ соцiалистическихъ книжекъ какiя нибудь знанiя, то мнc на первой же страницc становилось невыразимо скучно и даже, каюсь – противно. А оно, въ самомъ дcлc – зачcмъ мнc это необходимо было знать, сколько изъ пуда железа выходитъ часовыхъ колесиковъ? Сколько получаетъ первый обманщикъ за выдcлку колесъ, сколько второй, сколько третiй и что остается обманутому рабочему? Становилось сразу понятно, что кто-то обманутъ и кто-то обманываетъ. «Регулировать отношенiя» между тcмъ и другимъ мнc, право, не хотелось. Такъ я и презрcлъ соцiалистическую науку… А жалко! Будь я въ соцiализмc ученcе, знай я, что въ соцiалистическую революцiю я долженъ потерять все до послcдняго волоса, я можетъ быть, спасъ бы не одну сотню тысячъ рублей, заблаговременно переведя за-границу русскiе революцiонные рубли и превративъ ихъ въ буржуазную валюту…

47.

189 Обращаясь памятью къ прошлому и стараясь опредcлить, когда же собственно началось то, что въ концc концовъ заставило меня покинуть родину, я вижу, какъ мнc трудно провести границу между одной фазой русскаго революцiоннаго движенiя и другою. Была революцiя въ 1905 году, потомъ вторая вспыхнула въ мартc 1917 года, третья – въ октябрc того же года. Люди, въ политикc искушенные, подробно объясняютъ, чcмъ одна революцiя отличается отъ другой, и какъ то раскладывают ихъ по особымъ полочкамъ, съ особыми ярлычками. Мнc – признаюсь – всc эти событiя послcднихъ русскихъ десятилcтiй представляются чcмъ то цcльнымъ – цcпью, каждое звено которой крcпко связано съ сосcднимъ звеномъ. Покатился съ горы огромный камень, зацеплялся на короткое время за какую нибудь преграду, которая оказывалась недостаточно сильной, медленно сдвигалъ ее съ мcста и катился дальше – пока не скатился въ бездну. Я уже говорилъ, что не сродни, какъ будто, характеру русскаго человcка разумная умcренность въ дcйствiяхъ: во всемъ, какъ въ покорности, такъ и въ бунтc, долженъ онъ дойти до самаго края…

Революцiонное движенiе стало замcтно обозначаться уже въ началc нашего столcтiя. Но тогда оно носило еще, если можно такъ сказать, тепличный характеръ. Оно бродило въ университетахъ среди студентовъ и на фабрикахъ среди рабочихъ. Народъ казался еще спокойнымъ, да и власть чувствовала себя крcпкой. Печать держали строго, и политическое недовольство интеллигенцiи выражалось въ ней робко и намеками.

Болcе смcло звучали революцiонныя ноты въ художественной литературc и въ тенденцiозной поэзiи. Зато каждый революцiонный намекъ подхватывался обществомъ съ горячей жадностью, а любой стихъ, въ которомъ былъ протестъ, принимался публикой съ восторгомъ, независимо оть его художественной цcнности.

Помню очень характерный для того времени случай. По поводу открытiя въ Москвc новой консерваторiи (при В.Сафоновc), давался большой и очень торжественный симфоническiй концертъ, на который пришла вся Москва. Я участвовалъ въ концертc. Кипcла тогда во мнc молодая кровь, и увлекался я всcми свободами. Композиторъ Сахновскiй какъ разъ только что написалъ музыку на слова поэта Мельшина-Якубовича, переводчика на русскiй языкъ Бодлера. Якубовичъ былъ извcстенъ, какъ человcкъ, преданный революцiи, и его поэзiя это очень ярко отражала. Я включилъ пcсню Сахновскаго въ мой репертуаръ этого вечера. Я пcлъ обращенiе къ родинc:

За что любить тебя? Какая ты намъ мать,

Когда и мачеха безчеловcчно злая

Не станетъ пасынка такъ безпощадно гнать,

Какъ ты дcтей своихъ казнишь, не уставая?..

Во мракc безъ зари живыми погребала,

Гнала на край земли, во снcгъ холодныхъ странъ,

Во цвcтc силы – убивала…

Мечты великiя безъ жалости губя,

Ты, какъ преступниковъ, позоромъ насъ клеймила…

Какая-же мать ты намъ? За что любить тебя?

За что – не знаю я, но каждое дыханье,

Мой каждый помыселъ, всc силы бытiя –

Тебc посвящены, тебc до издыханья!

Любовь моя и жизнь – твои, о мать моя!

Публика откликнулась на пcсню чрезвычайно восторженно. И вотъ въ антрактc, или, можетъ быть, послc концерта приходитъ ко мнc въ артистическую московскiй полицеймейстеръ генералъ Треповъ. Онъ признавалъ себя моимъ поклонникомъ, и отношенiя между нами были весьма любезныя. Ласковый, благовоспитанный, въ эффектно расшитомъ мундирc, припахивая немного духами, генералъ Треповъ расправлялъ на рябомъ лицc браваго солдата белокурый усъ и вкрадчиво говорилъ:

— Зачcмъ это Вы, Федоръ Ивановичъ, поете такiя никому ненужныя прокламацiонныя арiи? Bcдь если вдуматься, эти рокочущiя слова въ своемъ содержанiи очень глупы, а Вы такъ хорошо поете, что хотелось бы отъ Васъ слушать что нибудь о любви, о природc…

Сентиментальный, вcроятно, былъ онъ человcкъ! И все таки я чувствовалъ, что за всей этой дружеской вкрадчивостью, гдc то въ затылкc оберъ-полицеймейстера роется въ эту минуту мысль о нарушенiи мною порядка и тишины въ публичномъ мcстc. Я сказалъ генералу Трепову, что пcсня – хорошая, слова – красивыя, мнc нравятся, отчего же не спcть? Политическiй резонъ моего собеседника я на этотъ разъ пропустиль мимо ушей и въ споръ съ нимъ не вступилъ.

Однажды какъ то, по другому случаю, я сказалъ генералу Трепову:

— Любить мать-родину, конечно, очень прiятно. Но согласитесь, что жалкая конка въ городc Москвc, кромc того, что неудобна, мозолитъ глаза обывателей. Вcдь воть за-границей, тамъ трамвай ходитъ электрическiй. А здъсь, въ Москве, слышалъ я, нcтъ разрcшенiя на постройку. А разрcшенiя не даетъ полицiя. Значить, это отъ Васъ нcтъ разрcшенiя.

Тутъ мой собесcдникъ не былъ уже сентименталенъ.

Онъ какъ то особенно крякнулъ, какъ протодьяконъ передъ или послc рюмки водки, и отчетливымъ злымъ голосомъ отчеканилъ:

— Батюшка, то – за-граница! Тамъ – люди, а съ вашихъ этихъ обывателей и этого много. Пусть cздятъ на конкахъ…

Боюсь начальства. Какъ только начальство начинаетъ говорить громкимъ голосомъ, я немедленно умолкаю. Замолкъ я и въ этотъ разъ. И когда вышелъ на улицу, я подъ впечатлcнiемъ треповской рcчи сталъ всматриваться въ проходящихъ обывателей съ особеннымъ вниманiемъ. Вотъ, вижу, идетъ человcкъ съ флюсомъ. Какъ-то неловко подвязана щека грязнымъ платкомъ, изъ подъ платка торчитъ вымазанная какимъ то желтымъ лекарствомъ вата. И думаю:

— Эхъ, ты, чортъ тебя возьми, обыватель! Хоть бы ты не шелъ мимо самаго моего носа, а cхалъ на конкc – мнc было бы легче возразить Трепову. А то ты, дcйствительно, пожалуй, и конки не стоишь… Совсcмъ ты безропотный, г. обыватель! На все ты согласенъ: и на флюсъ, и на конку, и на полицеймейстера… Такъ же тебc и надо…

Но это только казалось. Скоро сталъ громко роптать и обыватель съ подвязанной щекой. Въ 1904 году стало ясно, что революцiонное движенiе гораздо глубже, чcмъ думали. Правительство, хотя оно и опиралось на внушительную полицейскую силу, шаталось и слабcло. Слабость правительства доказывала, что устои его въ странc не такъ прочны, какъ это представлялось на первый взглядъ, и это сознанiе еще больше углубило броженiе въ народc. Все чаще и чаще происходили безпорядки. То закрывались университеты изъ-за студенческихъ безпорядковъ, то рабочiе бастовали на заводахъ, то либеральные земцы устроютъ банкетъ, на которомъ раздавались смелые по тому времени голоса о необходимости обновленiя политическаго строя и введенiя конституцiи. То взрывалась бомба и убивала того или иного губернатора или министра…

И въ эту тревожную пору неожиданно для русскаго общества разразилась война съ Японiей. Гдc то тамъ, далеко, въ китайскихъ странахъ русскiе мужики сражались съ японцами. Въ канцелярiяхъ говорили о велико-державныхъ задачахъ Россiи, а въ обществc громко шептались о томъ, что войну затcяли влиятельные царедворцы изъ-за корыстныхъ своихъ цcлей, изъ-за какой то лcсной концессiи на Ялу, въ которой были заинтересованы большiе сановники. Народъ же въ деревняхъ вздыхалъ безнадежно. Мужики и бабы говорили, что хотя косоглазаго и можно шапками закидать, но зачcмъ за этимъ къ нему итти такъ далеко?

— Разъ енъ къ намъ не идетъ, значитъ, правда на его сторонc. Чего же намъ-то туда лcзть?..

А тутъ стало слышно въ столицахъ, что на Дальнiй Востокъ время отъ времени посылаютъ чудотворныя иконы… Увы, скоро выяснилось, что выиграть войну иконы не помогаютъ. И когда погибалъ въ дальневосточныхъ водахъ русскiй флотъ съ адмираломъ Рождественскимъ во главc, то стало жутко я больно Россiи. Показалось тогда и мнc, что Богъ не такъ ужъ любовно смотритъ на мою страну…

48.

Разгромъ!…

Революцiонное движенiе усилилось, заговорило громче. Либеральное общество уже открыто требовало конституцiи, а соцiалисты полуоткрыто готовились къ бою, предчувствуя близкую революцiю. Въ атмосфcре явно ощущалась неизбcжность перемcнъ. Но правительство еще упиралось, не желая уступить тому, что оффицiально именовалось крамолой, хотя ею уже захвачена была вся страна. Въ провинцiи правительственные чиновники дcйствовали вразбродъ. Одни, сочувствуя перемcнамъ, старались смягчить режимъ; другiе, наоборотъ, стали больнcе кусаться, какъ мухи осенью. У нихъ какъ бы распухли хрусталики въ глазахъ, и всюду мерещились имъ «революцiонеры».

Въ это время мнc неоднократно случалось сталкиваться съ совершенно необычной подозрительностью провинцiальной администрацiи. Я не знаю, было ли въ то время такое отношенiе властей къ артистамъ общимъ явленiемъ, или эта подозрительность относилась болcе спещально ко мнc лично, какъ къ пcвцу, революцiонно настроенному, другу Горькаго и въ известномъ смысле болcе «опасному», чcмъ другiе, благодаря широкой популярности въ стране.

