4. Развитие историй

Нарративная метафора предполагает, что люди проживают свою жизнь через истории — истории, формирующие их жизнь и вызывающие реальные, не воображаемые эффекты, — и что эти истории обеспе­чивают структуру жизни.

Майкл Уайт, 1991

Наши преобладающие нарративы обеспечивают набор понятий, который устанавливает наши реаль­ности. Наши судьбы открыты или закрыты в контек­сте историй, которые мы конструируем для понима­ния своего опыта.

Гарри Гулишиан

Всегда существуют "яркие события" (White, 1991), которые противоречат проблемно-насыщенным историям. В этой главе мы рассмотрим, как побудить людей взять эти события и преобразовать их в истории, которыми они смогут жить, — и в этой жизни познать себя с предпочтительных, удовлетворительных сторон.

Мы хотим подчеркнуть, что нарративы, о которых мы гово­рим, — это истории, которыми люди живут. Они не "о" жизни; они и есть сама жизнь, как мы ее знаем, жизнь, как мы ее пере­живаем. Поскольку в том, что касается смысла, надежды, стра­ха, понимания, побуждений, планов и пр., наши жизненные нар­ративы — это наша жизнь, все в мире зависит оттого, какой нарратив доступен человеку. Чтобы проиллюстрировать это поло­жение, разрешите рассказать вам одну историю.

История Джессики

Вот история Джессики*, и надеемся, что вы согласитесь: изме­нения, которые произошли в ее жизни, действительно эффектны-

*Мы уже рассказывали эту историю раньше (Combs & Freedman), однако счи­таем, что ее стоит рассказать еще раз

108

nfi 1чно наш опыт общения с людьми менее драматичен, но мы

finали _эту историю, потому что, помимо своей драматичности,

^в _0Чень ясна, непосредственна и незатейлива. Однако помните:

что вы читаете, во многом упрощенный и "вычищенный" от-

т Он отредактирован, для того чтобы подчеркнуть, как исполь-

ование нарратива в качестве ведущей метафоры способствовало

удовлетворительному исходу для Джессики.

К тому времени, когда я (Дж. Ф.)* встретила Джессику, она только что завершила многолетний курс терапии. Джессика чувство­вала, что ее терапевт** помогал и поддерживал ее, однако она не ощущала прогресса в течение нескольких месяцев до прекращения терапии. Джессика пришла к убеждению, "что все зашло слишком далеко". На конференции в Чикаго она услышала мою беседу о сек­суальном насилии, и это дало ей надежду на решение своей про­блемы. Джессика позвонила мне, чтобы записаться на прием, поясняя, что надеется на встречу, несмотря на то, что живет в трех часах езды от меня и не знает, как часто сможет приходить***.

Первая встреча

Джессика работала медсестрой в отделении скорой помощи един­ственной больницы в сельскохозяйственной коммуне на юге Илли­нойса. Она жила в одиночестве в сельском домике на окраине го­родка, любила заниматься спортом, и у нее было достаточно много подруг.

Во время первой встречи Джессика рассказала мне, что ей 35 лет и у нее до сих пор не было ни одного романа. Она описала, как росла в семье, где с женщинами обращались как с собственностью мужчин. Ее отец и дядя лапали девочку, ее мать и сестру, как и

*Мы будем неоднократно ссылаться на эту историю во всей главе, используя ^ее Для иллюстрации наших идей на практике. Для удобства чтения, когда мы ссы­лаемся на историю Джессики, предполагается, что комментарии писала я (Дж. Ф.), I? ^есть тот, кто проводил терапию с Джессикой. Однако в этих комментариях идеи Джина играли никак не меньшую роль, чем мои

Я чувствовала, что во многом эта терапия была действительно ко-терапией. ессикд посещала другого терапевта как до, так и после нашей совместной рабо-• Ьольшая часть нашей работы была построена на ее предьщущей работе с дру-»*?^{>апевтом}' ^{а позже} поддерживала последующую работу.

кал ^{дин из} наших способов преодолевать расстояния состоял в том, что допус-^{сь теле}Фонные звонки в перерывах между встречами.

109

когда хотели. Эти прикосновения часто были грубыми и имели сексуальный характер. Например, Джессику могли схватить за груд_ь или промежность, когда она помогала в работе по кухне, или один мужчина мог принуждать ее к сексуальному контакту, тогда как другой наблюдал за этим.

Я спросила Джессику, как повлияли на нее эти оскорбления — и в прошлом, когда она была ребенком, и сейчас, когда она взрос­лый человек. Она сказала, что когда была ребенком, насилие вы­зывало чувства страха, неуверенности, смущения, беспомощнос­ти и одиночества. Она подробно останавливалась на случаях, которые детально иллюстрировали эти темы. Влияние насилия на Джессику как взрослого человека сказывалось по-разному. Она переживала неспособность вступить в романтические отношения, затруднения в дружбе и чувство никчемности. И снова приводила примеры того, какую роль в ее жизни играли эти проблемы.

Я заинтересовалась и спросила, каким образом она переместилась из своего детства, когда ей приходилось сражаться с почти невыно­симыми проблемами, в то эмоциональное состояние, в котором она теперь пребывала. Джессика не знала, как это случилось, но она действительно помогла мне понять: тогда как нынешнее состояние было обусловлено прошлыми сложностями, ощущение никчемно­сти было теперь ограничено социальными ситуациями. Фактиче­ски, оказалось, что все эффекты насилия были контекстуализиро-ваны и больше не довлели над ее жизнью, как в детстве.

У Джессики была степень магистра, и она с удовольствием опи­сывала, как уже несколько лет работает медсестрой. Я спросила: если бы она тогда смогла провидеть будущее, как бы это повлияло на ее страх, неуверенность, смущение, беспомощность и одино­чество ее детства? Она сказала, что поняла бы: страх и связанные с ним ощущения не были для нее врожденными истинами. Если бы это было так, она бы не могла так успешно реализовать себя в про­фессиональной области. Мне было очень интересно узнать, как ей годами удавалось противиться последствиям насилия и выстроить собственную карьеру. Я надеялась, что нам удастся поговорить об этом больше.

Джессика пояснила, что ее достижения, когда она сейчас ду­мает о них, кажутся ей действительно замечательными, особенно учитывая то, что никто из ее семьи никогда не учился в колледже и не получил профессию.

ПО

Вторая встреча

На второй встрече, шестью неделями позже, Джессика сказала,

теперь поняла: она уже больше не ребенок, каким была неког-

Ее жизнь самостоятельного взрослого разительно отличалась от

й жизни, которую она вела как зависимый ребенок. Теперь она

чувствовала, что готова выйти замуж и создать семью. Она хотела,

чтобы в ходе нашей встречи мы поработали над улыбкой, потому что

люди постоянно упрекают ее в том, что она не улыбается.

Я была застигнута врасплох скоростью ее продвижения вперед и попросила, если возможно, слегка сбавить темп, чтобы я могла угнаться за ней. Джессика согласилась, и тогда я спросила, как она пришла к пониманию, что она больше не ребенок, каким некогда была. Она ответила примерно теми же доводами, что и на первой встрече, но подробнее описала разницу между своим прошлым и настоящим опытом. На этот раз у нее было больше идей о том, что она сделала, чтобы самой создать свою идентичность, а не отда­вать ее формирование на откуп последствиям насилия. Опыт пре­бывания в школе, — где Джессика преуспевала, где о ней хорошо отзывались и справедливо относились, — оказался весьма важным источником самопознания, которое она использовала для создания своей идентичности. Овладение мастерством и ощущение, что к ней относятся как к человеку, а не как к собственности, взрасти­ли в ней некую скрытую составляющую. Через некоторое время Джессика сумела развить эту составляющую, что позволило ей про­тивостоять последствиям насилия и ограничить сферу их влияния. Я спросила, какое значение имело для нее то, что она достигла столь многого вопреки насилию. Немного поколебавшись и отведя от меня взгляд, она ответила: это означало, что она находчива и упорна. Я сказала, что понимаю: ситуация в ее доме держалась в секрете, — и поинтересовалась, знали ли о ней другие люди, ко­торые, возможно, предсказали, что она сможет так успешно про­тивостоять последствиям насилия. Джессика сказала: учителя и дети ^{в щ}коле знали, что она находчива и упорна. Знай они о ситуации ^{в е}е доме, они, вероятно, предсказали бы, что она найдет способ противостоять насилию и вернуть свою жизнь себе. Ее предыдущий Рапевт также признавал, что она упорна и сообразительна Затем я поинтересовалась вслух: "Если мы оглянемся на те годы, Да вы использовали свою силу и интеллект, чтобы взять на себя етственность ^{за свою} жизнь — вы получили образование, стали

