Материальные интересы и идеальные принципы, классы и партии. Перспективы социальной революции. Начало перехода к материализму и коммунизму

В конце 1842 г. Энгельс переезжает в Англию, в Манчестер, где становится служащим на прядильной фабрике, одним из совладельцев которой был его отец. По пути в Англию Энгельс посещает редакцию «Рейнской газеты», где знакомится с Марксом. Эта встреча, как впоследствии писал Энгельс Ф. Мерингу, была холодной, так как Маркс видел тогда в Энгельсе союзника тех самых «Свободных», против которых он столь решительно выступил (см. 1, 39; 391). Тем не менее Энгельс договаривается с Марксом относительно своего сотрудничества в газете и немедленно по прибытии в Манчестер начинает посылать в газету небольшие статьи о положении в Англии, которые печатаются с начала декабря того же года.

Уже перед отъездом из Германии Энгельс в статье «Централизация и свобода», написанной в сентябре 1842 г., высказывает приближающиеся к социализму воззрения. Он, в частности, подчеркивает, что всемирная история сделала английских рабочих «носителями и представителями нового правового принципа» (1, 41; 323). Этот принцип — развитие противостоящей существующему государству свободы личности — «требует для своего осуществления иных форм, чем государство» (там же, 326). Переезд в Англию становится поворотным пунктом в идейном и политическом развитии Энгельса. Здесь Энгельс впервые непосредственно сталкивается с пролетариатом, порожденным промышленной революцией и развитием крупной капиталистической промышленности. Энгельс сближается с чартистами, начинает изучать экономическое положение Англии, английскую политическую экономию и социалистическое учение Р. Оуэна. «Социалистом, — говорит В. И. Ленин, — Энгельс сделался только в Англии. В Манчестере он вступил в связь с де-

180

ятелями тогдашнего английского рабочего движения и стал писать в английских социалистических изданиях» (5, 2; 9) *.

Англия 40-х годов XIX в. — классическая страна капитализма, где свойственные ему антагонистические противоречия отчетливо выступали на поверхности. Капиталистическое общество, в котором на место феодальных сословий, все еще игравших значительную роль в отсталой Германии, пришли буржуазия и пролетариат, развивалось на новой, ему лишь присущей экономической основе. Уже в 1825 г. в Англии разразился первый экономический кризис. Мелкобуржуазные идеологи, вскрывая «непостижимые» последствия капиталистического развития, призывали вернуться к доброму старому времени. К этому же призывали и консерваторы. Буржуазные экономисты, напротив, пытались доказать, что кризисы перепроизводства исчезнут в ближайшем будущем. Некоторые из них, впрочем, считали, что нищета трудящихся — неизбежное зло, обеспечивающее богатство и могущество нации.

В то время как в Германии не существовало организованного рабочего движения и пролетариат еще недостаточно выделился из массы ремесленников, английские рабочие имели уже свою, чартистскую, партию. «...Англия, — писал В. И. Ленин, — дала миру первое широкое, действительно массовое, политически оформленное, пролетарски-революционное движение, чартизм...» (5, 38; 305). Обо всем этом Энгельс, находясь в Германии, не имел достаточного представления. И, приехав в Англию, он, разумеется, не сразу приходит к правильному

* Некоторые исследователи утверждают, что Энгельс перешел к коммунизму уже в Германии, под влиянием М. Гесса, с которым он познакомился перед отъездом в Англию. Такова точка зрения М. Адлера, высказанная в работе «Энгельс как мыслитель» (М., 1924). Это же мнение разделяет М. Рюбель (см. 107; 111). Главным основанием для этого вывода служит обычно письмо Гесса Б. Ауэрбаху от 19 июня 1843 г., в котором говорится: «В прошлом году, когда я собирался ехать в Париж, он (Энгельс. — Т. О.) (ныне пребывающий в Англии и пишущий о ней большое сочинение) прибыл из Берлина в Кёльн; мы говорили о современных вопросах, и он, уже год как революционер, расстался со мной ревностнейшим коммунистом. Так я произвожу опустошения» (122; 99). М. Гесс, несомненно, оказал влияние на Энгельса, однако лишь статьи Энгельса из Англии свидетельствуют о его действительном переходе к коммунизму.

181

пониманию капиталистического развития и его социальных последствий.

В первой статье, присланной из Англии в «Рейнскую газету», Энгельс говорит о слабости «фундамента, на котором держится все искусственное здание социального и политического благополучия Англии...» (1, 1; 496). Что же подтачивает основы английского общества? Все дело в том, указывает Энгельс, что в Англии «не знают никакой борьбы принципов, знают только конфликты материальных интересов» «(там же, 499). Но если материальные интересы оттесняют на задний план идеальные мотивы, не следует ли отсюда, что идеальное отнюдь не является определяющей силой? Энгельс далек от такого вывода; он просто полагает, что здесь проявляется традиционный английский практицизм, который не замечает за внешней стороной явлений их внутренней сущности. «Закоснелому британцу никак не втолковать того, что само собой понятно в Германии, а именно — что так называемые материальные интересы никогда не могут выступить в истории в качестве самостоятельных, руководящих целей, но что они всегда, сознательно или бессознательно, служат принципу, направляющему нити исторического прогресса» (там же).

Нельзя не отметить, что Энгельс, как и Маркс в своих статьях этого времени, не просто излагает идеалистические воззрения; он выступает против господства частнособственнических интересов в обществе, осуждая правящие классы Англии, своекорыстие которых выявляет их неспособность быть подлинными руководителями государства.. На примере хлебных законов и борьбы вокруг них Энгельс показывает, что аристократии и буржуазии нет никакого дела до интересов нации. Аристократия отстаивает хлебные законы, чтобы продавать зерно втридорога;

буржуазия борется против них, сознавая, что снижение цен на хлеб позволит ей уменьшить заработную плату рабочим. Лишь рабочие свободны от уродующего человека своекорыстия и стремятся к осуществлению справедливости, а не каких-либо частных целей. Английские пролетарии борются против аристократии и буржуазии, за всеобщее избирательное право, осуществление которого, как полагает Энгельс, лишит эти классы политического господства. «Таким образом, в Англии наблюдается тот замечательный факт, что чем ниже стоит класс в обществе, чем он «необразованнее» в обычном смысле сло-

182

ва, тем он прогрессивнее, тем большую будущность он имеет. В общем такое положение характерно для всякой революционной эпохи...» (7, 1; 513) *.

Энгельс говорит о духовной бедности буржуазии. Политическая экономия, которая была предметом гордости англичан, выродилась в бредовую мальтусовскую теорию народонаселения. Ни один «респектабельный» англичанин не читает Руссо, Вольтера, Гольбаха, Байрона, Шелли. Зато их читают рабочие. «На первых порах не надивишься, слушая, как самые простые рабочие с полным пониманием выступают в холле для лекций на политические, религиозные и социальные темы; но когда ознакомишься с замечательными популярными брошюрами, когда послушаешь социалистических лекторов, вроде Уотса в Манчестере, то перестаешь удивляться. Рабочие имеют теперь в хороших дешевых изданиях переводы произведений французской философии прошлого столетия, главным образом «Общественный договор» Руссо, «Систему природы» и разные сочинения Вольтера, кроме того, в брошюрах за один или два пфеннига и в газетах они находят изложение коммунистических принципов; точно так же в руках рабочих имеются дешевые издания сочинений Томаса Пэйна и Шелли» (1, 1; 520).

Пролетарии начинают осознавать свою силу, указывает Энгельс. Правда, они еще не понимают необходимости революции: вместе с чартистами они хотят добиться хартии лишь легальными средствами. Но революция по самой своей природе не может быть легальной, так как она ниспровергает существующие законы. Английские рабочие испытывают традиционное в Англии почтение к законам, но быстро прогрессирующая нищета рассеет это чувство, и тогда революция станет неизбежной.

Необходимость революции, по убеждению Энгельса, вытекает из того, что в Англии господствуют частные интересы, или, что то же самое, интересы имущего, привилегированного меньшинства. Растущее нравственное сознание народа вступает в непримиримый конфликт с этим основным проявлением социальной несправедливости.

* В Германии, по мнению Энгельса, дело обстоит совсем по-иному: «В Германии движение исходит от класса людей, не только образованных, но даже ученых» (1, 1; 513). Этот вывод, очевидно, основывается на том, что в тогдашней Германии отсутствовало массовое революционное движение.

183

Это — конфликт между духовным и материальным, новым и старым, прогрессивным и реакционным.

Господство материальных интересов является, по мнению Энгельса (об этом же писал Маркс в «Рейнской газете»), главным признаком феодализма. Следовательно, капиталистическая Англия является вместе с тем феодальным государством, и притом в несравненно большей степени, чем какая-либо другая, менее развитая страна. «Есть ли еще хоть одна страна в мире, где феодализм в такой же мере сохраняет свою несокрушенную силу и где он остается нетронутым не только фактически, но и в общественном мнении?» (7,1; 499). Английское государство, заявляет Энгельс, «отстало на несколько столетий от континента», оно «по уши увязло в средневековье».