Я дcлалъ турнэ по крупнымъ провинцiальнымъ городамъ. Прiезжаю въ Тамбовъ поздно ночью накануне концерта. Ложусь спать съ намcренiемъ спать долго – хорошо отдохнуть. Но не тутъ то было. На другой день, очень рано, часовъ въ 8 утра – стукъ въ дверь моего номера. Входитъ полицейскiй приставь. Очень вежливо извиняясь за безпокойство въ столь раннiй часъ, объясняеть, что тревожитъ меня по прямому приказанiю губернатора.

— Въ чcмъ дcло?

«Дcло» заключалось въ томъ, что губернаторомъ получены свcдcнiя, что я, Шаляпинъ, собираюсь во время моего концерта обратиться къ публике съ какой то политической рcчью!

Это былъ, конечно, чистый вздоръ, въ чcмъ я не замедлилъ увcрить губернаторскаго посла. Тcмъ не менcе, приставъ вежливо, но твердо потребовалъ, чтобы я далъ мои ноты губернатору на просмотръ. Ноты я, разумcется, далъ и къ вечеру получилъ ихъ обратно. Тамбовскiй губернаторъ, какъ видите, отнесся ко мнc достаточно любезно. Но совсcмъ иной прiемъ ждалъ меня въ Харьковc.

Въ этомъ городc мнc сообщили, что меня требуетъ къ себc цензоръ. Къ себc – да еще «требуетъ». Я могъ, конечно, не пойти. Никакого дcла у меня къ нему не было. Концертъ разрcшенъ, афиши расклеены. Но меня взяло любопытство. Никогда въ жизни не видалъ я еще живого цензора. Слышалъ о нихъ, и говорили мнc, что среди нихъ есть много весьма культурныхъ и вcжливыхъ людей. Цензоръ, потребовавшиi меня къ себc, рисовался мнc почему-то весь въ бородавкахъ, съ волосьями, шершавый такой. Любопытно взглянуть на такого блюстителя благонадежности. Отправился. Доложилъ о себc; меня ввели въ кабинеть.

Цензоръ былъ безъ бородавокъ, безъ волосьевъ и вовсе даже не шершавый. Это былъ очень худосочный, въ красныхъ пятнахъ человcкъ. При первомъ звукc его голоса мнc стало ясно, что я имcю дъло съ рcдкимъ экземпляромъ цензорской породы. Голосъ его скрипcлъ, какъ кавказская арба съ немазанными колесами. Но еще замcчательнcе было его обращенiе со мною.

— Что я собираюсь пcть?

— Мой обычный репертуаръ.

— Показать ему ноты.

Показываю.

Цензоръ сухими и злыми пальцами перелистываетъ ноты. И вдругъ встревоженно, готовый къ бою, поднимаетъ на меня грозные глаза.

— Императоръ… Это какой же императоръ?!.

Смотрю – «Два гренадера».

— Это, г. цензоръ, известная пcсня Шумана.

Цензоръ метнулъ на меня раздраженный взглядъ, въ которомъ крупными буквами было написано: «я вамъ не г. цензоръ».

— На слова Гейне, Ваше Превосходительство. Разрcшено цензурой.

Скрипучимъ своимъ голосомъ, съ рcшительнымъ намcренiемъ меня окончательно уничтожить, Его Превосходительство обличительно читаетъ:

— «Изъ гроба встаетъ Императоръ». Изъ какого гроба? Какой император?..

— Заграничный, Ваше Превосходительство, – Наполеонъ…

Сморщилъ жидкiя съ красной прослойкой брови мой цензоръ.

— Говорятъ, вы поете и не по нотамъ.

— Пою, Ваше Превосходительство, – вcрноподданно рапортую я.

— Знайте, что я буду въ театра.

— Очень прiятно, Ваше Превосходительство.

— Не для того только, чтобы слушать, какъ Вы поете, но и для того, чтобы знать, что Вы поете. Совcтую Вамъ быть осторожнымъ, г. артистъ.

Я ушелъ отъ г. цензора крайне изумленнымъ. Если я не возмутился его тономъ и манерой говорить со мною, то только потому, что онъ былъ слишкомъ невзраченъ, смcшонъ и сердечно меня позабавилъ. Но какая муха его укусила? Это осталось для меня тайной навсегда. Впрочемъ, скоро въ Кiевc я узналъ, что власти изъ Петербурга разослали по провинцiи циркуляръ, предписывая строго слcдить за моими концертами. Цензоръ, должно быть, сильно испугался и отъ того такъ нелепо и смешно заскрипcлъ.

49.

Первое сильное ощущенiе наростающей революцiи испыталъ я весною 1905 года въ Кiевc, гдc случай столкнулъ меня непосредственно съ рабочими массами. Тогда же я свершилъ «грcхъ», который долгое время не могли простить мнc хранители «устоевъ» и блюстители «порядка».

Въ Кiевc я въ первый разъ публично въ концертc спcлъ известную рабочую пcсню – «Дубинушку».

Прicхалъ я въ Кiевъ пcть какiе то спектакли по приглашенiю какого то антрепренера. Узнавъ о моемъ пребыванiи въ Кiевc, пришли ко мнc знакомые рабочiе и пригласили меня къ нимъ въ гости, въ пригородъ Димiевку. Приглашенiе я принялъ охотно, а мои друзья ужъ постарались угостить меня сердечно, чcмъ могли. Погулялъ я съ ними, посмотрcлъ хибарки и увидcлъ съ огорченiемъ, что живетъ народъ очень бcдно. Ну, мало ли народу плохо живетъ – всcмъ не поможешь, а помочь одному-другому – дcло хорошее, но это не значитъ помочь бcднотc. Съ этими, немного грустными мыслями уcхалъ я домой.

Черезъ нcсколько дней опять пришли ко мнc рабочiе. Просятъ, не могу ли я дать возможность рабочему люду послушать меня на театрc.

Я подумалъ, что сдcлалъ бы я это съ удовольствiемъ, но какъ? Это же не такъ просто, какъ думаютъ. Вотъ выйдетъ Шаляпинъ на площадь, раздастъ безплатные билеты, и все будетъ хорошо – «кругомъ шестнадцать». А, тутъ антрепренеръ, театръ, аренда, другiе актеры, хористы, музыканты, рабочiе на сценc, капельдинеры – какъ это можно сдcлать совсcмъ даромъ? Не понимаю. Но желанiе рабочихъ послушать меня я понималъ, и исполнить ихъ просьбу мнc очень хотелось. Поэтому я придумалъ слcдующую комбинацiю. Возьму я большой залъ, циркъ Крутикова, вмcщающiй около 4.500 человcкъ. 4000 билетовъ дамъ безплатно рабочимъ – пусть разыграютъ ихъ въ лоттерею на фабрикахъ и заводахъ – кто вытащитъ изъ фуражки номерокъ, тому и мcсто. А билетовъ 500 пустить въ продажу среди имущей публики – на покрытiе текущихъ расходовъ и на плату за помcщенiе. Рабочiе съ восторгомъ одобрили мой проэкть, и я приступилъ къ организацiи концерта.

Снять циркъ было не трудно – я это немедленно сдcлалъ, но безъ разрcшенiя властей я не могъ выступать публично. Въ обыкновенныхъ случаяхъ разрcшенiе безъ всякихъ затрудненiй даетъ полицеймейстеръ, но эготъ мой концертъ былъ совершенно необычаенъ. Полицеймейстеръ не посмcетъ, конечно, разрcшить его своей собственной властью. Придется, думалъ я, обращаться къ генералъ-губернатору. Не очень мнc хотелось безпокоить столь высокое начальство, и тутъ кстати я вспомнилъ, что недавно я познакомился съ женой кiевскаго губернатора. Это была милейшая дама, которая обожала артистовъ и не менcе, чcмъ артистовъ, обожала винтъ. Вотъ, подумалъ я, «отсель грозить я буду шведу». Мнc поможетъ Надежда Герасимовна (такъ, кажется, звали генеральшу). И я устроилъ себc приглашенiе къ губернаторшc на партiю въ винтъ.

Играю и жду удобнаго момента. Известно, какъ дcйствуетъ на человcка выигранный шлемъ. Онъ становится добрее, радушнее, на все смотритъ прекрасно.

И вотъ, когда губернаторша выиграла свой первый шлемъ, я и ввернулъ:

— Надежда Герасимовна, боюсь безпокоить Вашего супруга, а надо.

— А что?

— Да вотъ, концерть хочу сдcлать. Для бcдняковъ, для рабочаго люда. А то неловко: всc слушаютъ меня, а они не слушаютъ. Времена, знаете, не очень спокойныя, всc раздражены. Не спcть рабочимъ, они какъ будто обидятся. А пcть – отъ Вашего супруга зависеть… На пять червей я пасъ.

А Надеждc Герасимовнc везетъ. Опять шлемъ объявила.

— Чего же Вы боитесь? Мой супругъ же добрый человcкъ. Первый по добротc въ городc, да и по разуму. Вотъ, я думаю, черезъ полчаса придетъ домой. Потолкуйте съ нимъ.

— А Вы, дорогая Надежда Герасимовна, поспособствуйте, въ случаc.

— Ахъ, пcсни ваши коварныя! Онc все равно сражаютъ всcхъ. На меня Вы всегда можете разсчитывать.

И черезъ часъ я уже былъ въ кабинетc губернатора.

Дcйствительно, милый человcкъ былъ этотъ губернаторъ. Весьма осанистый, съ окладистой бородой, въ мундирc съ какими то обшлагами, обстоятельнымъ, какъ онъ самъ, голосомъ, генералъ растягивалъ въ отвcтъ на мою просьбу слова:

— Гм… Видите-ли… Гм… Да… Я, конечно… Да… Понимаю… Концертъ… Да… Но, вcдь, вы – странно! — для рабочихъ… Вотъ это… затруднительно. Гм… Да… Это очень хорошо – концертъ для рабочихъ, и самъ я, видите, съ удовольствiемъ бы, но есть… э… нcкоторое препятствiе. Я не могу его, собственно, Вамъ сообщить, но оно есть… Не имcю права.

Я чрезмcрно удивился и невольно тоже заговорилъ губернаторской манерой.

— Т.е… Гм… Какъ это… Ваше Превосходительство, не имcете права?

— Да такъ. Не имcю… Но Вамъ я вcрю, Шаляпинъ, я Васъ люблю, и давно уже, какъ артиста. Такой артистъ, какъ Вы есть человcкъ благородный. Я Вамъ объясню, въ чcмъ дcло, но только Вы мнc дайте слово, что ужъ никому не разскажете.

И губернаторъ открылъ какую то большую папку съ бумагами, лежавшую на его рабочемъ столc. Порылся въ ней, вынулъ бумажку и, протянувъ ее мнc, сказалъ – «читайте».

— Не про меня это писано, – подумалъ я, когда въ заголовкc прочиталъ подчеркнутое слово конфиденцiально. Сбоку на лcвой сторонc бумаги было напечатано М.В.Д. Департамента Полицiи. А тамъ дальше губернiя, какъ говорится, писала, что, молъ до нашего свcдcнiя дошло, что артистъ Шаляпинъ отправился по городамъ Россiйской Имперiи устраивать всевозможные вечера, спектакли и концерты съ цcлью революционной пропаганды, и что посему мcстнымъ властямъ предписывается обратить на выступленiя онаго Шаляпина особливое вниманiе.