111

медсестрой, которая действует в ситуациях жизни и смерти, нашли способы ограничить последствия насилия... Не является ли ваша готовность выйти замуж следующим шагом?" Она подумала, что возможно, это так. Когда мы начали обсуждать, что это означа­ло, Джессика заметила, что для нее было внове думать о себе как о ком-то, кто может вести интимную жизнь с другим человеком. Теперь она была не только смышленой и упорной, но уже могла представить себе, что сможет проявлять теплые и нежные чувства и соединиться с кем-то особым. Фактически, во время своей пре­дыдущей терапии она почувствовала связь со своим терапевтом и ощутила по отношению к себе разнообразные приятные чувства. Теперь она могла рассматривать эти взаимоотношения как подго­товку к другим взаимоотношениям. В своей дружбе с женщинами она также испытала некоторые позитивные чувства и ощущение связи, хотя эти взаимоотношения часто были неустойчивыми.

Говоря о возможности перехода в царство романтических взаи­моотношений, мы обнаружили, что даже просто представить себя тем, кто может жить в этом царстве, означает для Джессики сде­лать важный шаг в "отвоевывании" своей жизни у последствий на­силия. Так как последствия насилия держали ее в заложниках со­циальной жизни, то, возможно, существует ряд важных аспектов социального опыта, которыми она до сих пор была обделена. На­пример, Джессика не думала о мужчинах как о людях*, поэтому дружба с мужчиной могла стать важным шагом. И теперь она зна­ла, что ее интеллект может помочь ей подобрать надежного муж­чину для своего проекта.

Третья встреча

Во время третьей встречи, месяц спустя, Джессика пребывала в беспокойстве из-за событий, связанных с одной из ее подруг Она считала, что близкая подруга часто обращалась с ней плохо — кри­тиковала ее, отказывалась разговаривать, — однако Джессика реши­ла пока продолжать дружбу. Очередной такой инцидент и причи-

* Некоторые мужчины, проявлявшие агрессивное поведение по отношению к женщинам, рассказывали нам, что допускали такое поведение, в частности, по­тому, что следовали установке женщины на самом деле не люди Один из при­емов, с помощью которого Джессика строила историю о насилии, заключался в инверсии то есть на самом деле мужчины — это не люди Ее план подружиться с мужчиной показывал, что она начала деконструкцию этой истории

112

ей страдание. Убежденность в том, что их общие знакомые ^Н али на сторону ее подруги, еще больше усугубляла это страдание. ^В Я спросила Джессику, не является ли подразумеваемое желание то изменить дружеские отношения частью ее проекта вызволе-ия своей социальной жизни из-под диктата последствий насилия. Рассмотрев это с такой точки зрения, она подумала, что, хотя последствия насилия до сих пор влияли на ее взаимоотношения, сейчас она находится в поворотной точке. Я напомнила Джессике о ее личных качествах, которые в ней все сильнее проявлялись — силе, интеллекте, способности испытывать теплые и нежные чув­ства, устанавливать связи, — и поинтересовалась, какую пользу они могли бы принести в проблемных взаимоотношениях.

Она решила возложить на свою профессиональную самость — ту часть себя, которая преуспевала в школе и на работе и чьему ин­теллекту и силе она доверяла, — ответственность за установление ограничений и принятие решений о том, что ей следует делать, чтобы обезопасить себя в этих взаимоотношениях. Я спросила, думает ли она, что это побудит ее к тому, чтобы быть защищен­ной в других взаимоотношениях. Она думала именно так.

Четвертая встреча

Джессика пришла на четвертую встречу (еще месяц спустя), охваченная отчаянием и смущением по поводу той самой дружеской связи, которую мы обсуждали на прошлой встрече. Она после­довательно использовала свой интеллект и силу, устанавливая огра­ничения и принимая решения, связанные с этими взаимоотноше­ниями. Ее подруга в ответ разразилась критикой и перешла на личности, что заставило Джессику усомниться в своих силах, осо­бенно в том, способна ли она вообще быть здоровой, нормальной ^и жизнерадостной.

Я поинтересовалась, может ли она вспомнить времена, когда

ыла Уверена в своей способности быть "здоровой", "нормальной"

жизнерадостной", хотя бы на мгновение. Джессика с воодушев-

нием припомнила, как разучивала песню в школе. Ее бабушка,

^ТоРая жила за городом, гостила у них, и когда Джессика верну-

^ь из школы в тот день, дома была лишь бабушка. Джессика вспо-

^ада, как сидела на коленях у бабушки и учила ее песне, как они

ИЗ

вместе пели, а бабушка смотрела ей в глаза и улыбалась, явно на­слаждаясь ее компанией.

Я спросила, что бабушка признавала и больше всего ценила в ней. Джессика сказала: "То, что я привлекательная" — и объясни­ла, что быть привлекательной означает очень многое. Она была хорошим человеком, была сердечной, забавной, нормальной, здо­ровой, жизнерадостной, восприимчивой, видела хорошее в дру­гих.

Потом Джессика долго говорила о том, как могла бы изменить­ся ее жизнь, если бы она жила со своей бабушкой. Мы развили историю этих различий во времени, начиная с тех лет, когда она была совсем маленькой. На протяжении всей истории Джессика каждый раз возвращалась к тому, как бы все складывалось для нее сейчас, если бы она росла рядом со своей бабушкой.

Я попросила ее снова перечислить то, что бабушка знала о ней, и подумать, какова была бы ее жизнь, если бы качества из этого списка она могла воспринимать как истины о себе. Отвечая на этот последний вопрос, Джессика была больше задумчива, чем разго­ворчива.

Первый телефонный звонок

Джессика позвонила мне пять дней спустя после четвертой встре­чи. Она начала беседу с вопроса: "Вы можете себе представить, что значит носить новые туфли, новое платье, новый макияж и новые накладки на груди — и все это одновременно?" Мне пришлось при­знать, что это особое сочетание событий находилось совсем вне пределов моего опыта, и попросила пояснить. Она рассказала, что на следующее утро после нашей встречи по дороге на работу заеха­ла в Макдональдс выпить чашечку кофе, как делала каждое утро. Ей, как обычно, передали кофе через окошко машины и, как обычно, спросили, не нужно ли сахара или сливок, и она автома­тически ответила: "Нет, спасибо" (а не просто "Нет", как это было каждое утро!). Это показалось ей совершенно Потрясающим и од­новременно абсолютно нормальным.

Она сказала, что теперь поняла, кто она есть. Она знала, что она именно тот человек, который сказал бы "спасибо", и так она и сделала. Услышать "спасибо", вылетевшее из собственных уст, было потрясающе. Это стало явным подтверждением ее новой иден-

114

тичности. Джессика не могла вспомнить, чтобы прежде чувство­вала себя такой сильной в течение нескольких дней. Она замети­ла, что стала внимательнее к другим людям и одновременно боль­ше углублена в себя. Но это же и пугало своей необычностью. Она постоянно чувствовала свою силу, но боялась, что отрицает дру­гие чувства, поскольку не могла поверить, что так сильна. Она боялась, что эти перемены нереальны, и сказала, что, может быть, поэтому использовала нереальный пример с накладками на груди. Однако потом Джессика заявила: "Но самое замечательное, что теперь есть нечто, что может меня направлять — мой новый имидж".

После нашего последнего сеанса она бросила курить. Теперь Джессика знала: она не тот человек, которому стоит курить. Объяс­няя причины, она сказала две вещи, которые особенно заинтере­совали меня. Первая: "Сигареты забирают у меня энергию, а мне она нужна для другого". Вторая заключалась в том, что раньше, когда она находилась в компании близких людей, если они кури­ли, то курила и она. А сейчас ей важно держаться своего пути и позволить им следовать своим собственным.