Эта парадоксальная оценка положения Англии, наиболее развитой капиталистической страны того времени, вытекает из представления о том, что идеи, принципы играют определяющую роль в жизни общества, а частные, или материальные, интересы раскалывают общество и поэтому не могут иметь определяющего значения. Это воззрение несет на себе печать влияния просветителей XVIII в., которые критиковали феодальное общество, в частности, за то, что в нем каждое сословие, корпорация, группа отстаивают свои особые интересы, не думая об интересах общества. Просветители полагали, что уничтожение феодализма приведет к таким общественным порядкам, при которых господствующей силой станет всеобщее благо. Энгельсу, однако, чужды эти иллюзии буржуазного просвещения. Перед ним сложившееся буржуазное общество, в котором нет уже ни феодальных сословий, ни других основных черт феодализма. Но в этом буржуазном обществе свобода оказывается формальной, а парламент ни в малейшей мере не выражает действительной воли народа *. Вот почему Энгельс относит бур-

* «В чем другом заключается прославленная английская свобода, как не в чисто формальном праве делать и поступать как заблагорассудится в рамках, установленных законом?.. Разве палата общин не представляет собой чуждую народу корпорацию, избранную с помощью сплошного подкупа? Разве парламент не попирает беспрестанно ногами волю народа? Имеет ли общественное мнение в общих вопросах хотя бы малейшее влияние на правительство?.. Может ли такое положение вещей удержаться надолго?» (1, 1; 499).

184

жуазную демократию и буржуазный парламент, в которых, как он отмечает, продолжают господствовать частные интересы, к феодальным учреждениям.

Энгельс, подобно другим социалистам того времени, разграничивает политическую и социальную революции. Политические революции сменяют одну власть (или форму правления) другою. Перед социальной же революцией стоит задача в корне изменить условия человеческой жизни, покончить с нищетой масс. «Эта революция неизбежна для Англии, но как во всем, что происходит в Англии, эта революция будет начата и проведена ради интересов, а не ради принципов; лишь из интересов могут развиться принципы, т. е. революция будет не политической, а социальной» (7, 1; 503).

Утопический социализм начала XIX в. отражал разочарование масс в результатах буржуазных революций, которые не только не претворили в жизнь обещаний просветителей, но привели к новому порабощению трудящихся. Утописты утверждали, что эти революции были лишь политическими переворотами, между тем как для освобождения трудящихся необходим социальный переворот. Само собой разумеется, что буржуазные революции носили не только политический, но и социальный характер. Это были социальные революции буржуазии, чего не понимали утопические социалисты, которые ожидали от этих революций того, чего они не могли дать. Разочаровавшись в результатах буржуазных революций, утописты пришли к выводу, что социалистическое переустройство общества осуществимо лишь путем социальных реформ.

Энгельс связывает понятие социальной революции с борьбой против господствующих в Англии классов. Ее задача — установление истинной демократии, которая призвана покончить с господством частных интересов и борьбой классов. Энгельс видит, что борьба между партиями выражает противоположность интересов различных классов и групп внутри английского общества. Энгельс подчеркивает, что в Англии «партии идентичны с социальными слоями и классами; что тори тождественны с дворянством и ханжеской, строго ортодоксальной фракцией англиканской церкви; что виги состоят из фабрикантов, купцов и диссентеров, в целом — из высших слоев буржуазии; что низший слой буржуазии составляют так называемые «радикалы» и что, наконец, чартизм черпает

185

свои силы в рабочем люде, в пролетариях» (7, 1; 512). Борьба партий и классов рассматривается им не как общая закономерность, а как специфическая особенность истории Англии.

(Осуждая всех тех, кто отстаивает, оправдывает частные интересы и противопоставляет их интересам общества, Энгельс проводит принципиальное различие между своекорыстием господствующих классов и материальными интересами пролетариата, положение которого «становится с каждым днем все более критическими (1, 1; 507). Количество безработных в Англии непрерывно возрастает, что обусловлено, как полагает Энгельс, установившейся в этой стране системой производства. Действительный механизм капиталистического производства, с необходимостью порождающий безработицу, еще не известен Энгельсу. Он говорит об одностороннем индустриальном развитии Англии, которая производит гораздо больше промышленных изделий, чем может потребить ее население. Внешние рынки сокращаются, так как ранее отсталые страны создают свою собственную промышленность и ограждают ее от английской конкуренции высокими пошлинами. Колонии также не могут потребить возрастающую массу продукции английской промышленности. Сократить же свое промышленное производство Англия не может, так как лишь на нем зиждется ее национальное богатство. Таково, по мнению Энгельса, «противоречие, лежащее в понятии промышленного государства» (там же, 500), т. е. противоречие, свойственное не только Англии, но и капитализму вообще. Промышленность «хотя и обогащает страну, но она также создает и стремительно увеличивающийся класс неимущих, абсолютно бедных, класс, который перебивается со дня на день и который уже нельзя будет устранить, потому что он никогда не сможет приобрести стабильной собственности. А к этому классу принадлежит одна треть, почти половина всех англичан. Малейший застой в торговле лишает хлеба значительную часть этого класса, большой торговый кризис — весь класс. Когда создается такое положение, что еще остается этим людям, как не восставать? А по своей численности этот класс стал самым могущественным в Англии, и горе английским богачам, когда он осознает это» (там же, 501—502).

Статьи Энгельса в «Рейнской газете» свидетельствуют о том, что он стоит на стороне английских рабочих в их борьбе против капитала. Непосредственное изучение анг-

186

лийской действительности, влияние чартистского движения и английского утопического социализма все более определяют его переход на позиции материализма и коммунизма. Впоследствии Энгельс писал: «Живя в Манчестере, я, что называется, носом натолкнулся на то, что экономические факты, которые до сих пор в исторических сочинениях не играют никакой роли или играют жалкую роль, представляют, по крайней мере для современного мира, решающую историческую силу; что они образуют основу, на которой возникают современные классовые противоположности; что эти классовые противоположности во всех странах, где они благодаря крупной промышленности достигли полного развития, следовательно, особенно в Англии, в свою очередь составляют основу для формирования политических партий, для партийной борьбы и тем самым для всей политической истории» (1, 21; 220).

Разумеется, к этим важнейшим теоретическим выводам Энгельс пришел не в 1842—1843 гг., а позднее. В начале своего пребывания в Англии Энгельс еще рассматривает материальные интересы людей как внешние, правда, необходимые проявления субстанциальных духовных сил человечества *. То, с чем столкнулся Энгельс в Манчестере, противоречило его убеждениям. Еще не преодоленные идеалистические представления мешали ему увидеть в резкой классовой дифференциации английского общества необходимое выражение социального прогресса, антагонистический характер которого казался Энгельсу явным регрессом. В это время Энгельс еще не сознавал, что определяющей силой общественного развития являются производительные силы. Поэтому поляризация классов в капиталистической Англии, борьба между партиями представлялись ему чуть ли не средневековым партикуляризмом. Но гений Энгельса и его революционно-демократическое чутье сказываются в том, что он подмечает в особых классовых интересах английского пролетариата всеобщее содержание и значение. Он

* Г. М. Оруджев, характеризуя статьи Энгельса конца 1842— начала 1843 г., указывает: «По Энгельсу, государство выражает интересы господствующих классов и не является воплощением абсолютного духа или действительностью нравственной идеи» (39; 102). Между тем Энгельс, как было показано выше, считал, что английское государство выражает интересы экономически господствующего класса. И он критиковал английское государство как противоречащее сущности государства.

187

не только включается в чартистское движение, но и ставит вопрос о том, чтобы соединить его с учением Оуэна, большинство сторонников которого отрицательно относилось к провозглашаемой чартизмом политической программе.

В «Письмах из Лондона» Энгельс отмечает, что английские социалисты последовательнее и практичнее французских: они не идут на компромисс с религией, ведут борьбу против церкви, объединяют вокруг себя значительные группы трудящихся. Энгельс высоко оценивает критические выступления английских утопических социалистов и коммунистов против капиталистического строя. В особенности его восхищают английские рабочие, которые со знанием дела обсуждают на своих собраниях вопросы социализма и коммунизма. «В социалистах, — сообщает Энгельс, — очень явственно видна английская энергия, но больше всего в этих, я бы сказал, славных ребятах меня изумляло их добродушие, далекое, однако, от слабости; они смеются над чистыми республиканцами, ибо республика была бы так же лицемерна, так же проникнута теологией, так же несправедлива в своих законах, как и монархия; но для социального преобразования они готовы отдать все: жену и детей, свое добро и свою жизнь» (1, 1; 521).