Я всегда думалъ, что по поводу меня больше меня самого знаютъ газеты, а вотъ оказывается, что Департаментъ Полицiи знаетъ про меня еще больше, чcмъ даже газеты! Удивился. Но я въ то же время почувствовалъ, что предо мною сидитъ не просто губернаторъ, а порядочный человcкъ, и я съ нимъ заговорилъ по-человcчески. Я его увcрилъ совершенно искренне, что никакой революцiонной пропаганды я и въ помыслахъ не имcлъ, что я просто желаю пcть для людей, неспособныхъ платить, что я это уже не разъ дcлывалъ. Я высказалъ при этомъ соображенiе, что отказъ произведетъ на рабочихъ тяжелое впечатленiе и еще больше раздразнитъ ихъ противъ властей. Генералъ меня понялъ и далъ разрешенiе, но при этомъ сказалъ:

— Всc дальнcйшiя вещи будутъ уже зависcть отъ полицеймейстера и пристава. Поладьте съ ними, какъ можете.

50.

Кiевскiй полицеймейстеръ оказался милымъ человcкомъ. Онъ заявилъ, что къ устройству концерта съ его стороны препятствiй не имеется. Но тутъ возникло новое затрудненiе, которое надо было какъ нибудь устранить. Изъ разговора съ делегатами рабочихъ я понялъ, что было бы лучше, если бы охрана порядка на концертc была бы поручена самимъ рабочимъ. Делегаты говорили, что присутствiе въ циркc полицейскихъ въ мундирахъ можетъ, пожалуй, вызвать раздраженiе и случайно повлечь за собою нежелательный скандалъ. Это уже надо было улаживать съ мcстнымъ участковымъ приставомъ, и я къ нему отправился самъ.

Странный и смcшной былъ этотъ представитель полицейской власти. Когда я позвонился къ нему на квартиру, открыла мнc дверь украинская дивчина, – горничная, повидимому, и на вопросъ, могу ли я увидcть пристава, отвcтила, что сейчасъ спроситъ Его Благородiе:

— Кажысь, воны въ ванной.

Ушла, черезъ минуту вернулась и сказала, что если я не чувствую неловкости въ этомъ, то «воны» просять меня пожаловать въ ванную. Я вспомнилъ знаменитый анекдотъ о Мадамъ де Сталь и Наполеонc и подумалъ, что приставъ также, вcроятно, думаеть, что генiй не имcетъ пола… Нечего дcлать – иду въ ванную. Можете представить себc, какъ мнc было интересно увидcть моего милаго пристава въ столь благосклонномъ ко мнc положенiи. Я еще въ гостинницc приготовилъ программу рcчи, но увы, по программc мнc говорить не пришлось.

— Здравствуйте, г. артистъ! – заговорилъ приставъ съ. украинскимъ акцентомъ. – Отжешь, ей Богу, какъ я радъ, что вы пришлы ко мнc. Можетъ разрcшите чокнуться за ваше здоровье?..

Онъ сидълъ въ ванной выше грудей въ водc, а изъ воды выплывали жирныя, бcлыя плечи, подъ синеватымъ носомъ распухали темнокожанные усы. Надъ каждымъ глазомъ было по брови, но каждая изъ этихъ бровей была отпущена моему прiятелю на троихъ или четырехъ такихъ же приставовъ. Говоря, что хотcлъ бы со мною чокнуться, онъ какъ то сипловато изъ подводной глубины живота смеялся, открывъ ротъ. Тутъ я замcтилъ, что во рту у него есть золото и чернядь… Передъ нимъ, поперекъ ванны, лежала доска, а на доскc стояла бутылка водки, порядочно роспитая, и что-то вродc студня и соленыхъ огурцовъ. Хоть часъ для меня былъ неурочный, но я сейчасъ же сообразилъ, что отказываться отъ его угощенiя тоже неурочно… Я моментально принялъ видъ размашистаго весельчака и присcлъ къ нему на трехножную какую-то табуретку.

— Квитокъ! – закричалъ приставъ.

Показалась дивчина. Ей приказано было принести второй стаканъ, какъ можно скорcе.

— Ну, вотъ, ишь, вcдь, какъ вы пожаловали. Уже вы менc извините, а я знаете самъ докторъ. Университетов я не кончалъ, а соображаю самовластно. Отъ мнc говорятъ, что нельзя пить водки, что будто бы прожигаетъ, такъ я, знаете, десять минуть провожу въ холодной водc. Такъ что одно исключаетъ другое.

Я ему на это, что, дескать, самъ особенно докторамъ не довcряю, а вотъ такiя народныя средства люблю и уважаю.

— Такъ, вcдь про васъ говорятъ, что вы изъ народа.

Чокнулись, выпили, закусили огурцомъ.

— Вотъ говорю – концертъ… Извините – ваше имя-отчество?

— Акакiй Хрисанфовичъ.

Объясняю мое дcло.

Мой собесcдникъ, нcсколько выплывъ наверхъ изъ воды, показалъ двc выпуклый, покрытыя волосами груди.

— То-есть, почему же для рабочихъ, и какъ же это такъ безплатно? Да какъ же это – всcмъ рабочимъ? Ихь же у насъ сотни тысячъ. Губернаторъ разрcшилъ?

— Разрcшилъ и полицеймейстеръ. Но сказали, что и къ вамъ нужно обратиться, – безсовcстно лгу я.

Откашлялся приставъ.

— Такъ шожъ я могу вамъ сдcлать, если губернаторъ и полицеймейстеръ разрcшили.

Когда я объяснилъ, что мнc отъ него надо, приставъ вытаращилъ на меня глаза , съ минуту дожевывалъ минуть пять тому назадъ разжеванный огурецъ, вздохнулъ, голосъ его упалъ, какъ неудавшееся тcсто, и онъ какъ то безкостно сказалъ:

— Нехорошо, что вы такiя шутки разсказываете мнc за прiятнымъ завтракомъ…

Потомъ голосъ его сталъ снова крепнуть, и онъ сказалъ серьезно:

— Увы, извините, безъ надзора… такую штуку оставить не могу.

Я согласился съ нимъ, но подалъ мысль:

— Дcло, Акакiй Хрисанфовичъ, только въ мундирахъ. Шлите сколько угодно людей, но только въ штатскомъ.

— Вотъ это дcло!… И для васъ, г. артистъ, я это съ удовольствiемъ сделаю.

Выпили еще по рюмочкc. Приставъ взялъ мохнатое полотенце, всталъ, прижалъ къ животу, какъ могъ вытеръ свою правую руку, протянулъ ее мнc, увcрилъ меня, что любитъ артистовъ, въ особености такихъ, которые изъ народа, и мы дружески разстались.

Я былъ въ восторгc. Все такъ хорошо удавалось. Уже расклеены афиши. Платныя мcста уже всc проданы, а 4.000 безплатныхъ мcстъ делегаты уже унесли на фабрики. Наступаетъ день концерта.

Все было бы хорошо, если бы въ циркъ Крутикова пошли только тc, которые въ лотерейномъ порядкc получили билетъ. Къ сожаленiю, пошли и тc, которые мcстъ не получили. Пошли именно на концертъ, а не на какую нибудь уличную политическую демонстрацiю, – пошли не скопомъ, а въ одиночку. Какъ это всегда въ Россiи бываетъ, каждый изъ рабочихъ норовилъ «какъ нибудь пробраться», «гдc нибудь постоять». А такъ какъ правильно говорилъ мнc приставъ, что въ Кiевc рабочихъ было сотни тысячъ, то улицы Кiева къ вечеру оказались запруженными народомъ. Не только улицы, прилегающая къ цирку – всc главныя улицы города! Власти, естественно, встревожились, и на Крещатикc появились войска.

Я, разумcется, испугался. Какую я заварилъ кашу!

— Я далъ слово, что безпорядковъ не будетъ – обратился я къ делегатамъ рабочихъ. Надеюсь, что рабочiе меня уважаютъ и не подведуть.

Долженъ отдать справедливость рабочимъ, что они держали себя хорошо.

Все протекало мирно, но положенiе мое было все же въ высшей степени щекотливое. Стало оно и траги-комическимъ, когда я убcдился, что въ циркc на спектакль и мнc самому никакъ нельзя протиснуться черезъ толпу. Кто же пcть будетъ? Что дcлать?

Къ счастью, отель Континенталь, въ которомъ я жилъ, прилегалъ стеной къ цирку. И вотъ я и покойный мой аккомпанiаторъ Арсенiй Николаевичъ Корещенко, открывъ окно въ корридорc гостинницы, по карнизу и водосточной трубе спустились на крышу цирка. Этимъ задача, однако, не была рcшена. Въ самый циркъ можно было намъ проникнуть только тcмъ же акробатическимъ способомъ черезъ пробитое въ крышc окно. Это мы и сдcлали.

Что было на улицахъ, я не знаю. Знаю только, что циркъ былъ такъ набитъ народомъ, что зрcлище принимало подавляющiй и пугающiй характеръ. Естественно, конечно, что концертъ начался позже, чcмъ было назначено.

Подъ оглушительный шумъ рукоплесканiй я вышелъ на эстраду – овацiя длилась нcсколько минутъ. Когда оказалось возможнымъ говорить, я обратился къ публикc съ нcсколькими словами. Я напомнилъ, что за этотъ вечеръ, который я устроилъ съ особымъ удовольствiемъ, отвcчаю передъ всcми я. Что бы на немъ ни случилось, отвcтственность ляжетъ на меня, ибо по моей просьбc уважаемые мною и благородные люди разрcшили его. Нcтъ даже нарядовъ полицiи. Отвcтственность за порядокъ лежитъ на васъ, господа!

Громогласное «ура!» было отвcтомъ на мое обращенiе. И я началъ концертъ.

«Духовной жаждою томимъ», – запcлъ я, и съ этого момента – я думаю всc, а я въ особенности – почувствовали какое то новое дыханiе жизни.

Въ теченiе концерта, въ перерывахъ между одной пcсней и другой, во время «биссовъ», я много разъ слышалъ возгласы то съ той, то съ другой стороны. Какiя то дcвицы кричали мнc, «Варшавянку!» Какiе то хриплые голоса настаивали: «Интернацiоналъ!». Но – говорю это совершенно искренне – этихъ революцiонныхъ пcсенъ я въ ту пору не зналъ. До сихъ поръ не знаю, что такое «Варшавянка», и только недавно, но за то очень хорошо, узналъ, что такое «Интернацiоналъ». Но еще съ юныхъ лcтъ, съ озера Кабана въ городc Казани, я зналъ, что существуетъ рабочая пcсня – «Дубинушка» – что поется она съ сопровожденiемъ хора, и что только куплеты поетъ солистъ – не солистъ Его Величества, конечно… И на просьбы рабочей публики мнc казалось самымъ подходящнмъ спcть именно эту пcсню. И я сказалъ, что знаю «Дубинушку», могу ее спcть, если вы ее мнc подтянете. Снова вавилонское «ура!», и я запеваю:

Много пcсенъ слыхалъ на родной сторонc,

Не про радость – про горе въ нихъ пcли.

Но изъ пcсенъ всcхъ тcхъ въ память врcзалась мнc

Эта пcсня рабочей артели…

— Эй, дубинушка, ухнемъ! – подхватили 5000 голосовъ, и я, какъ на Пасхc у заутрени, отдcлился отъ земли. Я не знаю, что звучало въ этой пcсне, – революцiя пли пламенный призывъ къ бодрости, прославленiе труда, человcческаго счастья и свободы. Не знаю. Я въ экстазc только пcлъ, а что за этимъ слcдуетъ, – рай или адъ – я и не думалъ. Такъ изъ гнcзда вылетаетъ могучая, сильная, бcлая птица и летитъ высоко за облака. – Конечно, всc дубины, который подымаются «на господъ и бояръ», – я ихъ въ рукc не держалъ, ни въ прямомъ, ни въ переносномъ смыслc. А конца гнета я желалъ, а свободу я любилъ и тогда, какъ люблю теперь.