Телефонный разговор Джессика окончила так: "Мой новый имидж оказал на меня такое воздействие, какое я никогда и пред­ставить не могла. Мой автомобиль сломался, и я не встретила муж­чину своей мечты, но все в порядке".

Второй телефонный звонок

Джессика позвонила снова восемь дней спустя. Она прекратила дружеские отношения со своей подругой, поскольку не могла боль­ше терпеть ее упреки. Со всеми остальными она пребывает в своей новой самости, и ей это нравится. Когда она проявила свою но­вую самость по отношению к подруге, стало казаться, что их от­ношения прервутся, поэтому сначала она возвратилась в свою пре­жнюю самость (в контексте их дружбы). Потом Джессика решила, что больше не сможет поступать так, поэтому рассталась с подру­гой. Она чувствовала себя сильной, но очень грустной, оплакивая потерю не только своей подруги, но и своей старой самости.

Я поинтересовалась, не находилась ли ее новая самость с ней всегда, спрятанная под последствиями насилия. Это показалось Джессике не лишенным смысла, но она все еще пребывала в печа­ли. Я сказала, что не собираюсь развеивать ее печаль. Мне тоже

115

было грустно оттого, что, прорываясь сквозь все эти унижения, она была вынуждена скрываться.

Я спросила, что помимо печали отличает ее переживания. Она ответила, что ощущает себя в большей безопасности, более откры­той и более понимающей. Этот процесс давал "право на существо­вание" тем ее частям, которые уже изменились, и тем, которые были готовы и ждали перемены. Кроме того, он дал ей нечто, чем она могла жить ежедневно, — ее новый имидж.

Пятая встреча

Пятая встреча произошла через месяц после четвертой. Пози­тивный опыт Джессики в познании новых аспектов себя самой был прерван и позже разрушен наплывом образов-воспоминаний о на­силии, которому она подвергалась. Центральной была картина, когда ее дядя раз за разом вводил свой пенис ей в рот, а ее отец наблюдал за этим. Когда Джессика описывала это, ее тихий голос дрожал. Она рассказала, что после этого пошла в ванную, долго полоскала рот и потом уехала на велосипеде.

Я была крайне удручена рассказом Джессики. Я посмотрела ей прямо в глаза и сказала: "Я сожалею, что это произошло с вами".

Затем, с ее согласия, я зачитала заметки о наших двух телефон­ных беседах, последовавших за нашей последней встречей. Похо­же, она расслабилась и начала кивать головой, слушая мое чтение. Я сказала: "Вы говорили мне во время первой телефонной беседы, что знаете, что вы за личность. Если бы вы действительно облада­ли этим новым имиджем и оглянулись во времени, используя зна­ние и чувства, присущие этому имиджу, что бы вы ценили в той себе, которая прошла через это унижение?"

"Ценила?" — спросила она.

"Да, что может быть ценного и чему вы можете научиться у той себя, которая пережила насилие?"

Обратившись к воспоминаниям, Джессика обнаружила, что была сильной и жизнерадостной, и даже признала, что была творческой личностью. Она начала тихо всхлипывать. Прежде, когда на нее накатывали подобные воспоминания, она чувствовала беспомощ­ность, ужас, никчемность и стыд, но сейчас впервые ощутила скорбь о том, что перенесла. Она сказала, что скорбь кажется ей

116

хорошим, чистым чувством. И она может печалиться о том, что с ней произошло. Мы согласились, что это светлая скорбь.

Третий телефонный звонок

Три недели спустя Джессика позвонила мне и сказала, что хо­тела бы отменить следующий сеанс. Ее жизнь не была совершен­на, но она чувствовала себя свободной. Ее направлял новый имидж, и воспоминания утратили свою власть над ней. Кроме того, ее машина сломалась, когда она возвращалась домой с последней встречи, и ей пришлось провести ночь в отеле. Когда все было действительно плохо, трехчасовая поездка в один конец, казалось, имела смысл. Однако теперь ее жизнь текла более гладко, и тра­тить шесть часов на поездку, похоже, не стоило. Она отказалась от сеанса, договорившись встретиться со мной через месяц.

Четвертый телефонный звонок

Джессика снова позвонила мне через месяц. Она сказала, что до встречи со мной чувствовала себя просто увязшей, но теперь "пре­одолела хандру". Она нравилась себе самой. Она подумывала о том, чтобы вернуться к своему предыдущему терапевту, чтобы получить некоторую поддержку в новом осмыслении себя и своей жизни.

Я спросила, что сыграло самую важную роль в преодолении ее хандры. Она сказала, что это воспоминание о пении вместе с ба­бушкой и осмысление того, что ее бабушка, должно быть, чувство­вала по отношению к ней. Это полностью изменило ее самосозна­ние. Я поздравила Джессику с обретением самосознания и сказала, что мне будет любопытно услышать, куда может привести ее но­вое знание. Она поблагодарила меня, и мы закончили терапию.

Шестая встреча

Четыре года спустя (день в день) после нашей последней встре­чи Джессика снова пришла ко мне Первое, о чем она сообщила, это то, что она покупает новый дом. Я спросила, какое значение это имеет для нее. Это означает, ответила Джессика, что она стре­мится к тому, чего хочет, и ломает семейные традиции

117

Она пришла ко мне на консультацию, потому что впервые за­вела романтические отношения. Гэри, сказала она, совершенно отличается от ее семейного круга. Он жизнерадостный, путеше­ственник. Он не разделял традиционных ценностей, касающихся взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Он был сексуа­лен и игрив и не использовал секс во властных целях. "Если это сработает, — сказала Джессика, — я буду отличаться от женщин в моей семье". Я поинтересовалась, есть ли уже тому подтверждения. Она ответила утвердительно. Однако ее беспокоит то, что, когда дело касается секса, она реагирует на Гэри так, как это делали бы ее сестра и мать. В ее семье не предполагалось, что женщине мо­жет нравиться секс, и теперь она находит, что половой акт причи­няет боль. Она сообщила мне, что была практична и умела, же­лая "войти, испытать оргазм и выйти".

Когда я спросила, чем она отличалась от людей из ее семьи, она сказала, что была самой жизнерадостной и игривой. Она всегда веселилась в школе и на работе, но в последние годы играла и в других ситуациях. Она занималась несколькими игровыми видами спорта и полагала, что веселья в ее жизни теперь больше, чем преж­де. Кроме того, у нее было больше друзей.

Эти перемены привели к тому, что Джессика стала восприни­мать себя более активной, вовлеченной в жизнь и свободной. Она перечислила друзей, которые заметили в ней перемены, и сказа­ла, что некоторые из них предсказывали, что она заведет роман с мужчиной.

Наша беседа позволила понять: Джессика подготовила себя к этим переменам с помощью терапии и своей готовности рисковать. Например, она стала часто заходить на беговую конюшню, где сначала никого не знала, и вступила в клуб игроков в дартс, став в нем единственной женщиной. Она обнаружила, что многое вок­руг имеет игровое начало. В юности у нее была особая предраспо­ложенность к игре. Ребенком она всегда умела создавать нечто из ничего, а еще наслаждалась грезами наяву. В подростковом воз­расте она любила рассказывать анекдоты.

Я подвела хронологический итог этих событий, и спросила, что могло бы последовать дальше. Джессика подумывала о том, чтобы позволить игровой легкости распространиться и на ее сексуальную жизнь, а следующей будет игра без структуры. Однако на пути к следующему шагу стоял страх. Он же не позволял ей и стать еще ближе к Гэри.

118

Я спросила, не служит ли посещение конюшни, где она нико­го не знала, примером преодоления страха. Она согласилась и до­бавила, что с мужчиной, которого она там встретила, они стали близкими друзьями. Другими примерами ее преодоления страха было то, что она являлась единственной женщиной в клубе игро­ков в дартс, а также рассказала Гэри об эпизодах насилия в про­шлом и связанных с этим затруднениях.