Энгельс подчеркивает, что социалистические и коммунистические учения — наиболее выдающиеся явления в духовной жизни Англии и других стран. Он видит в них выражение глубочайших гуманистических потребностей человечества, что, однако, не мешает ему критически их оценивать. Так, об Оуэне Энгельс говорит: «Основатель движения социалистов Оуэн пишет в многочисленных своих книжках на манер немецких философов, т. е. очень плохо, но временами его мысль вдруг проясняется, и он придает тогда своим темным писаниям удобоваримую форму; впрочем, воззрения его многообъемлющи. По Оуэну, «брак, религия и собственность — единственные причины всего зла, какое существовало от начала мира» (!!); все его сочинения кишат яростными нападками на теологов, юристов и медиков, которых он валит в одну кучу» (2, 1; 519). Хотя Энгельс в отличие от Оуэна не собирает в одну кучу теологов и медиков, частную собственность и семью, он по существу солидаризируется с важнейшими антикапиталистическими выводами утопического социализма. Однако школа гегелевской диалек-

188

тики приучила его рассматривать социальные явления с точки зрения развития, в то время как утописты метафизически противопоставляли абстрактно понимаемый социалистический идеал всей предшествующей истории. Отсюда понятно его критическое отношение к теории утопического социализма.

'Идеи, развиваемые Энгельсом в работах 1841—1842гг., имеют много общего с идеями Маркса тех же лет. И все же путь, которым Энгельс идет к материализму и коммунизму, несколько отличается от пути Маркса. В то время как у Маркса начало перехода к материализму и коммунизму связано главным образом с критикой умозрительных построений немецкой классической философии и анализом политических и экономических проблем отсталой немецкой действительности, у Энгельса этот переход совершается благодаря изучению наиболее развитой капиталистической страны того времени, под непосредственным влиянием чартизма и утопического социализма Р. Оуэна.;

Глава третья

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ПЕРЕХОД К ДИАЛЕКТИКО-МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОМУ

И КОММУНИСТИЧЕСКОМУ МИРОВОЗЗРЕНИЮ

1

На пороге нового, научно-философского и коммунистического мировоззрения. Рукопись Маркса «К критике гегелевской философии права».

Работа в «Рейнской газете» поставила перед Марксом коренные социально-экономические и политические вопросы, на которые ни философия Гегеля, ни младогегельянство не давали ответа. Если государство по природе разумно, то почему на практике оно вступает в конфликт с разумом? Если разум — имманентная действительности, определяющая ее мощь, то откуда возникают неразумные социальные установления? Что разобщает и противопоставляет друг другу членов общества, которое по природе своей есть целесообразная общность человеческих индивидов? Что вызывает разделение общества на имущих и неимущих, сословия и классы? Образует ли право действительную основу жизни людей или же оно определяется независимыми от него отношениями? Совместимо ли существование частной собственности с демократическим устройством общества, исключающим привилегированное положение какой-либо группы людей? Каковы пути разумного переустройства общества, в котором благо одних является злом для других?

По учению младогегельянства, противоречие между гуманной сущностью государства и неадекватным ей эмпирическим существованием объясняется тем, что государство превращает религию в свою главную опору, между тем как религия извращает его природу. Маркс, разделяя убеждение относительно необходимости разобла-

190

чения «христианского государства» *, идет вместе с тем дальше, поскольку он считает религию не причиной, а следствием извращенной социальной реальности. Что же касается причины извращения природы государства, то ее образует политическое господство частной собственности. Введение всеобщего и равного избирательного права и, следовательно, упразднение имущественного ценза, казалось бы, упраздняют политическое господство частной собственности. Но это нисколько не затрагивает ее экономического господства.

В статье «Оправдание мозельского корреспондента» Маркс, как было показано выше, объясняет действия органов государства его объективной, независимой от воли государственных деятелей природой. Но свидетельствует ли в таком случае тот факт, что органы государства служат помещикам, об извращении его природы? Нет ли в этом закономерного выражения сущности исторически определенного государства? Научный ответ на эти вопросы предполагает, как нетрудно понять, отказ от идеалистического понимания государства как разумно-нравственного по своей природе организма. Преодоление идеалистической концепции государства и составляет важнейшее направление идейного развития Маркса в период его окончательного перехода к диалектическому материализму и научному коммунизму.

Выйдя из редакции «Рейнской газеты», Маркс временно удаляется, пользуясь его собственным выражением, «в учебную комнату». Работа в газете подводила его к заключению, что экономические и политические факты играют несравненно большую роль, чем та, которую им обычно приписывают. Такой вывод трудно было согласовать с идеалистическими воззрениями, которых еще придерживался Маркс. Отсюда понятны его слова: «Первая работа, которую я предпринял для разрешения обуревавших меня сомнений, был критический разбор гегелевской философии права; введение к этой работе появилось в 1844 г. в издававшемся в Париже «Deutsch-Franzosische Jahrbucher»» (1, 13; 6). Введение ставило основные проблемы задуманного Марксом исследования философии права Гегеля, к которому он приступил еще

* Так, в письме к А. Руге от 13 марта 1843 г. Маркс говорит: «Надо пробить в христианском государстве столько брешей, сколько возможно, и провести туда контрабандой столько рационального, сколько это в наших силах» (2; 257).

191

в 1842 г. 5 марта 1842 г. Маркс писал Руге о своей работе над статьей, которая «представляет собой критику гегелевского естественного права, поскольку дело касается внутреннего государственного строя» (2; 241). В том же месяце Маркс сообщает ему: «...я не сумел, конечно, приготовить критику гегелевской философии права для ближайших «Anekdota»...» (там же, 244). В августе 1842 г. Маркс в письме к Д. Оппенхейму упоминает о подготавливаемой для вышеуказанного сборника статье «против гегелевского учения о конституционной монархии» (там же, 251). Через два года в письме к Фейербаху, которому Маркс послал статью «К критике гегелевской философии права. Введение», подчеркивается: в ней «намечены некоторые элементы моей критической философии права. Эту работу я уже однажды закончил, но затем опять подверг новой переработке, чтобы сделать ее общепонятной» (1, 27; 380—381). В данном случае речь, вероятно, идет об окончании и последующей переработке «Введения». Как же обстоит дело с основной работой? Была ли она закончена Марксом? Письма к Руге и Оппенхейму создают впечатление, что Маркс в основном написал эту работу. В опубликованном «Введении» Маркс говорит, что вслед за этой работой будет напечатано исследование «немецкой философии государства и права» (-?, 1; 415). Но в этом же году в предисловии к «Экономическо-философским рукописям 1844 года» он касается причин своего отказа от завершения работы по критике философии права Гегеля *. Таким образом, мы распола-

* «В «Deutsch-Franzosische Jahrbucher» я обещал дать критику науки о праве и государстве в виде критики гегелевской философии права. При обработке материалов для печати оказалось, что сочетание критики, направленной только против спекулятивного мышления, с критикой различных предметов самих по себе совершенно нецелесообразно, что оно стесняет ход изложения и затрудняет внимание. Кроме того, обилие и разнородность подлежащих рассмотрению предметов позволили бы втиснуть весь этот материал в одно сочинение только при условии совершенно афористического изложения, а такое афористическое изложение, в свою очередь, создавало бы видимость произвольного систематизирования. Вот почему критику права, морали, политики и т. д. я дам в ряде отдельных, следующих друг за другом самостоятельных брошюр, а в заключение попытаюсь осветить в особой работе внутреннюю связь целого, взаимоотношение отдельных частей и, наконец, подвергну критике спекулятивную обработку всего этого материала» (2; 519). Этот замысел Марксу, как известно, не удалось осуществить.

192

гаем лишь незаконченной рукописью, опубликованной в 1927 г. Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС под названием «К критике гегелевской философии права». Рукопись представляет собой обстоятельный анализ третьего отдела третьей части «Философии права» Гегеля, учения о «внутреннем государственном праве». Маркс выписывает параграф за параграфом, сопровождая почти каждую цитату столь глубоким и основательным анализом, что его работа при всей своей незаконченности оказывается фундаментальным исследованием, в котором критика увенчивается весьма важными позитивными выводами.

Установление времени, когда была создана рассматриваемая рукопись, является немаловажной задачей с точки зрения анализа основных этапов формирования марксизма. Значительная часть исследователей придерживается убеждения, что рукопись была создана в середине 1843 г. в Крейцнахе *. Для подтверждения этого мнения ссылаются на приведенные нами слова Маркса (из предисловия «К критике политической экономии») о том, что после ухода из «Рейнской газеты» он занялся критическим разбором гегелевской философии права. Но результатом этого исследования стало вышеуказанное «Введение» в критику гегелевской философии права, напечатанное в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher». В нем уже формулируются некоторые отправные положения материалистического понимания истории и научного коммунизма, что качественно отличает «Введение» от рукописи «К критике гегелевской философии права».

Изучение содержания рукописи показывает, что в ней действительно рассматриваются вопросы, на которые указывал в 1842 г. Маркс, характеризуя содержание своей еще не законченной статьи в письмах к А. Руге и Д. Оппенгейму: учение Гегеля о внутреннем государственном устройстве, о конституционной монархии. Значительное место в рукописи занимают, однако, и некоторые другие весьма важные вопросы, о которых нет никакого упоминания в письмах Маркса. Среди них особенно важен критический анализ гегелевской диалектики, качественно отличающий рукопись Маркса от его предшествующих

* Это убеждение специально обосновывает Н. И. Лапин в интересной статье «О времени работы Маркса над рукописью «К критике гегелевской философии права»» (см. 24; 155—158).