Много лcтъ прошло съ тcхъ поръ, а этоть вечеръ запомнилъ, на всю жизнь запомнилъ. Удался онъ на славу. Рабочiе послc концерта разошлись домой мирно, какъ ученики, попарно. А о «Дубинушкc» стали, конечно, говорить различно. Главнымъ образомъ, меня немедленно зачислили въ крайнiе революцiонеры.

Отъ проданныхъ билетовъ очистилось сверхъ всcхъ расходовъ, кажется, 3000 рублей, и эти деньги черезъ посредство поэта Лоло-Мунштейна, кiевлянина, я отдалъ отъ моего имени рабочимъ.

Прiятно послc такихъ вечcровъ уехать на берегъ лазурнаго моря. И вотъ я сижу на берегу Аляссiо въ Италiи. Въ купальномъ костюмc жмурюсь на милое, теплое солнышко. Съ испуганнымъ лицомъ, съ итальянской газетой въ рукахъ подходитъ жена.

— Что же теперь дcлать? Въ Россiи тебя разыскиваютъ власти. Желаютъ предать тебя суду за то, что даешь деньги на революцiю.

Я подумалъ: шутить. Но нcтъ. Въ газетc, дъйствительно, написано:

«Ищутъ Шаляпина».

Собирался я посидcть подольше на морc, даже опоздать къ сезону намcревался, а изъ-за заметки поcхаль раньше.

Прicхалъ въ Москву. Остановился въ «Метрополc». Приходить ко мнc взволнованный Мунштейнъ и разсказываетъ, что скрывается, такъ какъ его разыскиваютъ по «дcлу» кiевскаго концерта.

Въ подпольной революцiонной газетc власти прочитали, что «отъ концерта X очистилось и поступило въ кассу 3000 рублей». Чей же концертъ можетъ дать 3000 рублей? Сообразили: конечно, Шаляпинскiй.

Подумалъ, какъ быть, и рcшилъ взять быка за рога. Немедленно я написалъ кiевской полицiи, что, дескать, деньги я, дcйствительно, далъ, но на что пойдутъ, не зналъ и не интересовался знать.

Когда я даю деньги на хлебъ, а ихъ пропиваютъ – не мое дcло. Власти, повидимому, это поняли. Никакихъ преслcдованiй противъ меня не подняли. Сняли преслcдовате и противъ Лоло.

Благодаря этой исторiи, «Дубинушка» стала привлекать всеобщее любопытство. На концертахъ и спектакляхъ мнc часто послc этого приходилось слышать настойчивыя просьбы публики спcть «Дубинушку». И иногда, по настроенно, я ее пелъ въ столице и въ провинцiи, каждый разъ, однако, ставя условiе, чтобы публика мнc подтягивала.

Пришлось мнc пcть однажды «Дубинушку» не потому, что меня объ этомъ просили, а потому, что Царь въ особомъ манифестc обещалъ свободу. Было это въ Москвc въ огромномъ ресторанномъ залc «Метрополя»… Ликовала въ этотъ вечеръ Москва! Я стоялъ на столc и пcлъ – съ какимъ подъемомъ, съ какой радостью!

Не каждый день человcкъ радуется одному и тому же.

51.

Между моей кiевской и московской «Дубинушкой» прошло знаменательное въ русской исторiи лето 1905 года, полное событiй и борьбы. Къ осени разразилась всероссiйская железнодорожная забастовка. Университеты превратились въ мcста для революцiонныхъ митинговъ, въ которыхъ принимала участiе и уличная толпа. Городской народъ открыто вышелъ изъ повиновенiя власти. 17-го октября власть уступила. Былъ объявленъ манифестъ Царя о введенiи въ Россiи новаго порядка. Россiи обcщана свобода, конституцiя, парламентъ. Можетъ быть, изъ этого и вышелъ бы толкъ: можетъ быть, Россiя дcйствительно обновилась бы и стала мирно развиваться. Къ несчастью, и общество и правительство, какъ мнc казалось, сдcлали все, что отъ нихъ зависcло для того, чтобы эту возможность испортить. Общество разбилось на безконечное количество партiй, изъ которыхъ каждая пcла на свой ладъ. Однc говорили, что дано мало, другiя, что дано много, И что Царь обманетъ. А при дворc, какъ только забастовка прекратилась, какъ только стало въ странc тише, вообразили, что опасность революцiи была мнимая, что зря, дескать, мы труса праздновали, и рcшили, что быть тому, что предсказываютъ лcвые – обмануть. Въ самомъ дcлc, уже черезъ нcсколько дней почувствовался другой вcтеръ въ странc. Быстро прошла радость, опять стало хмуро я сурово въ столицахъ. По странc прокатилась волна погромовъ – громили евреевъ и интеллигенцiю. Какc впослcдствiи разоблачилъ въ Государственной Думc депутатъ князь Урусовъ, бывшiй товарищъ министра внутреннихъ дcлъ, прокламацiи съ призывомъ къ погромамъ печатались жандармскимъ ротмистромъ Комисаровымъ на казенный счетъ въ подвальномъ помcщенiи Департамента Полицiи!.. А тутъ волновалось крестьянство. Требовало земли, жгло помcщичьи усадьбы. Вспышки народнаго недовольства чередовались съ репрессiями. Горячая Москва стала строить баррикады…

Съ этимъ моментомъ у меня связано воспоминанiе, не лишенное символическаго значенiя. Въ пору московскихъ волненiй я жилъ въ Москве. Тамъ же жилъ Горькiй. Времена были смутныя и опасныя. Москва хоронила убитаго полицiей студента Баумана. Кто это такой Бауманъ, я не зналъ. Судя же по тому значение, какое въ революцiонныхъ кругахъ придавали этимъ похоронамъ, можно было подумать, что студентъ былъ человcкъ въ какомъ-то отношенiи замcчательный, что онъ не только зналъ, что земля вертится вокругъ своей оси, но еще и зналъ, какъ повернуть эту ось въ другую сторону… Въ дcйствительности, убитый революцiонеръ былъ, вcроятно, только мужественнымъ бойцомъ на баррикадахъ, сражался и палъ на посту. Естественно, что революционеры устроили изъ его похоронъ внушительную демонстрацiю. Вечеромъ этого дня я зашелъ къ Горькому съ однимъ моимъ старымъ другомъ, уже упомянутымъ мною композиторомъ и пiанистомъ Корещенко, впослcдствiи, какъ я слышалъ, погибшимъ отъ голода при большевикахъ. На квартирc Горькаго ждали не то обыска, не то арестовъ. Повидимому, сдаться такъ просто они не хотcли, и въ квартире писателя дежурило человcкъ 12 молодыхъ людей, преимущественно кавказцевъ, вооруженныхъ наганами и другими этого-же рода инструментами, названiя которыхъ я не зналъ, такъ какъ я играю на другихъ… Было среди этихъ молодыхъ людей и нcсколько русскихъ. Всcмъ имъ мы пожали руки, и когда они потомъ просили насъ пcть – мы съ удовольствiемъ имъ пcли. Пcсня всегда звучитъ прекрасно. Вечеръ вышелъ дcйствительно отличный, несмотря на тревогу, волновавшую домъ и собравшихся въ немъ людей… Черезъ много лcтъ, уже во время власти большевиковъ, мнc пришлось быть въ Кремлc въ квартире поэта Демьяна Бcднаго. Пришелъ Ленинъ. Когда, здороваясь съ нимъ, я сказалъ, что очень радъ съ нимъ познакомиться, вождь мiрового пролетариата посмотрcлъ на меня пристально и сказалъ:

— Да какъ-же, мы съ вами знакомы.

Я смутился. Видя это, Ленинъ объяснилъ:

— А помните, въ вечеръ похоронъ Баумана мы всc сидcли у Горькаго почти цcлую ночь?

И какъ-то особенно крcпко пожавъ мнc руку, добавилъ:

— Прекрасный былъ вечеръ…

И такъ, подумалъ я, Ленинъ былъ тогда съ нами у Горькаго, а я такъ невнимательно къ нему отнесся, что даже не запомнилъ встрcчи. Я, другъ соцiалистовъ, такъ небрежно отнесся къ величайшему апостолу социализма – какое кощунство!.. Однако, эта деталь была очень яркой иллюстрацiей къ моему чувству, что всc три русскiя революцiи – звенья одной и той же цcпи. Въ 1905 году стоялъ уже въ очереди и ждалъ своего часа Ленинъ…

52.

А время шло. Послc ликвидацiи возстанiя въ успcшныхъ карательныхъ экспедицiй въ деревнc, послc бурнаго перiода 1-й и 2-й Думъ – наступило внcшнее затишье. Правительство какъ будто побcдило. Люди знающiе говорили, что благосостоянiе страны въ эти годы поднялось, что сильно развивалась промышленность; биржа, во всякомъ случаc, процвcтала, и столицы увидcли многихъ ловкихъ людей, нажившихъ большiя состоянiя и ослcплявшихъ публику блескомъ своей дcвственной, но шумной роскоши… Однако, въ глубинc народныхъ массъ, въ особенности крестьянскихъ, бродили все-таки опасные пары придушеннаго недовольства. Глухая борьба между властью и революцiонерами не прекращалась. То революцiонерамъ удавалось убить министра, то властямъ удавалось зацапать и посадить въ тюрьму какого-нибудь опаснаго революцiонера. Не сдавалась и либеральная оппозицiя въ Государственной Думc. Но поверхность жизни стала, во всякомъ случай, ровнее и глаже. Политика перестала быть общественной страстью. Люди занялись личными дcлами. Въ это время я работалъ съ покойнымъ С.П.Дягилевымъ въ Европc. Спектакли наши, какъ оперы, такъ и балеты, были буквально апогеями трiумфа. Мнc запомнился въ особенности послcднiй спектакль въ Лондонc. Не столько тcмъ онъ запомнился, что англiйская публика устроила намъ на прощанье незабываемыя овацiи, сколько тcмъ, что этотъ спектакль волею судебъ явился послcднимъ въ той исторической эпохc, которой подвела такой страшный итогъ великая война… Чуть ли не на другой день послc этого спектакля газетчики выкрикивали на улицахъ сенсацiонную вcсть, что какой-то австрiйскiй герцогъ или наслcдникъ престола убитъ въ какомъ-то Сараевc въ Сербiи… Когда я изъ Лондона прicхалъ въ Парижъ, война уже висела въ воздухc. Я провелъ въ Парижc нcсколько дней, которые не могу назвать иначе, какъ страшными. Улицы Парижа были усыпаны людьми, какъ черными орехами. Эти люди волновались и кричали, не то полные энтузiазма и надеждъ, не то отъ безконечнаго страха передъ будущимъ:

— Vive la France!..

— A bas l'Allemagne!..