Я спросила Джессику, как ей удалось преодолеть страх в этих случаях. Когда она рассказывала Гэри о пережитом насилии, то знала, что потеряет его, если не сделает этого, — учитывая их за­труднения в интимной жизни. Итак, она рискнула и воспротиви­лась внутреннему голосу, который призывал ее к молчанию. В более широком контексте, Джессика сказала, что многое из того, чего мы боимся в этом мире, не стоит этого. Она верит в свою Высшую Силу. Это знание и вера помогают ей преодолеть страх.

Я спросила, что эти примеры риска и преодоления страха гово­рят о ней самой. Джессика ответила: "Я могу сделать это, некая часть внутри меня вынуждена это сделать. А еще я думаю, что у меня есть упорство и вера в свой рост и развитие".

Когда я спросила, что могло бы измениться, если бы она приня­ла эти свои качества в контексте ее взаимоотношений с Гэри, Джессика ответила, что благодаря им она могла бы измениться в сексуальном смысле. И с улыбкой добавила: "Вот поэтому мне хочется больше практики". Прежде Джессика пыталась доставить удовольствие Гэри, однако наша беседа заставила ее заинтересо­ваться практикой ради собственного удовольствия — так же, как верховой ездой и игрой в дартс — для развлечения и возможности расслабиться. Мысль об этом как о практике заставила ее почув­ствовать, что она может взять на себя большую ответственность. Она намеревалась обсудить с Гэри эти идеи.

Завершая беседу, я спросила, была ли она ей полезна. Она ска­зала: "Да. До сих пор мне и в голову не приходило, как много я изменила и чего достигла".

Пятый телефонный звонок

Джессика позвонила месяц спустя. После нашей встречи она поговорила с Гэри о своем желании "практиковаться" и взять на себя больше ответственности. Они прошли через "некоторое взаимное

119

непонимание, но затем все встало на свои места". Секс уже не причинял боли, и Джессика наслаждалась им все больше и боль­ше. Она сказала, что он стал более игривым и чувственным. У нее с Гэри были другие проблемы, и она не знала, останутся ли они вместе, но она была довольна новыми возможностями, которые открывала для себя как для сексуальной и живой личности. Она надеялась, что они вдвоем решат свои проблемы, а если нет, то это произойдет не из-за того, что с ней что-то не так. Просто они могут не подходить друг другу. Теперь она верила в то, что может иметь удовлетворительные интимные взаимоотношения.

Важные соображения о развитии историй

В этой главе мы еще будем возвращаться к истории Джессики, используя ее эпизоды для иллюстрации элементов процесса, побуж­дающего людей развивать яркие события в живо переживаемые нар-ративы. Но прежде давайте рассмотрим еще две другие истории.

Преобразующие истории — это явленные истории

Однажды моя пациентка Кристел рассказала мне (Дж. К.) одну историю. Ее большая семья собралась на выходные в доме ее мате­ри. Кристел и ее сестра Кармен болтали на кухне, облокотясь на полку, где стоял открытый пакет с картофельными чипсами. Раз­говаривая, они хрустели чипсами. Время от времени Кристел дума­ла про себя: "Надо перестать есть их", однако беседа продолжалась, и они с Кармен неустанно жевали. В конце концов Кристел про­изнесла вслух: "Хватит есть их". Кармен кивнула. Кристел закры­ла мешок, убрала его в шкаф, и сестры продолжили разговаривать.

Кристел рассказала мне эту историю, потому что она напомни­ла ей о том, что происходит в терапии. "Все становится реальнее, когда ты произносишь это вслух", — сказала она мне. "Может быть, мы говорим о том, о чем я не задумывалась годами, однако вы все продолжаете спрашивать меня об этом. К тому моменту, когда я ухожу, это как будто только что произошло. Вы спрашиваете меня, что я собираюсь делать дальше, я произношу это вслух и потом де­лаю в реальности. Совсем как с картофельными чипсами. Ты вроде бы и раньше думала о каких-то конкретных вещах, но они "не по-

120

падали" в то, что ты делала. А когда говоришь это вслух, все ста­новится более реальным. И потом ты делаешь это".

Сидя за рулем, Милтон Эриксон рассказывал своему другу о другом путешествии, в которое он несколько лет назад отправился по этой же дороге. В это время он попытался вручную переклю­чить скорость. В его машине было автоматическое переключение скоростей, и он ездил на ней уже несколько лет, но история, ко­торой он жил, произошла двадцать лет назад — когда он ездил на машине с ручным переключением скоростей, — поэтому он авто­матически двигал ногами и не мог переключить скорость, расска­зывая историю.

Такое "представление" историй не происходит автоматически каждый раз, когда кто-то что-то рассказывает, а лишь в тех случа­ях, когда человек погружается в историю и переживает ее как зна­чимую.

Иногда мы рассматриваем терапию как ритуал или церемонию, которая концентрируется вокруг "разыгрывания смысла" (Е. Bruner, 1986a; Myerhoff, 1986; White, 1991; White & Epston, 1990) на "предпочтительных" историях людей (White, 1991) о них самих, их взаимоотношениях и их эмпирических реальностях. Вслед за Эдвардом Брунером (1986а) мы признаем, что "истории становят­ся преобразующими лишь в их исполнении".

Следовательно, наше намерение состоит не в том, чтобы со-конструировать истории, которые представляют или описывают опыт, а в том, чтобы со-конструировать истории, которые люди могут переживать в предпочтительной для себя манере (Anderson & Goolishian, 1992; White, 1991). Вернемся к истории Джессики. Тем событием в ее жизни, на котором она разыграла смысл, был дет­ский опыт сидения на коленях у бабушки и разучивания с ней пес­ни. Джессика погрузилась в это воспоминание и увидела себя гла­зами своей бабушки. Затем она развила эту историю во времени, сочиняя и переживая умозрительную историю о том, как сложи­лась бы ее жизнь, если бы она жила со своей бабушкой. После этой беседы Джессика обнаружила, что совершает много необычных для себя поступков — от произнесения "спасибо" до отказа от курения. В результате нашей работы она получила понимание того, кем она была, и теперь знает, что собой представляет. Она начала жить другой историей, а не просто рассказывать ее. История была сфор­мирована жизненными событиями и в то же время сама формиро­вала жизненные события и имидж Джессики.

121

Люди, с которыми мы работаем, — это привилегированные авторы

Истории создаются их авторами через беседу, и в терапии содер­жанием историй служит опыт людей, с которыми мы работаем. Совершенно очевидно, что конструируемая история принадлежит человеку или семье и что она глубоко личная.

Мы не знаем, куда направятся истории людей, а можем лишь иногда быть их соавторами в некоторых эпизодах. Каждая деталь опирается на предыдущую и может быть сконструирована, когда предыдущая начинает нащупывать форму и определение (Tomm, 1993; White, 1991). Этот процесс очень отличается от процесса раз­вития цели и поиска опыта для ее поддержания (Chang & Phillips, 1993). Он вызывает любопытство и вовлекает в каждый новый эпи­зод истории, как только он появляется. На любой фрагмент кон­струкции можно отреагировать бесконечным числом вопросов, каж­дый из которых способен повести в своем направлении Важной частью нашей работы "со-конструкоров" является пристальное вни­мание к невербальной и вербальной коммуникации людей, с ко­торыми мы работаем. Именно это позволяет нам распознать и за­дать вопросы о тех гранях опыта, которые кажутся наиболее значимыми для них (Andersen, 1991a, 1993).

Я (Дж.Ф.) не знала об опыте Джессики, связанном с эпизодом, когда она учила петь песню свою бабушку, пока она сама не вклю­чила его в беседу. Тем не менее, поскольку опыт был явно значи­мым для нее, я задала ей об этом множество вопросов.

Не зная, куда направится история, и не являясь ее главными авторами, мы часто используем сослагательное наклонение. Дэвид Эпстон (1991), вслед за Джеромом Брунером, называет это "сосла­гательностью", термином, который Брунер (1986) использует в связи с "регулированием движения в условиях человеческих возмож­ностей, а не устойчивых фактов". Согласно этой линии, мы ис­пользуем "было бы" или "могло бы" вместо "будет" — то есть как бы предоставляя возможности, но не предписывая их.