193

работ. Эти части рукописи, как правильно отмечает Н. И. Лапин, не могли быть написаны ранее 1843 г., так как здесь уже вырисовывается противоположность Марксовой диалектики идеалистической диалектике Гегеля.

В письме к Руге от 5 марта 1842 г. Маркс говорит, что подготовленная им рукопись по критике гегелевской философии права нуждается «в переписке начисто, а местами—в исправлениях» (2; 241—242). Из последующих, уже цитировавшихся нами писем видно, что в 1842 г. Маркс не проделал этой работы. Можно предположить, что он взялся за нее лишь в 1843 г., т. е. почти через год, благодаря чему Маркс не ограничился перепиской набело и отдельными исправлениями, но дополнил работу новыми, в основном уже материалистическими положениями, которых еще не могло быть в его работах 1842 г. * Таким образом, мы приходим к выводу, что рукопись была создана Марксом частью в 1842, частью в 1843 г., причем в 1843 г. Маркс (судя по фотокопии рукописи) не столько исправлял написанное прежде, сколько добавлял к нему новые страницы. Этим, по-видимому, объясняется и то, что в рукописи сохранились некоторые ставшие Марксу уже чуждыми в 1843 г. идеалистические положения. Когда, например, он пишет, что «государственный строй, который перестал быть действительным выражением воли народа, превратился в практическую иллюзию» (1, 1; 284), то это положение об иллюзорной реальности антинародного государства следует относить к 1842 г. Этот пример, как будет видно из дальнейшего изложения, не является единственным. Это обстоятельство является, на наш взгляд, одним из главных свидетельств того, что значительная часть рукописи была создана в 1843 г.

Н. И. Лапин, настаивающий в статье, опубликованной в 1960 г., на том, что «К критике гегелевской философии

* В 1846 г. Маркс писал К. В. Леске: «Само собой разумеется, что автор, если он продолжает свою работу, не может спустя полгода издавать без всяких изменений то, что он написал полгода назад» (1, 27; 399). Нет оснований полагать, что в 1843 г. Маркс придерживался другого мнения. Его письма начала 40-х годов свидетельствуют о том, что он постоянно перерабатывал некоторые свои работы. А. Руге в письме к Фейербаху от 15 мая 1844 г. указывает, что Маркс «работает с необычайной интенсивностью... но ничего не завершает» (108; 343), постоянно возвращаясь к изучению литературы вопроса и перерабатывая написанное.

194

права» была написана Марксом «в основном летом 1843 года» (24; 158), в своей изданной в 1968 г. монографии «Молодой Маркс» указывает, что Маркс дважды останавливается на анализе § 303 гегелевской «Философии права», а именно: выписав текст § 304—307, он «прерывает анализ этих параграфов пространной вставкой, вновь возвращаясь к рассмотрению § 303... Видимо не удовлетворенный своим предшествующим анализом, Маркс почувствовал потребность как бы заново подойти к предмету. Откуда появилась эта неудовлетворенность и эта потребность?

Обращает на себя внимание также то, что у Маркса возникло теперь немало новых аргументов в пользу общего своего взгляда на возникновение и содержание отчуждения... Откуда появились эти новые аргументы, эта конкретность, обилие материала и т. д.?

Наконец, примечательно, что именно с этого момента в рукописи наблюдается возросшее внимание Маркса к гражданскому обществу и его внутренней структуре...» (26; 177). Н. И. Лапин делает вывод: «Можно заключить, что Маркс внес коррективы в свой первоначальный замысел. Чем вызваны эти коррективы?» (там же). Ответ на поставленные Н. И. Лапиным вопросы, по нашему убеждению, состоит в признании того, что рукопись была написана частью в 1842, частью в 1843 г.

Перейдем теперь непосредственно к рассмотрению рукописи «К критике гегелевской философии права». Предметом анализа является прежде всего гегелевское понимание государства и его отношения к семье и гражданскому обществу. Именно в этой связи Маркс подвергает критике идеалистическую диалектику Гегеля и формулирует свои, в основном уже материалистические, методологические принципы. Гегель трактует государство как «действительную идею», которая отчуждает от себя свои конечные сферы (семью и гражданское общество) с тем, чтобы затем «вернуться в себя, быть для себя». Но то, к чему она наконец приходит, оказывается всего-навсего существующим в Германии государством, которое, таким образом, изображается как венец саморазвития идеи. Все это вполне выявляет не только социальный смысл гегелевской философии права, но и образующий ее теоретическую основу логический, пантеистический мистицизм. Гегель исходит из некоей, якобы независимой от человечества абсолютной идеи, дедуцируя из нее конституирующие государство различия ««Понятие», — ука-

195

зывает Маркс, — является богом-сыном в боге-отце — «идее», оно есть активный, определяющий и различающий принцип. «Идея» и «понятие» являются здесь получившими самостоятельное бытие абстракциями» (1, 1; 232). Между тем сама идея—не идея вообще, а идея государства — должна быть выведена из действительных, существующих в обществе различий. Гегель же превращает идею в самодовлеющий субъект, а действительные конституирующие государство различия — в продукт ее воображаемой деятельности, деятельности мышления. Это значит, что «условие превращается у Гегеля в обусловленное, определяющее — в определяемое, производящее—в продукт своего продукта» (там же, 226). Спекулятивный метод, указывает Маркс, ставит действительные отношения на голову. Идея противопоставляется тому, идеей чего она является, тому, от чего она отвлечена. Факт, из которого исходят, превращается тем самым в мистический результат идеи. Логически-пантеистическая мистификация заключается, следовательно, в том, что реальные, независимые от мышления эмпирические факты сводятся к «идее», которая объявляется их сущностью и причиной. Гегель «развивает свою мысль не из предмета, а конструирует свой предмет по образцу закончившего свое дело мышления, — притом закончившего его в абстрактной сфере логики» (там же, 232).

Гегель берет категории своей «Науки логики» и подводит под них эмпирические факты. Философия права Гегеля оказывается поэтому лишь приложением к его логике. Свою задачу Гегель видит не в том, чтобы развить данную, определенную идею политического строя, а в том, чтобы политический строй поставить в отношение к абстрактной идее, сделать его звеном в цепи развития идеи. «Философское значение имеет здесь не логика самого дела, а дело самой логики. Не логика служит для обоснования государства, а государство — для обоснования логики» (1, 1; 236). Гегель, говорит Маркс, дает своей логике политическое тело, но не дает логики политического тела, т. е. не исследует внутреннего закономерного процесса развития государства. «Интерес направлен здесь только на то, чтобы в каждой сфере, — будь то сфера государства, будь то сфера природы, — распознать «идею», «логическую идею»; действительные же субъекты, как, например, в данном случае «политический строй», становятся простыми названиями идеи, и таким образом

196

получается только видимость действительного познания, так как эти субъекты, — поскольку они не поняты в их специфической сущности, — остаются непонятыми определениями» (там же, 229—230). Конкретные политические определения трансформируются в абстрактные мысли. Между тем научное понимание реального процесса заключается «не в том, чтобы, как это представляет себе Гегель, везде находить определения логического понятия, а в том, чтобы постигать специфическую логику специфического предмета» (там же, 325).

Читатель, знакомый с сочинениями Фейербаха, не может не заметить, что Марксова критика гегелевской спекулятивной методологии является дальнейшим развитием антиспекулятивного метода, разрабатывавшегося этим мыслителем. Фейербах говорил, что его метод критики идеалистической спекуляции носит преобразующий характер: он не просто отбрасывает положения идеалистов, но показывает, что благодаря «перевертыванию» спекулятивной постановки вопроса выявляется истина. «Метод преобразующей критики спекулятивной философии в целом, — писал Фейербах, — ничем не отличается от метода, который уже был применен в философии религии. Достаточно повсюду поставить предикат на место субъекта и субъект на место объекта и принципа, то есть перевернуть спекулятивную философию, и мы получим истину в ее неприкрытом, чистом, явном виде» (51, 1; 115).

В этом высказывании Фейербаха наряду с глубоко правильной мыслью о необходимости материалистически перевернуть идеалистические утверждения содержится и упрощенное представление о том, что одно только перевертывание дает уже чистую истину. Маркс же не ограничивается этим. И кроме того, в отличие от Фейербаха он видит в гегелевской мистификации реальной действительности, и прежде всего государства, не одну лишь спекулятивно-теологическую, но и политическую концепцию. Вопрос о теологических предпосылках идеализма Гегеля специально не рассматривается Марксом, по-видимому, потому, что он уже выяснен Фейербахом. Гораздо важнее поэтому доказать, что спекулятивные построения Гегеля отражают определенную социальную действительность и вполне определенное к ней отношение. Чтобы разглядеть в философии Гегеля утонченную теологию, достаточно материалистического понимания природы,

197

между тем как для решения поставленной Марксом задачи необходимо материалистическое понимание самой философии как отражения общественного бытия. Фейербах ограничился сведением гегелевского идеализма к религиозному сознанию; Маркс ставит вопрос о материальной основе философского сознания, и прежде всего гегелевской философии права. «Гегель заслуживает порицания не за то, что он изображает сущность современного государства так, как она есть, а за то, что он выдает то, что есть, за сущность государства» (1, 1; 291). Гегель развивает общее понятие государства, фактически ориентируясь на прусское государство, потерявшее свою историческую необходимость. «Он не должен мерить идею масштабом существующего, он должен существующее мерить масштабом идеи» .(там же, 281). Хотя этот аргумент, взятый в общей форме, не является материалистическим, его конкретное содержание вполне изобличает характерную для гегелевской философии права апологетическую тенденцию. Последняя находит свое явное выражение в умозрительном обосновании «естественной» необходимости дворянства (как сословия якобы природной нравственности), бюрократии, майората и т. п. Во всем этом проявляется «вся некритичностъ гегелевской философии права» (там же, 260). Рассуждения Гегеля о «правительственной власти» не заслуживают, по словам Маркса, названия философского анализа. Большая часть этих рассуждений могла бы быть почти дословно помещена в прусское право. Представления Гегеля о роли бюрократии в государстве воспроизводят частью ее действительное положение, частью ее собственные иллюзии относительно своей роли.