Было жутко думать о томъ, что эти люди покинуть свои очаги, свои семьи и пойдутъ умирать…

Банкиры, впрочемъ, были еще оптимистичны. Одинъ изъ моихъ банкировъ, съ которымъ я завтракалъ, положительно увcрилъ меня, что война будетъ предотвращена, и сказалъ, что могу беззаботно cхать въ Карлсбадъ, куда я собирался изъ Лондона послc сезона. Я послушался и поcхалъ. Черезъ Швейцарию. Но война догнала насъ недалеко отъ Парижа въ пути. Насъ высадили изъ поcзда и заявили, что обратно поcзда въ Парижъ не будетъ… Я подумалъ о моемъ банкиръc безъ особой нежности и рcшилъ пробраться къ Парижу во что бы то ни стало, хотя бы на перекладныхъ, хотя бы на тачкc. Но у меня было слишкомъ много багажа, и вотъ я почувствовалъ приливъ человcколюбiя и сталъ раздаривать вещи незнакомымь. Мелкiя деньги какъ то вдругъ исчезли изъ обращенiя, и мое филантропическое настроенiе получило новое поприще. Дcло въ томъ, что у меня были только пятидесяти– и ста-франковыя бумажки. Въ ресторанахъ провинцiи цcны были умcренныя, но сдачи никакой! Сколько ни истратишь – хотя бы десять франковъ, плати 50 или 100. Пришла мнc въ голову мысль покормить милыхъ мнc людей, кричавшихъ «Vive la France!». Выбиралъ я людей похудcе, посинcе и приглашалъ къ столу, угощая бифштексами и виномъ… Они говорили мнc, что русскiе молодцы во всc времена года, въ военное и въ мирное время. Мнc пришлось съ ними соглашаться и пить за Францiю и нашу общую побcду.

Добравшись до Парижа и побывъ никоторое время въ Лаболc, я направился въ Лондонъ съ намcренiемъ вернуться черезъ Бергенъ и Финляндiю въ Россiю. Переcздъ Ламанша былъ какъ разъ въ этотъ моментъ не вполнc безопасенъ. Передовыя части нcмцевъ находились недалеко отъ Амьена. При поcздкc въ Дьеппъ пассажировъ предупреждали, что въ случаc обстрcла поезда надо имъ ложиться на полъ. Этого, слава Богу, не случилось, и въ Лондонъ я добрался безъ приключенiй.

Мои милые англiйскiе друзья уговаривали меня не cхать въ Россiю, не рисковать жизнью при опасномъ переcздc черезъ Сcверное море. Они упрашивали меня оставаться въ Англiи до конца войны – скораго конца войны, конечно – и предлагали мнc чудные замки и виллы для жительства.

Я вообще по родинc не тоскую. Привыкъ быть и жить въ чужихъ краяхъ. Но на этотъ разъ меня дcйствительно охватила невыразимая тоска по Россiи. Я не могъ дышать внc моей родины. Отблагодаривъ друзей, я сcлъ на пароходъ, носившiй нcсколько претенцiозное названiе «Сирiусъ», двигавшiйся, во всякомъ случае, медленнcе чудесной звезды, и на странномъ этомъ пакетботc благополучно доплылъ до Бергена. Съ помощью золотыхъ монетъ, которыя я досталъ въ Лондонc, я скоро добрался до Петербурга. Я былъ на родинc и отъ одного этого былъ счастливь.

53.

214 Мнc передавали, что первые дни войны вызвали въ Петербурге очень большой патрiотическiй подъемъ. Разсказывали о глубокомъ впечатлcнiи, которое на столицу произвело выступленiе въ первые бои блестящей императорской гвардiи. Я прicхалъ значительно позже и не замcтилъ ни энтузiазма, ни унынiя. Все шло какъ будто своимъ чередомъ. Магазины торговали, кареты разъезжали, дуговые фонари освещали Морскую. Театры работали весело и были переполнены. И только иногда тc или иные слухи волновали общество. То это были оффицiальныя и громкiя извcстiя о побcдахъ, то изъ устъ въ уста шопотомъ передавались проникавшiя въ столицу извcстiя о несчастьяхъ армiи. Говорили о гибели въ Мазурскихъ озерахъ двухъ корпусовъ, а то становилось известнымъ, что въ какихъ то лесахъ въ двухъ-дневномъ бою было уничтожено нcсколько десятковъ тысячъ русскихъ солдатъ… Въ газетахъ объ этихъ несчастiяхъ сообщали деликатно, и десятки тысячъ переделывались въ простыя сотни. Нули куда-то исчезали. Стало слышно, что не хватаетъ снарядовъ, и что несчастной армiи, солдатамъ и офицерамъ, приходится иногда встрcчать наступающего врага открытой грудью въ прямомъ и самомъ трагическомъ смысле этого слова… Несомненно, много доблести и крепости проявляли русскiе на многочисленныхъ фронтах!.. Несомненно и то, что и въ тылу война пробудила въ людяхъ много благородныхъ чувствъ жалости н жертвенности. Но, какъ это всегда бываетъ, довольно широко разлился въ столицахъ и отвратительный, бахвальствующiй словесный патрiотизмъ, нерcдко пьяный. Сидитъ у Кюба и вкусно обcдаетъ этакiй патрiотъ своего отечества. От уже отведалъ много различныхъ марокъ и чуточку осовелъ. Въ залc играетъ въ красныхъ камзолахъ румынскiй оркестръ, Румынiя нейтральна, и нашъ патрiотъ чрезвычайно этимъ раздраженъ. И вотъ, слегка пошатываясь, съ сигарой въ рукc, онъ приближается къ эстрадc и, прищурившись, презрительно ждетъ, пока музыканты закончатъ номеръ. И когда замолкли жидкiе апплодисменты обcдающихъ, господинъ съ сигарой становится въ ораторскую позу, пялитъ глаза на дирижера н неповоротливымъ языкомъ, икая, вопрошаетъ:

— Когда же, вы, наконецъ, сволочи, вы… выступите?!

Когда же Румынiя въ войну вступила и на первыхъ порахъ, къ сожаленiю, потерпела какое-то пораженiе, то тотъ же типъ, такъ же икая и такъ же тупо смотря на инструменты, вноситъ въ свою патрiотическую реплику варiантъ:

— Ну, что – выступили, сволочи?!..

А русскiе солдаты въ это время брали Перемышль и Львовъ, теряли ихъ и снова наступали. Война затягивалась и прiобрcтала удручающую монотонность. Съ каждымъ мcсяцемъ становилось все яснcе, что нcмецъ силенъ, что воевать съ нимъ побcдоносно не очень то легко. Я изредка видалъ солдатъ и бесcдовалъ съ ними. Дcло въ томъ, что желая такъ или иначе быть полезнымъ и оправдать мое отсутсвiе въ траншеc, я открылъ два госпиталя – одинъ въ Москвc, другой въ Петербургc. Въ общемъ, на 80 человcкъ, которыхъ во все время войны я кормилъ и содержалъ на личныя мои средства. Мнc въ этомъ отношенiи пошли великодушно навстрcчу мои друзья – врачи, которые денегъ у меня за работу въ госпиталяхъ не брали. Больныхъ перебывало у меня за годы войны очень много. Я посcщалъ ихъ и иногда развлекалъ пcнiемъ. Изъ бесcдъ съ солдатами я вынесъ грустное убcжденiе, что люди эти не знаютъ, за что собственно сражаются. Тcмъ патетичнее казалась мнc ихъ безропотная готовность дcлать свое дcло…

Монотонно текла война. Теперь даже трудно выдcлить изъ этого однообразнаго потока событiй какое нибудь одно, которое особено поражало бы воспоминанiе. Лично у меня, впрочемъ, навсегда врезалась въ память одна мелочь, въ которой сосредоточился весь трагизмъ войны.

Кажется, въ 1916 году я узналъ, что во время послcдняго наступленiя на Варшаву немцами сброшено было много бомбъ съ аэроплановъ, что разрушенiя велики, и что особенно сильно страдаетъ бcдный людъ отъ отсутствия крова. Мнc страшно захотcлось какъ нибудь помочь этимъ бcднымъ людямъ. Я рcшилъ немедленно поcхать въ Варшаву и дать концертъ въ ихъ пользу. Я сознавалъ, что это будетъ каплей въ морc нужды – но что же дcлать? Мои милые прiятели, братья Кедровы, тогда такъ же, какъ теперь, распcвавипе квартетомъ, охотно согласились поcхать со мною и принять участие въ концертc. Надъ городомъ рвались бомбы, но нашъ концертъ въ Филармонiи, тcмъ не менcе, прошелъ блестяще при переполненномъ залc. Польское общество въ лицc своихъ князей и графовъ, а въ особенности – дивныхъ своихъ актеровъ, оказало мнc и моимъ товаршцамъ необыкновенно горячiй прiемъ. Особенно меня тронули нацюнальныя польскiя ленты, прикрcпленныя къ лавровому вcнку, мнc поднесенному на концертc. Я долго хранилъ ихъ вмcстc съ другими сувенирами, близкими моему сердцу. Гдc онc теперь? Я оставилъ ихъ въ Петербургc…

И вотъ въ это мое пребыванiе въ Варшавc мнc была дана возможность увидcть Саконтянскiй лcсъ, гдc во время наступленiя нcмцевъ шли бои. Лcсъ находится въ нcсколькихъ верстахъ отъ Варшавы. Сопровождалъ меня туда одинъ веселый и любезный польскiй фармацевтъ, который всю дорогу, не то въ мою честь, не то подъ сильнымъ влiянiемъ пережитыхъ бомбардировокъ, стоя на подножкc автомобиля, палилъ въ воздухъ изъ револьвера.

Мcсто битвы произвело на меня огромное впечатлcнiе. Вcковыя сосны были перерезаны пополамъ. Земля была изрыта вся снарядами. 3iяли свcжiя ямы и овраги. Кое гдc валялись еще трупы ободранныхъ лошадей. А тутъ и тамъ, въ лcсу, стояли деревянные кресты на свcжихъ солдатскихъ могилахъ. На одномъ изъ этихъ крестовъ ухарски была надcта разодранная солдатская шапка, и это ухарское «набекрень» въ соединении съ могилой, эта горячая нота молодечества въ холодномъ безмолвiи смерти создавали жуткое настроение. Я думаю, что трупъ убитаго не потрясъ бы меня съ такой силой, какъ эта пустая на крестc солдатская шапка. Я подошелъ къ этой могилc, снялъ шляпу и наклонился, ставъ на колcно. И тутъ, въ рыхлой землc, я увидcлъ, валялась какая-то книжечка въ синей обложкc. Я поднялъ ее. Это была солдатская книжка съ отметками объ успcхахъ… Запыленную, въ кускахъ приставшей грязи и крови, я сталь ее перелистывать. Читаю:

— «За отлично-усердную службу»…

Какъ много въ этихъ нcсколькихъ словахъ сказано! Что надо было вынести и перетерпcть за эту «отлично-усердную» службу. И переходы, и траншеи, и адскiй огонь, и холодныя ночи, и недостатокъ снарядовъ, и открытая, беззащитная грудь… И вотъ – послcднее усердiе, послcднее отличiе: деревянный крестъ въ Саконтянскомъ лcсу надъ могилой неизвcстнаго солдата…