Линн Хоффман делает подобное замечание о работе Тома Ан­дерсена и его коллег. Она (Hoffman, 1992) пишет: "Они склонны начинать свои фразы с "Могло бы быть так?" или "Что если?"... и влияние этого состоит в побуждении клиентов к участию и изобре­тательности"

122

Начало для новых историй

Выслушивая начала

Как уже обсуждалось в главе 3, мы в основном фокусируемся на деконструкции проблемно-насыщенных нарративов людей, преж­де чем пытаться сформировать новые истории Тем не менее, хотя мы, ради ясности, представляем эти процессы раздельно, конст­руирование предпочтительных историй почти всегда идет рука об руку с процессом деконструкции.

Мы побуждаем людей стать авторами новых историй и открыва­ем им путь, для того чтобы жить ими, через "уникальные эпизо­ды", то есть через нечто, что не могло быть предсказано в свете проблемно-насыщенной истории. Уникальные эпизоды составля­ют начала историй, которые с помощью вопросов и аналитичес­кого обсуждения могут быть развиты в новые истории.

Пути, которыми уникальные эпизоды или "яркие события" выходят на свет, значительно различаются. Замечательным приме­ром может служить телефонный разговор с Джессикой, который начался с фразы: "Вы можете себе представить, что значит носить новые туфли, новое платье, новый макияж и новые накладки на груди — и все это одновременно?" — и продолжился описанием эпизода, когда она произнесла "спасибо" в Макдональдсе.

Я (Дж. Ф.) работаю с семьей, члены которой озабочены про­блемами своей 17-летней дочери Алексис. Они пришли ко мне в тот день, когда Алексис вызвали к директору после ее вызываю­щего столкновения с преподавателем. У нас прошла экстернали-зирующая беседа о влиянии гнева на ее жизнь и жизнь других чле­нов семьи. Я не была уверена, что эта беседа была значима для Алексис. Когда я задавала вопросы, направленные на поиск уни­кального эпизода, типа "Бывали ли такие времена, когда вы были способны удержаться от того, чтобы гнев определял ваше поведе­ние?", она пожимала плечами и отвечала: "Не знаю".

Две недели спустя, на нашей второй встрече, едва семья вошла в мой кабинет, Алексис, даже не присев, провозгласила: "Я со­вершила великую вещь! Я была великолепна! Вы когда-нибудь чи­тали "Падение" Альбера Камю? Хорошо, у нас была по нему про­верка, и сначала мы соревновались, а потом пошли цитаты Это не то, когда вы угадываете цитаты, а когда вам дают цитаты, и вам нужно ответить, кто это сказал, что произошло непосредственно

123

перед этим и после этого, что абсурдно в отношении "Падения". Я имею в виду, что это экзистенциальный роман, где они ходят в это кафе в Амстердаме и целую ночь обсуждают свои мнения обо всем на свете. Поэтому, откуда знаешь, когда была сказана конк­ретная вещь? Но, как бы то ни было, там были короткие ответы, вроде суждений о символизме, а потом — сочинение. И на все это нам дали сорок минут. И я просто чувствовала, как меня все больше и больше охватывает гнев. Й я просто сказала себе: "Если бы ты сейчас была в аудитории, где примерно тысяча студентов и препо­даватель никогда не узнает тебя, и позволила бы этому гневу взор­ваться в тебе, ты просто никогда не закончила бы этот колледж". Итак, я просто сказала "Нет!" гневу... А дома дня два назад по вине моей матери села моя любимая рубашка, — драматически произнесла Алексис, уставившись на свою мать, — она всегда делает это, а я просила ее не класть рубашку в сушилку. Но я просто сказала себе: "Гнев? Нет!" Говоря "Нет!", Алексис сделала отрывистый рукой жест, как бы отметая нечто прочь.

Иногда люди проявляют уникальные эпизоды в достаточно не­посредственной манере, но с меньшей драматичностью, чем Алек­сис. Например, кто-то может описывать проблему, а потом ска­зать: "Это не всегда так", — и продолжить описывать уникальный эпизод.

Достаточно часто приходится наблюдать, как люди, вовлекаясь в пересотворение своих жизней, накапливают новые уникальные эпизоды, чтобы рассказать о них терапевту. В других случаях очень важно внимательно слушать, если мы не намерены пропустить упо­минания об уникальных эпизодах, погребенные под описаниями проблемных историй людей (Lipchik, 1988). Например, если отец говорит: "Изредка мне удается пробиться к нему, но обычно...", а затем продолжает описывать доминирующую историю, мы можем заинтересоваться частью "изредка", как нас заинтересовали бы ответы на вопросы уникальных эпизодов.

Иногда происходит нечто, что не может быть предсказано про­блемной историей, — люди, убежденные, что у них проблемы с общением, красноречиво описывают свою проблему; дети на сеансе ведут себя примерно, хотя их характеризуют как записных хулига­нов; или подросток вовремя является на терапию, хотя его проблем­ная история касается безответственности.

На первой встрече с Джессикой, когда она сравнила прошлое с настоящими последствиями насилия, мне показалось, что насто­ящие последствия были мягче и ограничивались более узким диа-

124

пазоном контекстов. Эта разница поразила меня как возможный уникальный эпизод, потому что Джессика каким-то образом сузи­ла последствия насилия. Именно поэтому я задавала вопросы о том, как она сделала это, побуждая ее превратить свои достижения в историю.

Приглашение к началу историй

Наиболее часто начала историй развиваются "спонтанно" в про­цессе деконструктивного выслушивания и опрашивания людей о влиянии проблем на их жизнь и взаимоотношения. Если эти нача­ла не развиваются спонтанно, мы можем прямо осведомиться об их существовании. Как отмечалось в главе 3, когда мы работаем с экстернализованной проблемой, самый прямой путь к отысканию начал историй состоит в том, чтобы спросить о влиянии человека на жизнь проблемы. То есть мы задаем вопросы типа: "Случались ли времена, когда проблема пыталась прижать вас к ногтю, но вы были способны противостоять ее влиянию?" или "Вам когда-нибудь удавалось сбежать от проблемы хотя бы на несколько минут?" или "Проблема всегда находится с вами?". Когда подобные вопросы следуют за подробным опросом о влиянии проблемы на человека, люди, как правило, вспоминают случаи, когда были способны избежать влияния проблемы. Каждый такой случай — это потенци­альное начало для альтернативного жизненного нарратива.

Во время четвертой встречи с Джессикой мы работали с экстер­нализованной проблемой "сомнения в себе". С помощью вопросов мы обнаружили, что ощущение неуверенности побуждало Джессику спрашивать себя, сможет ли она когда-нибудь стать "здоровой", "нормальной" и "жизнерадостной". Затем я спросила, бывали ли времена, когда Джессика была уверена в своей способности быть здоровой, нормальной и жизнерадостной, хотя бы на мгновение. Этот вопрос позволил обратиться к опыту, который оказался для Джессики главным началом истории, он касался ее совместного пения с бабушкой.

Существуют другие типы вопросов, также способные привести к уникальным эпизодам*. Здесь мы ограничимся лишь нескольки­ми примерами подобных вопросов в связи с историей Джессики.

*См главу 5, где приводится обсуждение вопросов о гипотетических эпизодах, вопросов с точки зрения других и вопросов о других контекстах и других временных Рамках

125

Если бы Джессика не рассказала мне о пении вместе с бабуш­кой, я могла бы сказать: "Я понимаю, что вы не видите себя здо­ровой, нормальной и жизнерадостной. Но если бы мне пришлось опрашивать других людей, которые вас знают, кто из них мог бы сказать, что вы собой представляете? Что позволяет им судить о вас?" Или я могла бы задать вопрос о гипотетическом эпизоде, к примеру: "Если бы вы выросли в другом доме и не было бы ника­кого насилия и оскорблений, как вы думаете, сомнение в себе смогло бы завладеть вашей жизнью? Вы могли бы сейчас быть бо­лее жизнерадостной? Что могло бы развиться в вас при более бла­гоприятных обстоятельствах?"

Убедиться в том, что начало истории представляет собой предпочтительный опыт

Если мы ощущаем, что присутствует потенциальный "яркий момент", то задаем вопросы типа: "Это вам интересно?", "Это вас удивляет?", "Вам хотелось бы, чтобы этого было больше в вашей жизни?" или "Как вы думаете, это хорошо или плохо?". Подоб­ные процессы побуждают людей задуматься над тем, является ли то, что мы рассматриваем как возможное начало истории, действи­тельно новым для них и открывает ли оно направление, которое они предпочитают направлению проблемно-насыщенной истории.