Маркс разоблачает как софистический фокус логическое «выведение» необходимости пэров, родовых поместий как «опоры трона и общества» из понятия абсолютной идеи. Также софистически выводит Гегель из понятия государя необходимость наследственной монархии. Высшим конституционным актом наследственного монарха оказывается его деятельность по воспроизведению рода. Выходит, таким образом, что вместо выяснения сущности данного эмпирического факта (наследственной монархии) Гегель возводит юнкерские предрассудки в высшую философскую истину. Такого рода извращение «имеет своим необходимым результатом то, что некое эмпирическое существование принимается некритически

198

за действительную истину идеи. Ведь у Гегеля речь идет не о том, чтобы эмпирическое существование свести к его истине, а о том, чтобы истину свести к некоему эмпирическому существованию, и при этом первое попавшееся эмпирическое существование трактуется как реальный момент идеи» (1, 1; 263). Эмпирия превращается в спекуляцию, а спекуляция — в эмпирию. Так раскрывает Маркс не только теоретический, но и практически-политический смысл гегелевской философии права: компромисс с реакционными общественными силами, отстаивающими средневековые (животные, по словам Маркса) общественные порядки. «Гегель,—пишет Маркс,—хочет средневековой сословной системы, но в современном значении законодательной власти, и он хочет современной законодательной власти, включенной, однако, в средневековую сословную систему! Это — синкретизм наихудшего сорта» (там же, 330).

Апологетические тенденции гегелевской философии права Маркс называет точкой зрения «грубейшего материализма» (1, 1; 341). Несмотря на эту [ненаучную терминологию, он здесь высказывает по существу материалистическую идею: в умозрительных положениях философии права отражается общественное бытие, интересы определенных социальных групп. Гегель полагал, что философия права имеет дело не с эмпирической реальностью общественной жизни, а с ее идеальной сущностью. Но природа, говорит Маркс, «мстит Гегелю за проявленное к ней презрение. Если материя, по конструкции Гегеля, сама по себе, помимо человеческой воли, есть ничто, то здесь человеческая воля есть ничто помимо материи» (там же, 342).

Таким образом, «К критике гегелевской философии права» показывает нам процесс перехода Маркса к материалистическому пониманию истории. Этот переход еще далеко не завершился. Но по сравнению со статьями в «Рейнской газете» это исследование знаменует значительный шаг вперед: мы находимся уже у порога диалектического и исторического материализма.

Материалистическая по своей превалирующей тенденции методология Маркса позволяет ему вплотную подойти к научному пониманию сущности государства и его экономического базиса.

Если в «Рейнской газете» Маркс трактовал государство в духе секуляризированной идеалистической кон-

199

цепции Гегеля, т. е. как идеальную основу гражданского общества, то в рукописи гражданское общество, т. е. сфера материальных, частных интересов, рассматривается как фактическая предпосылка государства. Вопреки Гегелю, который выводит реальное государство из «абсолютной идеи», Маркс утверждает: «В действительности семья и гражданское общество составляют предпосылки государства, именно они являются подлинно деятельными; в спекулятивном же мышлении все это ставится на голову» (1, 1; 224).

Энгельс впоследствии писал: «Отправляясь от гегелевской философии права, Маркс пришел к убеждению, что не государство, изображаемое Гегелем «венцом всего здания», а, напротив, «гражданское общество», к которому Гегель относился с таким пренебрежением, является той областью, в которой следует искать ключ к пониманию процесса исторического развития человечества» (1, 16; 378—379). В своей рукописи Маркс вплотную подходит к этому выводу, который был четко сформулирован им в 1844 г.

Согласно философии права Гегеля, система частного права (семья и гражданское общество) и система всеобщего интереса (государство) в конечном итоге образуют диалектическое тождество, благодаря которому осуществляется конкретная свобода и тем самым имманентная цель человеческого рода. Однако внутри этого тождества сохраняется различие между ними, которое даже переходит в противоречие, поскольку и семья, и гражданское общество лишь природные, конечные сферы духовной сущности, государства. Противоположность между государством и его конечными сферами проявляется как отчуждение внутри единства, противоречие между внешней необходимостью и имманентной целью. По Гегелю, действительную сущность государства образует «абсолютный дух», а не реальная противоположность классов, не господство одного класса над другим. «Семья и гражданское общество, — пишет Маркс, — рассматриваются Гегелем как сферы понятия государства, а именно как сферы его конечности, как его конечность. Это оно, государство, делит себя на эти сферы, предполагает их, и оно это делает именно с тем, «чтобы, пройдя через их идеальность, стать для себя бесконечным действительным духом»» (1, 1; 224).

200

Итак, Маркс отвергает гегелевское понимание государства как первичной духовной социальной реальности, которая порождает гражданское общество и семью. «Семья и гражданское общество сами себя превращают в государство. Именно они являются движущей силой» (1, 1; 225). При этом, однако, Маркс еще не характеризует действительные предпосылки государства как специфически материальные, экономические отношения. Реальную основу государства образует человеческий индивид, множество индивидов, обладающих сознанием, волей и действующих соответственно этому, «фактом является то, что государство возникает из этого множества, существующего в виде членов семей и членов гражданского общества...» (там же, 226) *. Маркс, следовательно, в противоположность Гегелю подчеркивает эмпирическую основу государства. Но он еще не дает материалистического анализа этой основы. Поэтому Маркс, например, заявляет: «Семья и гражданское общество — действительные части государства, действительные духовные реальности воли, они — способы существования государства» (1, 1;

225). Тем не менее ход рассуждений Маркса, в особенности его критика гегелевского противопоставления «политического государства» (государственной власти) «неполитическому государству» (гражданскому обществу), подводит к материалистическому пониманию общественной жизни. Именно в этой связи появляется в рукописи определение гражданского общества как «действительного, материального государства» (там же, 225). Нельзя не отметить, что это определение, повторяющееся и в других местах рукописи, возникает в связи с рассмотрением вопроса о частной собственности.

* Так же как и Фейербах, Маркс характеризует государство «как высшую действительность личности, как высшую социальную действительность человека...» (1, 1; 262—263). В другом месте рукописи говорится: «Человек всегда остается сущностью всех этих социальных образований...» (там же, 264), т. е. сущностью семьи и гражданского общества. Исходным теоретическим пунктом является, таким образом, понятие человеческой личности, из которого выводится общество, государство. В ходе дальнейшего формирования своих взглядов на общество Маркс пересматривает это воззрение, выдвигая принципиально отличающееся от него положение: отправным понятием материалистического понимания истории является не человеческий индивид, а совокупность общественных отношений.

201

Переходя к анализу гегелевской трактовки государственного устройства, Маркс положительно оценивает взгляд Гегеля на государство как на организм, т. е. некоторое единство, а не механическое сочетание определенных органов, функций. Однако общая идея организма, целостности, единства не вскрывает еще сущности государства, поскольку она не выявляет отличия политического организма от всякого другого, например животного. То, что Гегель говорит об идее организма, может быть с одинаковым основанием отнесено и к политическому строю, и к солнечной системе, которая также представляет собой определенное единство дифференцированного целого. «...Не существует такого моста,—говорит Маркс, — который от общей идеи организма вел бы к определенной идее государственного организма, или политического строя, и этот мост никогда нельзя будет перекинуть» (1, 1; 232).

Не касаясь методологического значения этого высказывания Маркса, которое вскрывает один из главных пороков гегелевского спекулятивного метода, отметим лишь, что идея организма, как показывает Маркс, необходима Гегелю для дедуцирования понятия суверенитета, отождествляемого затем с коронованной персоной. Это положение гегелевского учения о государстве Маркс подвергает обстоятельной критике.

По учению Гегеля, государство как организм является субъектом, который может быть понят лишь как личность, и именно личность короля. Наследственная монархия якобы с необходимостью вытекает из понятия государства. Суверенитет государства отождествляется с личностью монарха. Маркс отвергает это софистическое утверждение, формулируя реальную, самой жизнью выдвигаемую альтернативу: «Суверенитет монарха или народа, — вот в чем вопрос!» (7, 1; 250) *.