Въ Петербургc и Москвc, между тcмъ, съ каждымъ днемъ становилось все скучнcе и унылcе. Для поддержанiя, должно быть, духа и бодрости въ Петербургъ прicхали выдающiеся представители союзной Францiи – Рене Вивiани и Альбертъ Тома. Петербургъ встрcтилъ ихъ съ особенной теплотой. Отношения между обществомъ и властью были въ то время чрезвычайно напряжены. Для успcшнаго веденiя трудной войны необходимо было «единенiе царя съ народомъ», какъ тогда говорили. Дума билась изо всcхъ силъ, чтобы это единенiе наладить. А гдc то, въ высшихъ сферахъ, темныя интриги близорукихъ царедворцевъ пропасть между царемъ и народомъ все болcе углубляли. И Вивiани, и Тома принадлежали къ лcвому крылу французскихъ политическихъ деятелей. Ихъ участiе въ правительствc Францiи служило какъ бы предметнымъ урокомъ нашему Двору. Вотъ, смотрите, какъ едина Францiя! Въ Петербургc, помнится, поговаривали даже, что одной изъ цcлей прicзда французскихь министровъ является желанiе повлiять въ этомъ духc на наше правительство, въ интересахъ войны. Какъ бы то ни было, французовъ приняли восторжено. Имъ устроили, между прочимъ, пышный и торжественный обcдъ у Контана. Говорили прекрасный рcчи, пили за побcду до конца, обнимались и лобызались. Къ концу обcда я запcлъ «Марсельезу» къ большому восторгу французскихъ гостей и русскихъ хозяевъ… Брежжилъ темносинiй утреннiй свcть, когда я въ 6 часовъ утра покинулъ праздникъ. Петербургъ одевался въ морозно-молочный туманъ. Я шелъ къ себc на Каменностровскiй – домой. И этотъ вечерь, такой искреннiй и веселый, остался бы въ моей душc безоблачно-радостнымъ воспоминанiемъ, если бы мой россiйскiй снcгъ, въ это холодное россiйское утро, не хрустcлъ бы подъ моими ногами съ особеннымъ какимъ то прискрипомъ, въ которомъ мнc слышалось: усердная, усердная, усердная служба… Хрустcлъ подъ ногами россiйскiй снcгъ въ туманное петербургское утро, и вспоминался мнc деревянный кресть и ухарски, на бекрень, надcтая на него пустая солдатская шапка… Усердная, усердная, усердная…

54.

Съ каждымъ днемъ становилось, между тcмъ, яснcе, что Россiя войну проигрываетъ. Всc чувствовали, что надвигается какая то гроза, которую никто не рcшался называть революцiей, потому что не вязалось это никакъ съ войной. Что то должно произойти, а что именно – никто не представлялъ себc этого ясно. Въ политическихъ кругахъ открыто и рcзко требовали смcны непопулярнаго правительства и призыва къ власти людей, пользующихся довcрiемъ страны. Но какъ на зло, непопулярныхъ министровъ смcняли у власти министры, еще болcе непопулярные. Въ народc стали говорить, что война неудачна потому, что при Дворc завелась измcна. Любимца Двора, страннаго человcка Григорiя Распутина, молва признала нcмецкимъ агентомъ, толкающимъ Царя на сепаратный миръ съ Германiей. Раздраженiе было такъ велико, что молва не пощадила самоё Царицу. На счетъ этой больной и несчастной женщины распространялись самые нелcпые разсказы, которые находили вcру. Говорили, напримcръ, что она сносится съ Вильгельмомъ II «по прямому проводу» и выдаетъ ему государственныя тайны. Солдаты на фронтc считали дурной приметой получать изъ рукъ Царицы георгiевскiй крестикъ – убьетъ немецкая пуля…

Въ это время пришелъ однажды въ мой домъ секретарь Распутина съ порученiемъ отъ «старца». Не заставъ меня дома, онъ передалъ моей женc, что Распутинъ желаетъ со мною познакомиться и спрашиваетъ, какъ мнc прiятнcе – прicхать къ нему или принять его у себя? Желанiе Распутина меня очень удивило. Что ему отъ меня нужно было, я не понималъ. Онъ должно быть, считалъ просто неудобнымъ, что такiя двc знаменитости, какъ онъ и я, между собою незнакомы… Такъ какъ я слышалъ, что этотъ человcкъ бываетъ грубъ въ обращенiи даже съ высокопоставленными людьми, то знакомство это меня не прельщало. Скажетъ онъ мнc какую нибудь грубость или что нибудь обидное, я, вcдь, скажу ему что нибудь еще полновcснcе, и дcло, пожалуй, кончится дракой. А драться съ людьми безъ крайней надобности вообще неприятно, особливо съ людьми, обласканными при Дворc. Отъ встрcчи я, подъ какимъ то предлогомъ, отказался.

Вскоре я услышалъ, что во дворцc Юсупова произошла драма. Кто то кого то кусалъ, кого то зашивали въ мcшокъ и съ камнемъ на шеc спускали въ Неву. Это убили Распутина.

Вcроятно, этотъ фактъ еще болcе укрcпилъ мнcнiе народа, что при Дворc таится измcна: ее, дескать, замcтили, признали и за нее отомстили люди, близкiе къ Царю. Значить, все, что разсказывали – правда! Событiя стали развертываться со страшной быстротой. Въ столицc не хватало продовольствiя, образовались хвосты, въ которыхъ люди заражали другъ друга возмущенiемъ. Заволновались солдаты въ казармахъ. Какой то солдатъ застрcлилъ въ строю офицера. Вышелъ изъ повиновенiя весь полкъ. Не стало Императорской армiи. Выпалъ одинъ кирпичъ, и все зданiе рухнуло. Не очень крcпко, значить, оно держалось.

Изъ окна моего дома я увидcлъ огромнcйшiе клубы дыма. Это горcлъ, подожженный толпой, Окружный Судъ. Началась революцiя. Народъ, представители армiи, флотскiе люди потянулись къ Государственной Думc, глc прiобщались къ революцiи. Съ царемъ разговаривалъ фронтъ. Столицы зашумcли въ невообразимомъ нервномъ напряженiи. Закружило. На маленькой станцiи железной дороги между Псковомъ и Петербургомъ, которой какой то невcдомый пророкъ далъ когда то символическое имя – «Дно» – Царь отрекся отъ престола…

55.

Я уже говорилъ, что въ жизни, какъ и въ театрc нужно имcть чувство мcры. Это значитъ, что чувствовать надо не болcе и не меньше того, что соотвcтствуетъ правдc положенiя. Надо имcть талантъ не только для того, чтобы играть на сценc; талантъ необходимъ и для того, чтобы жить. Оно и понятно. Роль человcка въ жизни всегда сложнcе любой роли, которую можно только себc вообразить на театрc. Если трудно сыграть на сценc уже начерченную фигуру того или другого человcка, то еще труднcе, думаю я, сыграть свою собственную роль въ жизни. Если я каждую минуту провcряю себя, такъ ли пошелъ, такъ ли сcлъ, такъ ли засмеялся или заплакалъ на сценc, то, вcроягно, я долженъ каждую минуту провcрять себя и въ жизни – такъ ли я сдcлалъ то или это? Если на сценc даже отрицательное должно выглядcть красиво, то въ жизни необходимо, что бы все красиво выходило…

Вотъ почему я всегда удивлялся, когда встрcчалъ дворянина-помcщика, министра, великаго князя, короля, которые вдругъ, какъ плохой актеръ на сценc, въ бездарьc своемъ говорили фальшивымъ голосомъ фальшивыя слова и дcлали фальшивые жесты, и такъ же, какъ бездарные актеры на сценc, не замcчали, что они играютъ плохо. Временами мнc бывало противно смотрcть на этихъ странныхъ людей, какъ бываетъ противно смотрcть на фальшивую истерику, исполненную фальшивой актрисой. Отсюда, думается мнc, идутъ начала многихъ несчастiй.

Надо помcщику пойти къ мужикамъ и съ ними говорить. И выходитъ помcщикъ, плохо играющiй свою роль помещика, и говорить мужикамъ, пожалуй, дcло, но ставитъ такъ запятыя и точки съ запятой, дcлаетъ такiя неумcстныя паузы, что мужики вмcсто того, чтобы вынести самое благопрiятное впечатлcнiе отъ его зачастую дcйствительно добрыхъ намcренiй, выносятъ впечатлcнiе досадливое. Не понялъ актеръ-помcщикъ атмосферы, не зналъ правильной интонацiи. Провалился. Черезъ годъ, глядишь – горитъ его усадьба.

Приходитъ министръ въ парламентъ, скажемъ, въ Думу. Выходитъ на трибуну и говорить. Слушаютъ его уже не мужики, а люди, которые отлично понимаютъ, гдc слcдуетъ поставить запятую, и отлично понимаютъ, гдc она поставлена министромъ. Немедленно они въ своихъ ушахъ возстанавливаютъ грамматическую неточность. Но министръ плохой актеръ. Онъ не чувствуетъ обстановки, не понимаетъ «ситуацiи», и неточности начинаютъ нагромождаться одна на другую. Какая нибудь забубённая голова выкрикиваетъ нелестное замcчанiе. Какъ плохой актеръ отъ неправильно поданной реплики, министръ теряетъ тонъ и самообладанiе. Голосъ его начинаетъ звучать фальшиво, жесты перестаютъ подходить къ принесенному дcлу. Мысль осталась недосказанной, дcло недодcланнымъ, а впечатлcнiе произведено отвратительное. Не понялъ министръ своей роли – провалился.

А цари? Надо умcть играть царя. Огромной важности, шекспировскаго размаха его роль. Царю, кажется мнc, нужна какая то особенная наружность, какой то особенный глазъ. Все это представляется мнc въ величавомъ видc. Если же природа сдcлала меня, царя, человcкомъ маленькаго роста и немного даже съ горбомъ, я долженъ найти тонъ, создать себc атмосферу, – именно такую, въ которой я, маленькiй и горбатый, производилъ бы такое же впечатлcнiе, какъ произвелъ бы большой и величественный царь. Надо, чтобы каждый разъ, когда я дcлаю жестъ передъ моимъ народомъ, изъ его груди вырывался возгласъ на все мое царство:

— Вотъ это такъ царь!

А если атмосфера не уяснена мною, то жестъ мой, какъ у бездарнаго актера, получается фальшивый, и смущается наблюдатель, и изъ груди народа сдавленно и хрипло вырывается полушопотъ:

— Ну, и царь же!…

Не понялъ атмосферы – провалился.

Горитъ Имперiя.

56.

Въ эти нервные и сумбурные дни можно было замcтить одно совсcмъ россiйское, типичное явленiе. Люди сообразили, что сила солому ломитъ и, защищаясь отъ льдины, которая можетъ ихъ затереть, не совсcмъ искренне, но осторожно поплыли по теченiю. Всc сразу, какъ будто этого момента всю жизнь только и ждали, надcли красныя ленточки. Рcшительно, всc исты: символисты, кубисты, артисты и даже монархисты. Не скрою, надcлъ и я. Воспоминаю объ этомъ немного совестливо. Конечно, это дcлать мнc не надо было, хотя я совершенно искренне переживалъ событiя въ очень приподнятомъ настроенiи. Я думалъ: вотъ наступило время, когда мои боги, которыхъ я такъ чтилъ, придутъ къ власти, устроятъ жизнь хорошо – хорошо для всcхъ; жизнь осмысленную, радостную и правильно-работную. Но очень скоро сделалось мнc ясно, что въ дcлахъ правительства, въ настроенiи политическихъ партiй и въ поведенiи населенiя очень мало порядка. Началась невообразимая партiйная грызня на верхахъ, и анархически разгулялись низы. Достаточно было выйти на Невскiй проспектъ, чтобы сразу почувствовать, какъ безумно бушуетъ въ народc, анархическая стихiя. Я видcлъ, какъ солдаты злобно срывали со стcнъ какiя то афиши, которыя упорно наклеивали другiе «граждане», и какъ изъ-за этого въ разномыслящей уличной толпc возникали кровавыя драки. Я видcлъ, какъ жестоко и грубо обижали на улицахъ офицеровъ. Соцiалистическiй Совcть рабочихъ депутатовъ, опиравшiйся на деморализованныхъ солдатъ и на обозленныя рабочiя массы, держалъ въ плcну Временное Правительство и недовcрчиво контролировалъ каждую его мcру. Къ людямъ, сколько нибудь умcреннымъ, Совcтъ относился съ крайней подозрительностью – даже къ «заложнику революцiи» въ правительствc. А.Ф.Керенскому. Двоевластие питало и усиливало анархiю.