Помимо постановки вопросов, мы обращаем внимание на не­вербальную коммуникацию. Когда я (Дж.Ф.) вслух интересуюсь, как Джессика переместилась от одной совокупности эффектов к другой (стр. ПО), она с готовностью начинает подробно описывать различия между прошлым и настоящим. Мы рассматриваем эту легкость и готовность как свидетельство того, что такое начало ис­тории уместно и значимо, поэтому продолжаем выяснять дополни­тельные подробности. Если кто-то не отвечает с такой готовнос­тью, мы, как правило, прекращаем опрос, касающийся этих конкретных событий, и возвращаемся к выслушиванию и постанов­ке деструктивных вопросов.

Помните, что по мере того, как мы вживаемся в миры конкрет­ного опыта людей, мы вслушиваемся в их существующие наррати-вы — особенно в самом начале. Слушая, мы ориентируем себя на их ценности, привычки и предпочтительные способы установления

126

связей. Интимные визуальные детали, на описание которых доб­ровольно решилась Джессика, подтверждали, что между нами раз­вивались отношения взаимного доверия и уважения. Лишь когда ощущается такое подтверждение, мы можем спокойно перейти к конструированию новой истории. Это особенно касается людей, в чьей личной истории были эпизоды насилия (подобно истории Джессики). Попытки продвигаться слишком быстро могут воспри­ниматься как дополнительное насилие и ущемление прав со сторо­ны более сильного другого. В то же время важно проявлять осто­рожность, чтобы не конкретизировать и не копировать насилие, втянувшись в "подглядывание" и вытягивая больше подробностей о проблемной истории, которую свободно и непринужденно рас­сказывает человек (Durrant & Kowalski, 1990).

Развивая начало истории

Если мы соглашаемся с предпочтительным началом истории, которое кажется уместным и интересным для людей, с которыми мы работаем, мы побуждаем их к развитию альтернативной исто­рии. В случае Джессики ее пение вместе с бабушкой было ярким моментом, который дал начало живой и побуждающей истории. Джессика не просто "припомнила" это событие, но сочинила умо­зрительную историю и свое будущее, основанное на ней. И хотя будущее имело умозрительный характер, Джессика стала жить им.

У нас нет формулы, чтобы руководствоваться в этом процессе, но мы действительно держим в уме, что истории включают собы­тия, которые постоянно происходят в особых контекстах, и они, как правило, касаются не только одного человека. Помните, что момент, позволяющий новым историям изменить жизнь людей, состоит в том, что их пересказывание другим людям приводит к представлению смысла. Чтобы превратить терапевтическую беседу в "ритуальное пространство", в котором может произойти представ­ление смысла, мы стремимся создать атмосферу сфокусированно­го внимания и взаимного уважения, что позволяет людям легко и естественно эмпирически войти в те истории, которые они расска­зывают. В идеале люди должны переживать события по мере того, как они о них рассказывают.

127

Мыслите как романист или сценарист

Если вы заговорите со мной (Дж. К.), когда я читаю, я, воз­можно, вам не отвечу. Это не означает, что я вас игнорирую. Просто меня может не быть здесь. Я могу находиться в другой стране или в другом времени. Я даже могу быть другим человеком.

Хорошие романы, пьесы и стихи создают миры, в которые всту­пает читатель. Мы обнаружили, что полезно задумываться над тем, что делает истории настолько притягивающими и каким образом они захватывают наши чувства и воображение (White, 1988/9).

Один из приемов, с помощью которого писатели, драматурги и другие искушенные рассказчики придают своим историям эмпи­рическую живость, состоит во включении деталей. Поразмышляйте над отрывком из "Фрэнни и Зуи" (Salinger, 1955/61, Penguin). В этом эпизоде Лэйн встречает поезд Фрэнни:

"Фрэнни одна из первых вышла из дальнего вагона в север­ном конце платформы. Лэйн увидал ее сразу, и, что бы он ни старался сделать со своим лицом, его рука так вскинулась кверху, что сразу все стало ясно. И Фрэнни это поняла и го­рячо замахала ему в ответ. На ней была шубка из стриженого енота, и Лэйн, идя к ней навстречу быстрым шагом, но с невозмутимым лицом, вдруг подумал, что на всем перроне только ему одному по-настоящему знакома шубка Фрэнни. Он вспомнил, как однажды, в чьей-то машине, целуясь с Фрэн­ни уже полчаса, он вдруг поцеловал отворот ее шубки, как будто это было вполне естественное, желанное продолжение ее самой.

— Лэйн! — Фрэнни поздоровалась с ним очень радостно: она была не из тех, кто скрывает радость.

Закинув руки ему на шею, она поцеловала его. Это был перронный поцелуй — сначала непринужденный, но сразу за­тормозившийся, словно они просто стукнулись лбами"*.

Под другим пером это содержание могло быть передано фразой "Лэйн встретил Фрэнни на железнодорожном вокзале". Как види­те, этот эпизод создан деталями, которые затягивают нас в него.

Подобным же образом, когда люди находят специфические де­тали, подробности в своих воспоминаниях, они эмпирически по

*Перевод Р Райт-Ковалевой

128

гружаются в них. (Обратите внимание, что произойдет, если вы вспомните о давнем событии и начнете разбирать его детали: что носили вы и другие люди, кто, когда и с кем разговаривал, какое это было время суток, насколько ярким или приглушенным был свет и т.д.).

В противовес эффектам проблемно-насыщенной истории, важ­но развивать максимально детализированную и значимую контр­историю. Во время нашей второй встречи Джессика и я (Дж. Ф.) говорили о том, как ей удалось смягчить и изолировать последствия насилия в ее жизни. Хотя появившаяся на свет история здесь зна­чительно сокращена, она была прекрасна и богата подробностями*. Эта история всегда могла стать частью жизненного нарратива Джес­сики, однако еще шесть недель назад события, из которых она была сконструирована, валялись кругом, разрозненные и покрытые пылью, в редко посещаемых закоулках воспоминаний.

Один из верных способов побудить людей насыщать деталями свои истории — задавать вопросы о разных модальностях их опыта. В отрывке из "Фрэнни и Зуи" Дж. Д. Сэлинджер описывает, о чем Лэйн думает, равно как и то, что он делает и чувствует.

Мы обнаружили, что люди гораздо глубже эмпирически погру­жаются в возникающие истории, если включают в них более чем одну модальность опыта. Мы были особенно поражены тем, как различные модальности вовлекали нас в историю, когда просмат­ривали видеозапись работы Дэвида Эпстона. Во время беседы, которую мы наблюдали, мальчик-подросток рассказывал Дэвиду о своем разговоре с дедушкой. "Какое у него было выражение лица, когда ты сказал ему это?" — спросил Дэвид. "Как он тебя назвал? Когда он говорил тебе это, он обращался к тебе как-то по-особо­му?" И позже: "Ты планировал, что собираешься ему сказать?"

Очень полезно спрашивать людей, о чем они думают, что дела­ют и чувствуют, а также о том, что они видят, слышат и чувствуют.

Я (Дж. К.) не знаю всех подробностей того, что переживала Джессика, вспоминая, как она обучала свою бабушку песне, но каждый раз, когда слышу ее историю, я ощущаю, будто сижу на коленях у своей бабушки. Мне, должно быть, было года четыре, и мы сидели на качелях, которые висели на веранде слева от пара­дной двери. День клонился к закату, и тигровые линии живой из­городи отбрасывали длинные и очень четкие тени на лужайку, по-

*См стенограмму в конце этой главы, где приведено еще несколько примеров Роли детали в создании историй

129

крытую клевером. На ней было ситцевое домашнее платье голубо­го цвета. Ее крупные, мягкие, теплые, бледные руки нежно и спо­койно убаюкивали меня, и мы медленно и почти незаметно раска­чивались из стороны в сторону. Она поспорила, что я не смогу сосчитать вслух до ста, а когда я дошел до сотни, она поспорила, что мне не сосчитать до двухсот. Я ощущал, как ее дыхание слегка шевелит волосы на моей макушке...