Там, где суверенитет принадлежит монарху, не может быть речи о суверенитете народа. Государство, в котором народ не суверенен, есть не истинное, а абстрактное госу-

* Маркс пишет: «Все атрибуты конституционного монарха в современной Европе Гегель превращает в абсолютные самоопределения воли. Он не говорит: воля монарха есть окончательное решение, а говорит: окончательное решение воли есть — монарх. Первое предложение эмпирично. Второе — извращает эмпирический факт, превращает его в метафизическую аксиому» (1, 1; 247).

202

дарство. Поэтому не монархия, а демократия (которую Маркс характеризует как государственное самоопределение народа) есть государство, соответствующее своему понятию. Это положение Маркс поясняет следующим образом: «Демократия есть государственный строй как родовое понятие. Монархия же — только один из видов государственного строя, и притом плохой вид» (-7, 1; 251).

Такое понимание сущности демократии еще не порывает с идеализмом; оно исходит из представления, что государство есть царство свободы или во всяком случае, согласно своему понятию, должно быть таковым. Поэтому, определяя понятие демократии, Маркс утверждает, что государственный строй «выступает здесь как то, что он есть,—как свободный продукт человека» (1, 1; 252)*. Демократия, по Марксу, есть «сущность всякого государственного строя» (там же), в силу чего «все государственные формы имеют в демократии свою истину... и именно поэтому они, поскольку не являются демократией, постольку же и не являются истинными» (там же, 253).

Демократия еще не характеризуется как определенная классовая структура общества. Скорее она противопоставляется последней, именуемой политическим государством. Истинная же демократия, по мнению Маркса, есть отрицание политического государства **. И только такая демократия, будучи неполитическим государством,

* «Демократия, — говорит далее Маркс, — исходит из человека и превращает государство в объективированного человека. Подобно тому как не религия создает человека, а человек создает религию, — подобно этому не государственный строй создает народ, а народ создает государственный строй... В демократии не человек существует для закона, а закон существует для человека; законом является здесь человеческое бытие, между тем как в других формах государственного строя человек есть определяемое законом бытие. Таков основной отличительный признак демократии» (1,1; 252).

** Маркс пишет: «Французы новейшего времени это попяли так, что в истинной демократии политическое государство исчезает» (1, 1; 253). Маркс в этот период рассматривает государство как непреходящую форму организации общественной жизни. Политическим же государством он называет такую организацию общественной жизни, при которой одни социальные группы господствуют над другими. Соответственно этому Маркс различает истинную демократию и политическую демократию, являющуюся формой господства частнособственнических интересов. Дальнейшим развитием этой концепции, как мы увидим в «Dentsch-Fran-zosische Jahrbiicher», станет разграничение политической эмансипации и человеческой эмансипации.

203

разрешает социальные задачи, т. е. осуществит социальное освобождение трудящихся.

Буржуазные радикалы противопоставляли монархии республику как государственную форму, которая якобы делает невозможным какое бы то ни было угнетение. Маркс свободен от этих буржуазно-демократических иллюзий: «Спор между монархией и республикой есть все еще спор в пределах абстрактного государства. Политическая республика есть демократия в пределах абстрактной государственной формы» (1, 1; 253—254). И далее Маркс разъясняет: монархия есть законченное выражение отчуждения человека, республика же есть отрицание этого отчуждения внутри его собственной сферы.

Гегель ставил государство вне сферы отчуждения, поскольку отчужденные сферы государства (семья и гражданское общество) истолковывались как неподлинное государство. Маркс выступает против идеалистической абсолютизации государства, в которой скрытым образом заключена апология господства эксплуататорских классов. То, что в период «Рейнской газеты» представлялось Марксу противоречием между идеальной сущностью и эмпирическим существованием государства, теперь уже понимается как противоречие, внутренне присущее отчужденной форме существования государства, в которой господствующей силой оказывается не народ, т. е. действительная основа государства, а эксплуатирующее народ меньшинство.

В противоположность Гегелю Маркс видит в государстве продукт самоотчуждения семьи и гражданского общества, результат развития свойственных им противоречий. Маркс, следовательно, демистифицирует понятие государства. Правда, вопрос о сущности буржуазного и предшествующего ему феодального государства ставится еще абстрактно. Последнее характеризуется как «завершенное отчуждение», поскольку его основу образует несвободный человек, крепостной. При этом Маркс полагает, что в феодальном государстве существовало «субстанциональное единство между народом и государством», так как политическая власть была атрибутом землевладения и крепостные находились в непосредственной, личной зависимости от феодалов *. В новейшее время, указывает

* «В средние века, — говорит Маркс, — политический строй есть строй частной собственности, но лишь потому, что строй

204

Маркс, государственный строй развился до степени особой действительности наряду с действительной народной жизнью. Иначе говоря, государственная власть противостоит народу как чуждая, господствующая над ним трансцендентная сила. И хотя нет уже крепостных, отчуждение не уничтожено, оно обретает новые формы; главная из них — бюрократизация государства.

Гегель, как известно, высоко оценивал бюрократическую государственную систему; он явно не представлял себе иной, демократической формы государственной централизации. В отличие от Гегеля Маркс считает бюрократию извращением природы государства, обусловленным делением общества на различные группы, или корпорации, со своими особыми, частными интересами. Бюрократическая система пытается объединить и подчинить одной цели противостоящие друг другу корпорации, она осуществляет это единственно возможным для нее образом, т. е. формально. Поэтому бюрократическая централизация ни в малейшей мере не упраздняет противоположности интересов различных социальных групп; напротив, она на ней зиждется. «Тот же дух, который создает в обществе корпорацию, создает в государстве бюрократию, — говорит Маркс. — Угроза корпоративному духу есть, таким образом, и угроза духу бюрократии, и если бюрократия раньше боролась против существования корпораций, чтобы обеспечить себе место для своего собственного существования, то теперь она старается насильственно сохранить существование корпораций, чтобы спасти корпоративный дух, свой собственный дух» (1, 1; 270).

Бюрократия означает внесение корпоративного духа в государственные дела, превращение государственной власти в орудие одних против других. Маркс еще полагает, что господство одного класса над другим противоречит сущности государства. Несмотря на то что это воззрение еще не размежевалось с идеализмом, оно правильно фиксирует функцию бюрократического аппарата в капиталистическом обществе.

частной собственности является политическим строем. В средние века народная жизнь и государственная жизнь тождественны. Человек является здесь действительным принципом государства, но это — несвободный человек. Это, следовательно, демократия несвободы, завершенное отчуждение. Абстрактная, рефлектированная противоположность возникла лишь в современном мире» (1, 1; 255).

205

Хотя бюрократия, говорит Маркс, непосредственно выступает как система, которая служит основной цели государства, в действительности она ей враждебна. «Действительная цель государства представляется, таким образом, бюрократии противогосударственной целью. Дух бюрократии есть «формальный дух государства» (выражение это принадлежит Гегелю. — Т. О.). Она превращает поэтому «формальный дух государства», или действительное бездушие государства, в категорический императив... Она вынуждена поэтому выдавать формальное за содержание, а содержание — за нечто формальное. Государственные задачи превращаются в канцелярские задачи, или канцелярские задачи — в государственные. Бюрократия есть круг, из которого никто не может выскочить» (1, 1; 271).

Критика бюрократии и связанных с нею иллюзий увенчивается выводом, что характерная для угнетательского государства противоположность между властью и народом неотделима от бюрократической системы. Но не бюрократическая система сама по себе, а частные интересы, интересы частной собственности составляют подлинную основу угнетательского государства, его «грубый материализм», выступающий на поверхности как «спиритуализм», вследствие свойственной государству видимости независимости от частных интересов. В данном случае понятия материализма и спиритуализма применяются не в философском смысле. Поэтому неадекватный способ выражения вполне совмещается с материалистическим по своей основной тенденции утверждением, что в бюрократическом государстве «государственный интерес становится особой частной целью, противостоящей другим частным целям» (7, 1; 185). В обществе, основу которого составляет частная собственность, государство всегда представляет собой аппарат классового господства. Маркс признает эту истину по отношению к бюрократическому и «политическому государству»; здесь, по его мнению, политически господствуют частная собственность, богатство и, следовательно, те, кто их представляет.

Гегель, анализируя, даже обожествляя, государство, утверждал, что государственная власть господствует над частной собственностью, подчиняет ее себе, интересам целого, всеобщего. Поэтому Гегель оправдывал систему майората, видя в ней реальное подтверждение своей концепции. Маркс отмечает, что Гегель превращает причину

206

в следствие, а следствие в причину, т. е. переворачивает реальное общественное отношение вверх ногами. «К чему же, — спрашивает Маркс, — сводится власть политического государства над частной собственностью? К собственной власти частной собственности, к ее сущности, которая доведена до существования. Что остается политическому государству в противоположность этой сущности? Остается иллюзия, будто оно является определяющим, в то время как оно является определяемым» (1, 1; 335). Эти мысли, пожалуй, наиболее важные в «К критике гегелевской философии права». Мы видим, как Маркс порывает с гегелевской идеалистической концепцией государства, как совершается его переход на позиции материализма.