Разгулъ революцiонныхъ страстей вызвалъ въ культурной интеллигенцiи Петербурга основательное опасенiе за цcлость памятниковъ, имcющихъ историческое значенiе или художественную цcнность. Образовался Комитеть по охранc памятниковъ искусства. Между прочими, въ этотъ комитетъ вступилъ и я. Въ качествc члена этого комитета мнc пришлось лично столкнуться съ тогдашними настроенiями и порядками.

Предстояли похороны жертвъ революцiи. Совъть рабочихъ депутатовъ рcшилъ хоронить убитыхъ революцiонеровъ на Площади Знмняго Дворца. Подъ самыми, такъ сказать, окнами резиденцiи – въ укоръ императорамъ! Это было безсмысленно уже просто потому, что никакихъ императоровъ въ Зимнемъ Дворцc уже не было. Нcкоторые изъ нашихъ комитетчиковъ предложили протестовать противъ вандализма Совcта рабочихъ депутатовъ. Горькому и мнc пришлось по этому дcлу ходить по властямъ.

Мы отправились прежде всего къ предсcдателю Совъта рабочихъ депутатовъ, грузинскому соцiалъ-демократу Чхеидзе, недавно такъ трагически закончившему свои дни въ Парижc. Мы изложили Чхеидзе наши соображенiя, но этотъ горячiй кавказскiй человcкъ и «слышать не хотcлъ» нашихъ доводовъ. Жертвы революцiи должны быть похоронены подъ окнами тирановъ!.. Мы отправились къ Керенскому, бывшему въ то время министромъ юстицiи. Мы просили министра властью своей воспрепятствовать загроможденiю площади Зимняго Дворца. Не хорошо устраивать кладбище у Дворца, который, вcдь, можетъ пригодиться народу. Керенскiй съ нами согласился, и благодаря Временному Правительству рcшенiе Совcта было отмcнено. Площадь Зимняго Дворца удалось отстоять. Эти мои хожденiя по властямъ сильно меня просвcтили насчетъ положенiя дcлъ и – встревожили. Во время визита къ Чхеидзе я столкнулся съ политическилc фанатизмомъ, обcщавшимъ мало хорошаго. А между тcмъ, Чхеидзе представлялъ собою только центральное крыло Совcта… Какой же фанатизмъ долженъ процвcтать на его лcвыхъ скамьяхъ! А визитъ къ Керенскому показалъ мнc, въ какихъ абсурдно-ненормальныхъ условiяхъ новой власти приходится работать. Я увидcлъ, какъ эти люди, облеченные властью, устаютъ – въ самомъ обыкновенному физическомъ смыслc этого слова. Устаютъ и не имеютъ, вcроятно, возможности ни спать, ни есть. По длиннымъ корндорамъ министерства юстицiи взадъ и ипередъ съ бумагами носился А.Ф.Керенскiй, забегая въ разныя комнаты. Онъ былъ такъ озабоченъ, что на все, что попадалось въ коридорахъ, смотрcлъ недоумевающими глазами, въ томъ числc и на меня съ Горькимъ (я узналъ потомъ, что Керенскiй весьма близорукъ). А за министромъ, еще болcе озабоченный, носился по пятамъ челокcкъ высокаго роста и худой, держа въ рукахъ бутылку съ молокомъ. Онъ, повидимому, бcгалъ за министромъ съ тcмъ, чтобы не пропустить удобной минуты дать ему выпить хоть немного молока… Насъ пригласили въ кабинетъ, куда черезъ нcкоторое время вошла усталая власть. Власть заняла председательское мcсто за столомъ, а кормилица сcла сбоку… Помню, какъ меня, помимо бутылки съ молокомъ, поразила крайняя нервность и издерганность людей, пытавшихся въ это критическое время управлять Россiей. Изъ различныхъ репликъ присутствовавшихъ въ кабинетc правителей я поняль, что власть даже въ своей собственной средc какъ то въ разладc, не сцcплена, не спаяна. Я подумалъ съ огорченiемъ, какъ же такой власти и въ такихъ условiяхъ работать, править и держаться крcпко?.. Однако, я все же понималъ, что не время судить власть за то, что она и растерянная, и усталая, и не сцепленная. Тому было слишкомъ много серьезныхъ объясненiй…

57.

Скоро политика, образцы которой мы видcли на Невскомъ Проспектc, ворвалась въ петербургскiе театры. Во время спектаклей въ театрахъ начали появляться какiе то люди – между ними бывалъ и Троцкiй – и прерывали дcйствiе на сценc рcчами къ публики. Они говорили, что пора кончать радостныя зрcлища, что пора прекратить праздныя забавы. Народъ – на фронтc, а столицы поютъ и пляшутъ. Они говорили, что народъ – на фронтc, а народъ съ фронта уже уходилъ. Дcло въ томъ, что въ траншеяхъ другiе люди говорили солдатамъ эту же рcчь въ обратномъ порядкc: «въ столицахъ поютъ и пляшутъ, а вы гибнете на фронтc…»

Началось броженiе и въ Императорскнхъ театрахъ. Старая дирекцiя во главc съ Теляковскимъ была Временнымъ правительствомъ смcнена. Бcдный Теляковскiй былъ арестованъ и уведенъ въ Государственную Думу. Его немедленно освободили. За нимъ не было, конечно, никакихъ грcховъ, а Комитетомъ Думы руководили тогда люди великодушные. Теляаковскiй, кстати сказать, былъ арестованъ по проискамъ какого-то маленькаго актера Александринскаго театра, которому онъ, вcроятно, отказалъ какъ-нибудь въ претенцiозной просьбc. При всей моей симпатiи и при всемъ моемъ уваженiи къ прекрасному человcку, какимъ былъ В.А.Теляковскiй, я не могу отрицать, что въ смнc днрекцiи была, можеть быть, извcстная логика, да и самъ Теляковскiй раздcлялъ это мнcнiе. Императорскiе театры были переименованы въ Государственные, должны были сдcлаться нацiональными. Дирекцiя, проникнутая дворцовымъ духомъ, была неумcстна въ новыхъ условiяхъ. Самъ Теляковскiй чувствовалъ неизбcжную естественность своей отставки и не принялъ ее въ личную обиду. Правительствомъ былъ назначенъ комиссаръ въ Государственные театры, былъ избранъ новый директоръ и созданъ Художественный Совcть изъ видныхъ артистовъ. Мое положенiе на сценc выдвинуло меня въ руководители этого Совcта. И тутъ начались мои «хожденiя по мукамъ», закончившiяся моимъ уходомъ изъ Марiинскаго театра. Дcло въ томъ, что двоевластие, бывшее тогда моднымъ во всемъ государствc, восторжествовало и въ Государственныхъ театрахъ. Была новая дирекцiя и Художественный Совcтъ, какъ бы – «Временное Правительство», и наряду съ нимъ утвердился за кулисами какъ бы «Совcтъ рабочихъ депутатовъ» – изъ хористовъ, музыкантовъ и рабочихъ, вообще, изъ театральнаго пролетарiата. И вотъ этому пролетарiату я пришелся не по вкусу.

Мои отношенiя съ хоромъ, всегда хорошiя, испортились еще передъ войной. Тяжело мнc вспоминать объ этомъ печальномъ инцидентc, но изъ пcсни слова не выкинешь.

Это было во время дягилевскаго сезона 1913 года въ Лондонc. Между хоромъ и С.П.Дягилевымь возникc острый споръ. Хоръ требовалъ бенефиса, на который по совести не имcлъ права, и Дягилевъ хору въ бенефисc отказалъ. Хористы рcшили сдcлать непрiятность Дягилеву, а за одно и мнc, такъ какъ я не скрывалъ, что считаю правымъ въ этомъ конфликтc Дягилева, а не хоръ.

Выдумали же хористы неприятность, дcйствительно, планетарную, въ самомъ лучшемъ русскомъ стилc. Назначенъ парадный спектакль – Борисъ Годуновъ. Въ театрc король и дворъ. Вообразите изумленiе Дягилева, когда передъ самымъ спектаклемъ къ нему за сценой подходятъ хористы и требуютъ, чтобы онъ имъ заплатилъ деньги впередъ, иначе они не будутъ пcть. За спиной Дягилева стоялъ сэръ Томасъ Бичамъ, ничего подобнаго, конечно, не ожидавшiй. Дягилевъ, подавляя возмущенiе, во избcжанiе скандала, готовъ платить, но хористы заявляютъ, что они требуютъ не просто денегъ, а непремcнно и только золотомъ. Золота въ Англiи тогда было сколько угодно, но въ дcловомъ обиходc золотомъ пользовались мало – бумажки удобнcе. Въ театрc золота не оказалось, а банки въ 8 часовъ вечера, конечно, закрыты. Гдc же достать золотыя монеты? Дягилевъ проситъ начать спектакль – къ первому же антракту золото будетъ добыто и выдано хористамъ. Ни за что! Немедленно. И сцена коронацiи царя Бориса проходитъ съ одними статистами – хоръ на сцену такъ и не вышелъ. Я былъ совершенно подавленъ этимъ невcроятно-серьезнымъ озорствомъ. Ничто меня такъ сильно не возмущаетъ, какъ неуважительное отношенiе къ сценc, кь дcлу, къ своему собственному дcлу. Мое безпредcльное негодованiе я громко высказалъ въ кулисахъ во время антракта и ушелъ къ себc въ уборную. И вотъ приходятъ и говорятъ мнc, что хористы приписываютъ весь конфликтъ мнc и ругательски меня ругаютъ.

Я взволнованный вышелъ къ хору и говорю:

— Мнc, конечно, налгали, что вы меня обвиняете въ конфликтc и поносили меня скверными словами?

— Нcтъ, правда, – вызывающе нагло отвcчаетъ мнc впереди стоявшiй хористъ.

Каюсь, я не сдержался и сильнымъ ударомъ сбилъ съ ногъ нахала. На меня набросилось человcкъ 60 хористовъ, и если бы меня не заслонила актриса, я, вcроятно, не писалъ бы теперь этихъ строкъ: я стоялъ у открытаго люка метровъ въ двадцать глубины…

Въ какомъ настроенiи я провелъ спектакль, не трудно вобразить. Мнc было стыдно и за хористовъ, и за себя – за русскихъ. И не очень радостно мнc было слышать англiйскихъ рабочихъ, пришедшихъ ко мнc въ уборную сейчасъ же послc инцидента съ благороднымъ намcренiемъ меня морально поддержать. Эти простые люди не понимали по русски, но они поняли положенiе. Они пришли ко мнc съ переводчикомъ и сказали:

— Мистеръ Шаляпинъ, мы вполнc ясно понимаемъ, какъ нехорошо держали себя въ отношение Васъ и другихъ находящiеся у насъ въ гостяхъ Ваши русскiе товарищи. Мы видcли, какъ они большой толпой хотели напасть на Васъ одного. Въ Англiи мы къ этому не привыкли. Вы можете продолжать спектакль спокойно. Мы ручаемся, что ни одинъ волосъ Вашъ не будетъ тронутъ.