Персонажи и различные точки зрения

В большинстве историй присутствует несколько персонажей. Поскольку мы рассматриваем реальности как социально сконстру­ированные, имеет смысл включать других в пересочинение исто­рий. Главный путь к осуществлению этого лежит через вопросы о точках зрения других людей.

Изменение точки зрения почти всегда привносит другие детали, другие эмоции или другие смыслы. Существует множество различ­ных точек зрения, которые мы можем предложить: посмотреть гла­зами других людей (родственника, сотрудника, лучшего друга, мучителя), посмотреть своими глазами в другом возрасте, "отсту­пить" и взглянуть с осмысливающей позиции, оглянуться назад из ■будущего, заглянуть вперед из прошлого и т.д.

Я (Дж. Ф.) спросила Джессику, кто мог бы предсказать, что она сумеет справиться с последствиями насилия, если бы они зна­ли об этом. Джессика сказала, что некоторые учителя и однокласс­ники. Они знали, что она была упорна и сообразительна. Убеж­денная в своем упорстве и сообразительности, Джессика глазами своих учителей и одноклассников пересмотрела свое положение по-другому — через свою веру в то, что она может противостоять на­силию.

Позже, поинтересовавшись, что ее бабушка больше всего ценила в ней, я попросила Джессику рассказать часть ее истории с точки зрения бабушки. Тогда Джессика признала, что она привлекательна (чего никогда не признавала со своей точки зрения). Это призна­ние указало Джессике путь, как по-новому пережить "потерянные эпизоды" из своей жизни, — связанные с тем, чтобы быть хорошим человеком, быть здоровой, душевной, жизнерадостной, чувстви­тельной и способной распознавать хорошее в других. Пока она рас­сказывает эти истории, а я слушаю, стараясь узнать больше дета-

130

лей, мы участвуем в церемонии; мы устраиваем разыгрывание смыс­ла на этих историях, позволяя эмоциям, действиям и убеждениям, связанным с ними, стать частью официального жизнеописания Джессики.

Внимание к сцене или постановке истории — это еще один ас­пект превращения ее в эмпирически воодушевляющее повество­вание. В таком случае важно задавать вопросы о различных контек­стах жизни человека. Что касается Джессики, ее проблемно-доминирующая история происходила преимущественно в доме ее детства, с участием определенных членов семьи, и в социальных ситуациях. Кроме того, она происходила в контексте патриархаль­ного уклада, в котором женщины рассматриваются как собствен­ность мужчин. Альтернативная история, которую она сочинила, включала контексты школы, профессионального окружения и пре­бывания дома со своей бабушкой. Все это менее патриархальные контексты, чем тот, который поддерживал ее проблемно-насыщен­ную историю.

В других ситуациях "вытягивание" описаний из контекста ста­вит истории на их реальное место. Это может оказаться важным, когда нужно убедиться в том, что эти истории — проживаемые. Размещение своего опыта по местам втягивает людей в разыгрыва­ние историй.

Двойные ландшафты

Майкл Уайт (White & Epston, 1990), вслед за Джеромом Бруне-ром (1986), говорит о "двойных ландшафтах" действия и сознания. Он убежден, что, поскольку истории, составляющие жизнь людей, разворачиваются на этих двух ландшафтах, терапевтам следует по­лучать информацию о них обоих. Давайте сначала рассмотрим ланд­шафт действия. Брунер (J. Вшпег, 1986) пишет, что его "состав­ляющими служат параметры движения: причина, намерение или цель, ситуация, инструмент — нечто, относящееся к "грамматике истории". Это напоминает "кто, что, когда, где и как" журнали­стики. На ландшафте действия мы выстраиваем последовательно­сти событий во времени.

Многое из того, что мы уже обсуждали как "развитие начала истории", относится к ландшафту действия: детали в нескольких модальностях, включающие точки зрения различных персонажей в

5* 131

особой сцене или окружении. Теперь нам следует добавить само дей­ствие. Что произошло, в какой последовательности, какие персо­нажи участвовали?

Много раз мы с Джессикой вместе работали над тем, чтобы рас­пространить ее предпочтительные истории на ландшафт действий. Она рассказала историю своих достижений в школе. Мы исследо­вали события из ее профессиональной жизни, в которых послед­ствия насилия обладают меньшей властью, чем в ее социальной жизни. Она подробно рассказала мне — с двух выгодных точек зре­ния — историю про пение вместе с бабушкой, описывая сопутству­ющие этому события и все подробнее разбирая их при каждом пе­ресказе. Когда Джессика вернулась через четыре года, она расска­зала мне историю своих походов в беговые конюшни и в клуб иг­роков в дартс, и я предложила ей расширить эти события.

На ландшафте действий мы заинтересованы в конструировании "действующего Я" по отношению к людям. То есть мы задаем воп­росы, держа в уме расширение тех аспектов возникающей истории, которые поддерживают "личностное действие" (Adams-Westcott, Dafforn & Sterne, 1993). Сам акт пересочинения требует личност­ного действия и демонстрирует его, и большинство людей ощуща­ют это в такой работе. Мы делаем шаг вперед в выявлении лично­стного действия, спрашивая в различных режимах, как люди добились того, что они имеют. В случае Джессики одним из при­меров является вопрос о том, что она сделала, чтобы самой создать свою идентичность, вместо того чтобы позволить последствиям насилия сделать это за нее.

Спрашивая о том, "как", или задавая вопросы, предполагаю­щие "как", мы весьма эффективно порождаем истории о личност­ном действии. Ответы на вопросы "как" могут также придать ис­ториям эмпирическую живость и развить последовательность событий во времени. Приведем примеры подобных вопросов: "Как вы сделали это?", "Что вы такого сделали, что привело к появле­нию этого нового чувства?", "Как вы обнаружили этот новый спо­соб восприятия ситуации?". Ответы на такие вопросы почти все­гда приобретают форму историй*.

Мы размышляем о форме истории по мере ее появления. Что предшествовало уникальному эпизоду? Насколько гладко развора-

*Вы можете попробовать это сами. Выберите форму поведения, восприятие или эмоцию из своего недавнего опыта Спросите себя, как возникла эта форма пове­дения, этот опыт или эмоция Не будет ли ваш ответ служить историей особого

132

чивались события? Были ли фальстарты? К чему привел конкрет­ный эпизод? В этом отношении нам особенно интересно узнать, есть ли здесь поворотная точка — место, где история поворачива­ется к хорошему. Однако "поворотная точка" не служит универсаль­ной метафорой для каждого человека и для каждой ситуации. Ког­да эта точка есть, она становится значительным событием, которое мы можем построить во времени так, чтобы оно превратилось в историю. Такая точка становится фокусом, и проблемная история превращается в предпочтительную. Мы убеждены, что она заслу­живает особой концентрации внимания, сопровождаемой созданием новой формы, привлечением новых деталей и даже обращением с ней как с историей-в-истории.

Неважно, насколько живой представляется история на ландшаф­те действия, — она должна обладать смыслом. Помимо этого, она должна быть развита на ландшафте сознания. Под "ландшафтом сознания" мы понимаем воображаемую территорию, на которую люди "наносят" смыслы, желания, намерения, убеждения, обя­зательства, мотивации, ценности и прочее — все, что связано с их опытом на ландшафте действия. Другими словами, на ландшафте сознания люди размышляют над значением опыта, хранимого на ландшафте действия. Таким образом, когда Джессика назвала но­вое представление о себе "мой новый имидж", она находилась на ландшафте сознания.

Джером Брунер (1986) обсуждает, как взаимодействие между этими двумя двойными ландшафтами побуждает эмпатическое и эмпирическое вовлечение в жизнь и умы персонажей истории. Читая роман, смотря фильм или слушая забавный случай, мы дей­ствительно проявляем вовлеченность, размышляя над смыслом дей­ствий людей: почему они делают то, что делают; случится или нет то, на что они надеются; что их действия говорят об их характере и т.д. Ранее мы обсуждали, как опрашивать людей, выявляя, каким образом они сочиняют истории о посреднических самостях. Та последовательность событий, которую они излагают в ответ на воп­росы "как", воплощает личное посредничество людей, когда они вступают на ландшафт сознания и придают им смысл.