Ставя вопрос о материальной основе угнетательского государства, Маркс порывает с воззрением Гегеля, будто бы государство примиряет противоположные интересы. Он, правда, пока еще говорит не о противоположных классах, а о противоположности государства и гражданского общества, о противоречиях между интересами различных сословий. Но и в рамках такой постановки вопроса уже вырисовывается материалистическое положение о зависимости государства от гражданского общества, в котором господствуют частнособственнические отношения.

Гегель утверждал, что благодаря сословному представительству частные интересы отдельных сословий получают государственное признание и удовлетворение. Сословия, доказывал Гегель, своей опосредствующей деятельностью снимают противоречие между правительством и народом. В действительности, как разъясняет Маркс, деление общества на сословия и соответствующее этому делению сословное представительство представляют собой необходимое выражение этого противоречия. «Сословия должны играть роль «опосредствования» между государем и правительством, с одной стороны, и народом — с другой, но на деле они этого не выполняют, а представляют собой, напротив, организованную политическую противоположность гражданского общества» (-?,!; 326).

Противоположность между государственной властью и народом, о которой говорит Маркс, не просто фиксируется им. Анализ этого факта приводит его к выводу, что противоречие имеет место в самой сущности «политического государства», т. е. такого государства, в котором частная собственность господствует не только в «граж-

207

данском обществе», но и в политической сфере. В силу этого обусловленность государства гражданским обществом оказывается его обусловленностью частной собственностью. Противоположность между имущими и неимущими не создается государством или сословиями; она не может быть устранена государством, а тем более сословным представительством. Значение представительного строя заключается, следовательно, не в том, что он устраняет противоречие гражданского общества, а в том, что он выявляет, углубляет это противоречие, создавая тем самым предпосылки для его разрешения. «Представительный строй, — говорит Маркс, — это большой шаг вперед, ибо он является откровенным, неподдельным, последовательным выражением современного государственного состояния. Он представляет собой неприкрытое противоречие» (1, 1; 305). Это положение предупреждает против идеализации буржуазно-демократических преобразований (представительного строя), которые не способны покончить с социальным неравенством.

Итак, отвергая гегелевское представление о государстве, разрешающем социальные противоречия, Маркс не считает их неразрешимыми. Он подчеркивает, что «для установления нового государственного строя всегда требовалась настоящая революция» (1, 1; 283). Гегель же стремится доказать необходимость единства нового со старым. Приводя слова Гегеля, что развитие государства есть «спокойное и незаметное по внешней видимости движение», Маркс замечает: «Категория постепенного перехода, во-первых, исторически неверна и, во-вторых, ничего не объясняет» (там же).

Таким образом, критика реакционных сторон философии права Гегеля является вместе с тем постановкой вопроса об искажении диалектики в системе Гегеля. Уже в подготовительных работах к диссертации Маркс утверждал, что снисходительное отношение Гегеля к реакционной немецкой действительности следует объяснять не просто личными склонностями, а недостаточностью его метода. Теперь эта вскользь высказанная мысль получает систематическое развитие.

Если в «Науке логики» Гегель доказывал, что постепенное качественное изменение невозможно, то в «Философии права» он нередко высказывается в духе метафизической концепции развития. Это проявляется и в постановке проблемы противоречия, борьбы противополож-

208

ностей. Абсолютизируя относительность противоположностей, Гегель недооценивает остроту противоречия: оно оказывается лишь явлением, исчезающим в сущности. «Главная ошибка Гегеля,—указывает Маркс,—заключается в том, что он противоречие явления понимает как единство в сущности, в идее, между тем как указанное противоречие имеет, конечно, своей сущностью нечто более глубокое, а именно — существенное противоречие» (1, 1; 324).

С точки зрения Маркса, недостаточно констатировать противоречия: следует вскрыть их генезис, понять их как сущность, проследить их развитие — борьбу противоположностей. У Гегеля же противоположности не вступают в настоящую борьбу. «Перед нами, таким образом, — иронически замечает Маркс, — воинственно настроенная компания, участники которой, однако, слишком боятся синяков, чтобы действительно вступить в драку между собой, а оба партнера, готовящиеся к драке, устраиваются так, чтобы удары сыпались на того третьего, который выступит посредником между ними, но этим третьим опять же выступает один из них обоих, так что благодаря чрезмерной осторожности дело не двигается с места» (1, 1; 320).

Маркс делает предметом основательного анализа учение Гегеля об опосредовании противоположностей, которое якобы осуществляется с помощью третьего элемента, в котором противоположности примиряются. Конечно, если сводить реальные противоположности к отношению всеобщего и единичного в структуре умозаключения, то третьим элементом, опосредующим это отношение, окажется особенное. Гегель, собственно, так и поступает в «Философии права», утверждая, например, что сословное представительство «опосредует», нейтрализует противоположность между всеобщим государственным интересом и частными интересами членов гражданского общества. На самом же деле сословное представительство, как уже указывалось выше, не примиряет эти противоположности, а является формой их развития. В этой связи Маркс делает вывод, имеющий выдающееся методологическое значение: «Действительные крайности не могут быть опосредствованы именно потому, что они являются действительными крайностями. Но они и не требуют никакого опосредствования, ибо они противоположны друг другу по своей сущности. Они нe имеют между собой

209

ничего общего, они не тяготеют друг к другу, они не дополняют друг друга. Одна крайность не носит в себе самой стремление к другой крайности, потребность в ней или ее предвосхищение» (1, 1; 321). Конечно, эта формулировка еще несовершенна, поскольку она не указывает, что и взаимоисключающие противоположности могут находиться в отношении взаимозависимости, если они образуют различные стороны одного и того же целого. Маркс, однако, имеет в виду противоположности иного рода, которые, правда не вполне адекватно определяются как истинные и действительные противоположности: «Истинными, действительными крайностями были бы полюс и не-полюс, человеческий и не-человеческий род» (там же). От этих действительно не требующих опосредования крайностей Маркс отличает внутренне присущие сущности явлений противоречия, противоположности. Так, «северный полюс и южный являются одинаково полюсами, их сущность тождественна; точно так же мужской пол и женский образуют один и тот же род, одну сущность — человеческую сущность. Север и юг — противоположные определения одной и той же сущности, различия одной сущности на высшей ступени ее развития. Они представляют собой дифференцированную сущность. Они суть то, что они суть, лишь как различенное определение, и именно как это различенное определение сущности» (там же). Однако и здесь вопреки учению Гегеля опосредование противоположностей осуществляется не благодаря наличию посредника, т. е. третьего, примиряющего их элемента, а через их взаимодействие, взаимопереход, взаимообусловленность. Гегелевскую концепцию опосредования противоположностей подтверждает, как кажется на первый взгляд, распространенное убеждение, что крайности сходятся. Утверждают, например, пишет Маркс, что «всякая крайность есть своя собственная противоположность. Абстрактный спиритуализм есть абстрактный материализм; абстрактный материализм есть абстрактный спиритуализм материи» (там же). Маркс, как это хорошо показывает Н. И. Лапин (см. 26; 194—195), возражает против отождествления действительных противоположностей. Они не равны друг другу. Истина, как и заблуждение, не распределены между ними. Одна крайность, как выражается Маркс, берет верх над другой. Свойство данного явления быть противоположностью чего-либо другого обусловлено его сущностью, вследствие чего то, чему

210

оно противоположно, выступает в качестве противоположности лишь в границах данного отношения. Говоря словами Маркса, «свойство быть крайностью кроется все же лишь в сущности одной из них, в другой же крайность не имеет значения истинной действительности» (1, 1; 322). Так, религия и философия «представляют собой крайние противоположности. В действительности, однако, религия не является истинной противоположностью в отношении философии, ибо философия постигает религию в ее иллюзорной действительности... Действительного дуализма сущности не бывает» (там же).

Значение этих положений Маркса заключается в конкретной, глубоко диалектической постановке проблемы противоположностей, такой постановке, которая принципиально исключает смешение действительных противоположностей, например истины и заблуждения, нищеты и богатства, войны и мира, не отрицая диалектического отношения между ними. Стирание противоположности между «абстрактным спиритуализмом» и «абстрактным материализмом» — наглядная иллюстрация такого софистического искажения диалектики. И Маркс, решительно выступая против жонглирования понятиями, показывает, что в данном отношении действительных крайностей истина на стороне материализма. Абстрактное понятие, поскольку оно есть лишь отвлечение от чего-то другого, лишено самостоятельного значения. «Так, например, дух есть лишь абстракция от материи. Тогда ясно само собой, что это понятие, именно потому, что указанная форма должна составлять его содержание, представляет собой, напротив, свою абстрактную противоположность, тот предмет, от которого его абстрагируют, в его абстракции. В приведенном нами примере реальной сущностью предмета является, стало быть, абстрактный материализм» (7, 1; 322).