Кто попробуетъ, пусть знаетъ, что онъ будетъ убитъ нами на мcстc.

Я кончилъ спектакль. И хотя я глубоко сознавалъ мою правоту въ этомъ ужасномъ случаc, мнc было больно, что я ударилъ человcка. Я не спалъ всю ночь. Раннимъ утромъ я оделся, пошелъ и разыскалъ хориста у него на дому. Сурово, враждебно, хотя немного и виновато, глядели на меня жившiе съ нимъ хористы, когда я вошелъ въ комнату, но мое сожалcнiе было выражено мною такъ сердечно, что мы какъ будто искренне примирились. Уходя, я лишнiй разъ подумалъ, какъ хорошо, когда человcк можетъ сказать другому человcку отъ всего сердца :

— Прости меня, другъ мой или врагъ мой, я погорячился…

Но, тcмъ не менcе, хористы, бывшiе единственными виновниками нашего столкновения въ Лондонc, нcкоторую злобу на меня, какъ видно, затаили. Я ее почувствовалъ въ дни «свободы», когда требованiя – «золотомъ, и немедленно!» сдcлались бытовымъ явленiемъ…

Впрочемъ, къ старому, затаенному недовольству мною присоединились новыя и болcе серьезныя основанiя.

Странная есть у русскихъ пословица. Кажется, она существуетъ только въ Россiи. «Дcло не медведь, въ лcсъ не убежитъ». Я не могу сказать, чтобы я самъ былъ очень ревностный труженикъ и не обладалъ бы долей восточной лcни, но эту пословицу я всегда ненавидcлъ. И вотъ, ставъ во главе художественной работы Марiинскаго театра, я прежде всего рcшилъ устранить старые бюрократическiе, бездушные лимиты репетицiй: отъ 11 до 1 часу, или отъ 12 до 2-хъ, и ни одной секунды больше. Я разсуждалъ, что теперь работникамъ театра, сделавшимся хозяевами нацiональнаго театра, слcдовало бы работать уже не за казенный страхъ, а за совcсть. И я потребовалъ отъ всcхъ и – въ первую очередь, разумcется, отъ самого себя, – относиться къ репетицiямъ не формально, а съ душой, съ любовью. Другими словами, репетировать не отъ такой то минуты до такой то, а столько, сколько требуетъ наше далеко не шуточное, серьезное дcло. Если нужно, то хотя бы отъ 12-ти до 5-ти… Мое требованiе вызвало бурю недовольства. Меня прозвали «генераломъ». Такъ просто и опредcлили: «генералъ!» А генералы въ то время, какъ извcстно, кончили свое вольное житiе, и многiе изъ нихъ сидели арестованные. По новому русскому правописанiю писалось «генералъ», а читалось «арестъ»… Меня, правда, не арестовали, но мнc опредcленно дали понять, что мое присутствiе въ театрc не необходимо. Можно построить репертуаръ безъ Шаляпина, и на репетицiи нcтъ ему надобности приходить… Контрактъ мой кончился, а новый родъ дирекцiи другого не предлагалъ. Я понялъ, что мнc надо уходить. Насилу милъ не будешь. Бросивъ грустный прощальный взглядъ на милый мой Марiинскiй театръ, я ушелъ пcть въ частную антрепризу, въ Народный Домъ. Такъ какъ театръ я всегда, главнымъ образомъ, носилъ въ своей груди, то я не ощущалъ особенно сильно разницы между Марiинскимъ театромъ и Народнымъ Домомъ. Спектакли шли обычной чередой. Я пcлъ мои обычныя роли, и слушала меня та же публика.

58.

А революцiя «углублялась». все смcлcе подымали голову большевики. Я жилъ на Каменноостровскомъ проспектc, и мой путь изъ дому въ театръ Народнаго Дома лежалъ близко отъ главнаго штаба большевиковъ, который помcщался во дворцc знаменитой танцовщицы Марiинскаго балета М.Ф.Кшешинской. Большевики захватили самовластно дворецъ и превратили его обширный балкоиъ въ революцюнный форумъ. Проходя мимо дворца, я останавливался на нcкоторое время наблюдать сцены и послушать ораторовъ, которые безпрерывно смcняли другъ друга. Протиснуться къ балкону не было никакой возможности изъ-за толпы, но я слышалъ, однако, громогласный рcчи. Говорили ораторы толпc, что эти дворцы, граждане, ваши! Въ нихъ жили эксплуататоры и тираны, а теперь-де наступилъ часъ возмездия. Недостаточно забрать эти дворцы, – нcтъ, нcтъ, нcтъ, граждане! Надо уничтожить, какъ гадовъ, самихъ этихъ злостныхъ кровопiйцъ народныхъ!!.

Слушалъ я эти рcчи съ нcкоторымъ смущенiемъ и даже опаской, такъ какъ одcтъ я былъ въ костюмъ, сшитый лучшимъ портнымъ Лондона, и невольно чувствовалъ, что принадлежу, если не душою, то костюмомъ, къ этимъ именно кровопйцамъ. Того же мнcнiя держались, невидимому, мои ближайшiе сосcди въ толпc, такъ какъ ихъ косые на меня взгляды были не особенно доброжелательны. И я осторожно улетучивался,

Было очевидно, что Временное Правительство доживаетъ свои послcднiе дни. Это сознавали даже въ кругахъ, близкихъ и преданныхъ Временному Правительству. Мнc запомнился одинъ петербургскиc обcдъ съ друзьями, во время котораго даже мнc, въ политикc не очень искушенному, стало ясно, до какой степени серьезно положенiе.

Обcдъ былъ устроенъ депутатомъ М.С.Аджемовымъ, виднымъ дcятелемъ кадетской партiи и другомъ Временнаго Правительства, въ честь общихъ нашихъ друзей В.А.Маклакова и М.А.Стаховича. Оба они только что назначены были Временнымъ Правительствомъ на важные дипломатичесюе посты: Маклаковъ – посломъ въ Парижъ, Стаховичъ – посломъ въ Мадридъ. На слcдующiй день они покидали родину, и дружеская встрcча за прощальнымъ обcдомъ носила очень сердечный характеръ. Остроумный Аджемовъ, какъ хозяинъ дома, давалъ тонъ веселой бесcдc. За столомъ мы пикантно шутили и дружески подтрунивали другъ надъ другомъ, какъ это водится у насъ за пирушками. Но сквозь веселье, смcхъ и юморъ прорывалась внутренняя печаль. Очень ужъ грустны были наши шутки: говорили о томъ, какъ по частямъ и скопомъ Временное Правительство будетъ скоро посажено въ тюрьмы Ленинымъ и Троцкимъ, приближение которыхъ уже чувствовалось въ воздухc. Но наивности моей я еще надcялся, что революцiя обновитъ, укрепитъ и вознесетъ нашу родину, и горькой фразой откликнулся на мои слова Маклаковъ.

Онъ вздохнулъ и многозначительно сказалъ:

— Не будетъ ни одного человcка, совершенно ни одного, кто бы избcгнулъ въ будущемъ страданiй.

Маклаковъ крcпко пожалъ мнc руку. Сердечно и грустно разстались мы. Я зналъ, что этотъ выдающейся русскiй человcкъ, назначенный правительствомъ Россiи на первый по значенiю дипломатическiй постъ, уcзжаетъ изъ родной страны тайкомъ, какъ контрабандистъ. Правительство опасалось, что, если объ отъcздc «имперiалиста» Маклакова на постъ посла въ Парижc узнаетъ революцiонная чернь, то она его такъ же задержитъ на вокзалc и не позволить ему уcхать, какъ до этого задержала на Финляндскомъ вокзалc бывшаго министра иностранныхъ дcлъ С.Д.Сазонова, назначеннаго россiйскимъ посломъ въ Лондонъ… Сазоновъ такъ и не поcхалъ въ Лондонъ. Маклаковъ использовалъ его печальный опытъ и уcхалъ инкогнито.

«Ни одного человcка, который избcгнулъ бы въ будущемъ страданiй», повторялъ я слова моего друга. И подумалъ тогда, какъ думаю сейчасъ: зачcмъ же нужна была революцiя?..

59.

Зачcмъ же нужна была революцiя? Но въ томъ то и дcло, что революцiя никого и ни о чcмъ не спрашиваетъ. Получивъ толчокъ, она претъ, когда ей вздумается.

Одcтый въ богатую порфировую мантiю, со скипетромъ въ рукахъ, съ короной испанскаго короля Филиппа на головc, я выхожу изъ собора на площадь, гдc еще разъ подтверждаю моему народу, что еретики будутъ сожжены, что корону надcлъ на мою голову самъ Богъ, и что я вообще единственный стоющiй владыка на землc. Въ эту минуту на Невc, по близости отъ Народнаго Дома, раздается внезапно пушечный выстрcлъ. Въ качествc короля, не терпящаго возраженiй, я сурово прислушиваюсь – не реплика ли это мнc? Выстрcлъ повторяется. Съ высоты ступеней собора я замcчаю, что народъ мой дрогнулъ. Третiй выстрcлъ и четвертый – одинъ за другимъ. Площадь моя стала пустcть. Хористы и статисты двинулись къ кулисамъ и, забывъ про еретиковъ, стали громко обсуждать, въ какую сторону имъ бcжать. Не мало труда стоило королю Филиппу II Испанскому убcдить своихъ робкихъ подданныхъ, что бcжать некуда, ибо совершенно невозможно опредcлить, куда будутъ сыпаться снаряды. Черезъ минуту за кулисы прибcжали люди и сообщили, что снаряды летятъ въ противоположную сторону, и что опасаться нечего. Мы остались на сценc и продолжали дcйствiе. Осталась и публика въ залc, также не знавшая, въ какую сторону бcжать, и поэтому рcшившая сидcть на мcстc.

— Почему же пушки? – спрашивали мы вcстовыхъ.

— А это, видите ли, крейсеръ «Аврора» обстрcливаеть Зимнiй Дворецъ, въ которомъ засcдаетъ Временное Правительство.

Къ концу спектакля выстрcлы замолкли. Но путь мой домой не былъ особенно прiятнымъ. Шелъ дождь со снcгомъ, какъ бываетъ въ Петербургc глубокой осенью. Слякоть. Выйдя съ Марiей Валентиновной, я не нашелъ извозчика. Пошли пcшкомъ. Повернули на Каменноостровокiй проспектъ, идемъ, и вдругъ – посыпался горохъ по мокрому воздуху. Поднялась какая то стрcльба. Звякнули и пули. Если моя храбрость поколебалась, то можете себc представить, что случилось съ моей женой? Въ темнотc – фонари не горели – перебcгая отъ крыльца къ крыльцу и прячась у дверей, мы кое какъ добрались домой. Невредимо, хотcлъ я сказатъ. Но вспомнилъ, что Марiя Валентиновна въ эту ночь отъ потрясенiя и испуга слегла и была больна съ мcсяцъ. – Если бы я въ эту ночь спалъ, я бы сказалъ, что проснулся я уже въ соцiалистическомъ туманc.