Для того чтобы исследовать ландшафт сознания, мы задаем воп­росы, которые (Freedman & Combs) называем смысловыми. Это воп­росы, побуждающие людей отстраниться от ландшафта действия и поразмышлять над желаниями, мотивациями, ценностями, убежде-

133

ниями, научением, подтекстами и т.д. — над всем, что приводит к тем действиям, о которых они рассказывают, и вытекает из них.

Во время второй встречи с Джессикой я спросила, что для нее означает то, что она уже столь многого достигла вопреки насилию. Джессика, поразмыслив, ответила: это означает, что она сообра­зительна и упорна. Мы убеждены, что она ранее не связывала свои персональные качества сообразительности и упорства напрямую с действиями — получением профессии медсестры, преуспеванием на трудной работе и устройством прекрасного дома для себя — вопре­ки последствиям насилия. Даже если она и делала это когда-либо, и ландшафт действия, и ландшафт сознания становились для нее более реальными, живыми и запоминающимися по мере размыш­лений над сконструированной ею историей.

И снова, когда я спросила Джессику, что признавала и больше всего ценила в ней бабушка, мы пробирались по ландшафту созна­ния. Джессика ответила, что бабушка признавала и ценила ее при­влекательность. Далее она объяснила, что быть привлекательной означает многое: что она хороший человек; что она сердечная, забав­ная, нормальная, здоровая, жизнерадостная и восприимчивая; что она видит хорошее в других. Даже если этот богатый и замечатель­ный комплекс смыслов никогда не был связан в ее опыте, во время терапевтической беседы он соединился для Джессики в воспомина­ние о сидении на коленях у бабушки и разучивании с ней песни. И все вместе — смыслы и действия — породило наррратив, который был подробным, жизнеспособным и вызывал переживания.

В случае соавторства историй мы движемся между ландшафтом действия и ландшафтом сознания, снова и снова сплетая их в раз­ных направлениях.

Гипотетические или умозрительные формы опыта

Беллетристика научила нас тому, что истину можно найти в описании событий, которые никогда не происходили. В конце концов, как напоминает нам Эдвард Брунер (1986а)'

"...Истории служат интерпретативными устройствами, по­рождающими смысл, которые обрамляют настоящее гипоте­тическим прошлым и предсказанным будущим".

134

Представьте умозрительную историю, которую развила Джесси­ка, — о том, как могла бы сложиться ее жизнь, "начиная с того времени, когда она была еще совсем маленькой, и постоянно до­полняя тем, как все могло бы измениться для нее сейчас, если бы она постоянно жила со своей бабушкой". Это говорит о предпоч­тительной идентичности Джессики, над конструированием которой она упорно работала годами. Страх перед атмосферой обществен­ных мест, вызванный годами оскорбительного обращения в роди­тельском доме, никогда не был ее предпочтительной идентичнос­тью, это была "уловка", устроенная насилием.

Отдельные яркие моменты могут быть легко утрачены. Если они появляются, то использование их в качестве основы для размыш­лений о том, что могло бы произойти или что произойдет, — это еще один способ сохранять их живыми и оформленными в виде истории. Гипотетическая история может стать основой для реаль­ных настоящих и будущих событий.

Развивая "историю настоящего"

Майкл Уайт (White & Epston, 1990) пишет:

"Ученые-социологи заинтересовались аналогией с текстом, которая была вызвана наблюдениями над тем, что, хотя эпи­зод поведения происходит во времени таким образом, что он уже не существует* в настоящем, когда на него обращают вни­мание, приписываемый ему смысл сохраняется во времени... В своем стремлении осмыслить жизнь, люди сталкиваются с задачей выстраивания эпизодов своего опыта во временную последовательность таким образом, чтобы добиться связного представления о самих себе и окружающем мире".

При воспроизведении таких представлений мы стремимся свя­зать во времени одно предпочтительное событие, которое опреде­лили, с другими предпочтительными событиями так, чтобы сохра­нились их смыслы и чтобы сами события и их смыслы могли Уплотнить нарратив человека предпочтительным способом Следо­вательно, если предпочтительное событие определено и превращено в историю, мы задаем вопросы, которые могут связать его с дру­гими событиями прошлого и будущего.

135

До того как принять карту нарративов мы помогали людям най­ти "ресурсы" в непроблемных жизненных контекстах и использо­вать их в проблемных контекстах. Для нас было вполне привычным искать эти ресурсы в прошлом опыте Тем не менее мы рассматри­вали ресурсы как состояния сознания и использовали прошлый опыт лишь как способ помочь людям достичь ресурсных состояний. Мы мало внимания уделяли тому, чтобы связать эпизоды опыта и со­стояния в нарратив, устойчиво существующий во времени. Теперь мы рассматриваем такие аспекты опыта, как важные жизненные события, которые могут изменить проблемные нарративы через представление их значения и связь с другими такими событиями. Это подводит нас к тому, чтобы посвящать массу времени и энер­гии пересмотру, пере-живанию и сопряжению факторов, предше­ствующих настоящим уникальным эпизодам. Майкл Уайт (1993) называет историю, возникающую в результате такого процесса, "историей настоящего".

В работе с Джессикой ее достижения вопреки опыту насилия выступали в роли уникальных эпизодов. Спрашивая, кто мог бы предсказать, что она будет противостоять последствиям насилия (как показывают ее достижения), я побуждала Джессику со-конструиро-вать историю настоящего вместе со мной. Эта история включала больше подробностей, чем мы зафиксировали в письменном нарра-тиве. Она включала упоминание о нескольких людях, которые могли бы предвидеть способность Джессики противостоять насилию, и истории о некоторых событиях, свидетелями которых они стано­вились в различные моменты ее жизни. Мы превратили каждое из этих событий в историю — предвестницу сопротивления насилию. Все вместе они представляли историю о ее настоящих достижениях

Распространяя историю на будущее

Как возникающая новая история влияет на мысли человека о будущем? По мере того, как люди все больше и больше освобож­дают свое прошлое от влияния проблемно-доминирующих историй, они получают возможность предвидеть, ожидать и планировать менее проблемное будущее. Во время нашей второй встречи с Джессикой, когда я спросила ее: "Если оглянуться на те годы, когда вы использовали свою силу и интеллект, чтобы взять на себя от-

136

ветственность за свою жизнь — получили образование, стали мед­сестрой, которая действует в ситуациях жизни и смерти, нашли способы ограничить последствия насилия, — не служит ли ваша готовность выйти замуж следующим шагом?", — я пересказывала историю настоящего и просила ее распространить эту историю на будущее. Отвечая на мой вопрос, Джессика начала воображать, что у нее будут теплые и нежные чувства и она будет связана с другим человеком. Теперь она действительно могла поверить, что может перейти в царство романтических отношений, — что прежде каза­лось только фантазией.

Когда Джессика вернулась через четыре года, мы обнаружили, что она начала понимать то будущее, которая сочиняла в процессе нашей совместной работы.

Формат практики для развития историй

Мы предлагаем вам этот формат практики как инструмент обу­чения, но не как предписание или рецепт. Он намечает идеализи­рованную форму для терапевтической беседы, которая сводит вместе многие из описанных нами идей. В реальной работе беседа редко принимает такую форму. Как и во всякой интересной беседе, слу­чаются отклонения, повторения и изменение порядка.

1. Начинайте с уникального эпизода. Даже когда люди описы­вают проблемно-насыщенные истории, они часто упоминают или подразумевают переживания, которые не соответствуют этим ис­ториям. Спрашивайте о таких событиях.

Вы сказали, что, хотя настроения безнадежности часто наводят вас на мысль о самоубийстве, вы знаете, что на самом деле не хоти­те умирать. Когда в последний раз это знание помогло вам отбросить мысли о самоубийстве?

Вы сказали, что на прошлой неделе ваш сын будил вас ночью че­тыре раза. Что происходило в три остальные ночи?

Если такие вещи не упоминаются, спрашивайте о тех моментах и местах, когда и где они могли произойти.

Бывали ли времена, когда желание спорить могло возобладать, но ему это не удалось ?

Когда в последний раз ваш сын сам пошел в школу ⁹

137