Мы видим, что диалектический анализ отношения противоположностей, которое не укладывается в раз навсегда заданную схему, позволяет Марксу сделать в высшей степени важный вывод о несостоятельности спиритуализма, который, абстрагируясь от материи, выдает свою абстракцию за позитивное определение какой-то основополагающей сущности. Маркс доказывает правоту материализма, отвергая как спиритуализм, так и попытки примирения противоположных философских направлений. Что же касается термина «абстрактный материализм»,

211

то он, по-видимому, фиксирует критическое отношение Маркса к предшествующей материалистической философии, сознание необходимости ее диалектического развития. Критика гегелевской диалектики не исчерпывается разъяснением несостоятельности идеалистической интерпретации опосредования как способа разрешения противоречия. Указывая на необоснованность отождествления различий внутри одной и той же сущности «с превращенной в самостоятельную сущность абстракцией», с одной стороны, и действительной противоположностью исключающих друг друга сущностей — с другой, Маркс вскрывает троякое заблуждение гегелевского, т. е. диалектического, наиболее развитого и значительного по своему содержанию, идеализма. Во-первых, оно состоит в том, что «всякая абстракция и односторонность считает себя за истину на том основании, что истиной является лишь крайность, и вследствие этого тот или иной принцип выступает только как абстракция от какого-нибудь другого, вместо того чтобы выступать как целостность в себе самом» (1, 1; 322). Во-вторых, «резкость действительных противоположностей, их превращение в крайности считается чем-то вредным, чему считают нужным по возможности помешать, между тем как это превращение означает не что иное, как их самопознание и в равной мере их пламенное стремление к решающей борьбе» (там же). И наконец, в-третьих, это заблуждение, как было показано выше, заключается в самой попытке «опосредствовать» то, что вследствие специфической природы данного противоречия исключает опосредование.

Критика учения Гегеля о противоречии и его опосредовании составляет центральный пункт Марксова анализа идеалистической диалектики, который является, на наш взгляд, наиболее зрелой (в смысле приближения к диалектическому материализму) частью рукописи.

Формирование материалистических воззрений Маркса на общество закономерно совпадает с переходом от революционного демократизма к научному коммунизму. Главное в этом процессе — отрицание идеалистического понимания государства, сведение государства к его действительной основе, обоснование необходимости революционизировать гражданское общество путем уничтожения господства частной собственности и установления подлинной демократии. А для этого необходимо, чтобы «движение государственного строя, его прогрессивное движение

212

стало принципом государственного строя, следовательно, чтобы принципом государственного строя стал действительный носитель государственного строя — народ» (1, 1;284).

Опровергая утверждения Гегеля о том, что в конституционной монархии государственный интерес совпадает с интересами народа, Маркс разъясняет, что всеобщее дело государства может и должно осуществляться самим народом. Недостаточно замены конституционной монархии республикой, необходимо такое государство, где «сам народ есть это всеобщее дело; здесь речь идет о воле, которая свое действительное наличное бытие в качестве родовой воли имеет лишь в обладающей самосознанием воле народа» (1,1; 292).

Анализ различных исторических форм права приводит Маркса к выводу, что все они прямо или косвенно имели своей основой частную собственность. Римское частное право есть право частной собственности. Феодальное право также покоится на частной собственности. Установление конституционного строя ничего не изменяет в этом отношении, поскольку государство остается «государственным строем частной собственности» (1, 1; 346). Следовательно, конституция государства — конституция частной собственности.

Маркс не ставит еще вопроса о генезисе частной собственности. Но ему чужды утопические представления, будто частная собственность возникает вследствие человеческих заблуждений. Он ясно видит, что борьба между бедными и богатыми, противоречия внутри гражданского общества, противоположность между государством и гражданским обществом имеют своим источником частную собственность.

Следует, впрочем, иметь в виду, что частная собственность, о которой говорит Маркс, еще не рассматривается как исторически определенная форма собственности на средства производства. Нет еще понятия производственных отношений, экономической структуры общества, экономического базиса. Отсюда весьма расширительное понятие частной собственности: «Торговля и промышленность в их разновидностях составляют частную собственность особых корпораций. Придворные чины, судебные функции и т. д. составляют частную собственность особых сословий. Различные провинции составляют частную

213

собственность отдельных князей и т. д. Попечение о делах страны и т. д. есть частная собственность властителя. Дух есть частная собственность духовенства» (1, 1; 346). Многообразие явлений, которые Маркс охватывает понятием частной собственности, тесно связано со средневековыми порядками. Это показывает, что он еще не вполне отделяет социалистическую идею уничтожения частной собственности от демократической идеи упразднения феодальных привилегий.

Один из главных выводов Маркса может быть сформулирован следующим образом: уничтожение господства частной собственности есть вместе с тем и уничтожение той отчужденной от государства сферы общества, которую Гегель называл гражданским обществом. А вместе с гражданским обществом, .принцип которого составляет война всех против всех, рушится и основанное на нем,' противостоящее народу государство. Маркс еще не называет себя ни коммунистом, ни материалистом, но переход на эти качественно новые для него позиции уже определился.

Рукопись «К критике гегелевской философии права» была завершена в Крейцнахе, куда в конце мая 1843 г. Маркс приехал к своей невесте Женни фон Вестфален, где он женился и прожил до начала октября того же года. Здесь Маркс интенсивно изучает многочисленные исторические исследования, а также классические философские и философско-исторические сочинения французских материалистов XVIII в., Монтескье, Руссо, Макиавелли. Сохранилось пять тетрадей Маркса (обычно называемых «Крейцнахскими»), в которых содержатся выписки из этих произведений, составляющие в целом более 250 страниц весьма убористого текста. К сожалению, в этих тетрадях почти нет собственных рассуждений Маркса. Однако сами выдержки из изучаемых сочинений и в особенности составленный Марксом предметный указатель к тетрадям, группирующий выписки по интересующим его проблемам, позволяют судить, что именно привлекало в этот период его внимание, чему он придает наибольшее значение.

Маркс делает обширные выписки из сочинений К. Хайнриха и Э. Шмидта по истории Франции, из двухтомного исследования В. Ваксмута «История Франции в эпоху революции», из книг К. Людвига, К. Ланцицолле, Ф. Шатобриана, также посвященных революционному

214

переходу от феодализма к капитализму во Франции *. Он обстоятельно изучает также историю Германии, Англии, Соединенных Штатов. Его интересуют прежде всего развитие частной собственности, переход от феодальных сословий к классовой структуре буржуазного общества, буржуазные революции, которые утверждают качественно отличный от феодализма капиталистический строй. Интерес Маркса к французской революции 1789 г. был так велик, что он одно время собирался посвятить специальное исследование истории Конвента, т. е. периоду якобинской диктатуры во Франции.

Особый интерес представляют, по нашему мнению, выписки Маркса из «Общественного договора» Ж. Ж. Руссо. Маркс обращает особое внимание на мысли Руссо относительно неотчуждаемости суверенитета народа и различия между общей волей, которой должно руководствоваться государство, и волей всех. При этом Маркс выписывает положение Руссо о том, что различие между той и другой волей относительно **.

В. Г. Мосолов в содержательном исследовании «Изучение К. Марксом всемирной истории в 1843—1844 гг. как один из источников формирования материалистического понимания истории» справедливо указывает, что «изучение всемирной истории, и прежде всего истории французской революции, в 1843—1844 гг. сыграло важную роль в процессе формирования материалистического понимания истории. Оно (вместе с начавшимися в это время экономическими занятиями Маркса) означало важный шаг в выяснении Марксом объективного характера движущих сил истории, в осмыслении вопроса о роли форм собственности в истории, их влиянии на развитие политических учреждений и политику отдельных классов

* С. G. Heinrich. Geschichte von Frankreich, t. 1—2. Leipzig, 1802—1803; Е. A. Schmidt. Geschichte von Frankreich, Bd. I. Hamburg, 1835; W. Wachsmath. Geschichte Frankreichs im Revolutionsal-ter, t. 1—2. Hamburg, 1840; С. Ladwig. Geschichte der letzten funfzig Jahre, 2 Theil. Altona, 1933; К. Lancizolle. Uber Ursachcn, Charakter und Folgen der Julitage. Berlin, 1831; F. Chateaubriand. Ansichten uber Frankreich seit dem Juli 1830. Leipzig, 1831.

** «Часто существует немалое различие между волею всех и общею волею. Эта вторая блюдет только общие интересы; первая — интересы частные и представляет собою лишь сумму изъявлений воли частных лиц. Но отбросьте из этих изъявлений воли взаимно уничтожающиеся крайности; в результате сложения оставшихся расхождений получится общая воля» (3; 475—476).

215

и социальных группировок, в понимании исторического развития и исторической роли классов» (38; 105).

Отдельные части рукописи Маркса «К критике философии права Гегеля» показывают, что изучение всемирной истории, произведений Руссо и других выдающихся мыслителей помогало Марксу не только вскрыть заблуждения Гегеля, но и противопоставить его учению новое понимание общества, государства, общественного развития. В статьях Маркса в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher», которые мы рассмотрим ниже, дается уже теоретическое подытоживание истории нового времени, подытоживание, из которого непосредственно следуют диалектико-материалистические и коммунистические выводы.

2