Карл Роджерс. К науке о личности

Я разделяю мнение Маслоу и некоторых других о том, что в американской психологии существуют три больших направления исследований. Они похожи на три океанских течения, текущих рядом, иногда перемешивающихся, неясно очерченных, но остающихся все

Вполне отличимыми друг от друга. Подобно обломкам, которые можно найти на поверхности любого из океан­ских течений, определенные слова и выражения связа­ны с каждым из наших направлений, хотя и не опреде­ляют их. С первым направлением связаны такие поня­тия, как «бихевиоризм», «объективный», «эксперимен­тальный», «безличный», «логико-позитивистский», «опе­рациональный», «лаборатория». Ко второму течению относятся термины «фрейдистский», «неофрейдист­ский», «психоаналитический», «психология бессозна­тельного», «инстинктивный», «эго-психология», «ид-психология», «динамическая психология». Понятия «феноменологический», «экзистенциальный», «Я-теория», «са­моактуализация», «гуманистическая психология», «су­ществование и становление», «психология внутреннего опыта» связаны с третьим направлением.

В настоящей работе я хочу ответить на вопрос: ка­ково значение третьего — феноменологического, экзи­стенциального, связанного с «Я-теорией» — направления для психологической теории и практики? Для от­вета на данный вопрос мы, конечно, будем для сравне­ния обращаться к каждому из названных направлений, но основное внимание будет уделено третьему.

В начале своего повествования я хочу предупре­дить, что высказываю свое личное мнение, зависящее от моего опыта. Я не стараюсь говорить от имени всей психологии. И хотя считаю себя представителем треть­его направления, я также не выступаю от его имени. Это течение слишком разнообразно, его границы очень неясно очерчены, поэтому трудно раскрыть его в пол­ной мере. Как представитель данной ветви психологии, я попытаюсь со своей точки зрения раскрыть ее значе­ние для современной психологической науки. К каким берегам, островам, глубинам несет нас это непреодоли­мое течение? Что значит для психологии как науки тот факт, что это течение вошло в сферу компетенции пси­хологов?

ТРИ ПУТИ ПОЛУЧЕНИЯ ЗНАНИЙ

Чтобы создать основу для того, о чем я хочу сказать, необходимо сделать некоторые пояснения относительно 'Процесса «познания». Все познание, по существу, сводится к процессу выдвижения гипотез, которые мы проверяем различными способами. Эти гипотезы могут считаться доказанными, а могут быть очень спорными и даже очень спорными. Они могут быть любого содер­жания: от «2 плюс 2 будет 4» до «я влюбился», от «она ненавидит мать» до «у меня рост 6 футов (183 см)», от «он человек, не заслуживающий доверия» до «е-mс²». Иногда мы пытаемся представить такие гипотезы, которые я привел в качестве примеров познания, как объективные и субъективные знания. Но, возможно, такое деление не приносит пользы, так как любую со­ставляющую познания приходится выражать в терми­нах «субъективного» и «феноменологического». Я счи­таю, что правильнее говорить о трех путях получения знаний, отличающихся в основном способом, которым мы проверяем наши гипотезы. Разрешите мне раскрыть эти три способа" познания, хотя должен подчеркнуть, что существуют также и другие взгляды на процесс познания. Мне кажется, что триединый подход к проб­леме познания, о котором я собираюсь рассказать, хо­рошо отражает специфику 'психологии и других наук о поведении¹³.

СУБЪЕКТИВНОЕ ПОЗНАНИЕ

Я могу «знать», что я люблю или ненавижу, ощущаю, воспринимаю, понимаю, обратись к моей индивидуаль­ной внутренней «системе координат». Я могу верить или не верить, получать удовольствие или не получать его, быть заинтересованным или нет. Подобные гипо­тезы мы часто проверяем на оснований собственного прежнего опыта. Таким образом, я могу проверить свою гипотезу, спрашивая себя: «Действительно ли я ненавижу его?» Если я обращусь к моему опыту, то пойму, что испытываю к этому человеку в большей мере чувство зависти, чем ненависти. Я могу узнать: «люблю ли я ее?», обратись к моим внутренним чув­ствам, которые помогут ответить на данный вопрос. Или возьмем другой пример. Психолог приглашает меня войти в темную комнату, где хорошо видно ма­ленькое световое пятно. Меня спрашивают, движется ли оно или стоит на месте. Я обращусь к моему опыту, связанному с подобной ситуацией, и отвечу, что пятно движется. (Хотя объективно оно остается на месте.) Таким образом, я формирую внутреннюю гипотезу, опираясь на мой личный опыт.

Разрешите мне обратиться к другим примерам. Я пробую неизвестную мне рыбу. Нравится ли она мне? Обратись к моему опыту, я могу понять и опи­сать неясные ощущения и сделать вывод: «Мне нра­вится приятный вкус рыбы, но не ее консистенция». Или совершенно иная ситуация: после изучения боль­шого количества фактов я спрашиваю себя: «Что об­щего, единого я нахожу во всех этих различных и не­соответствующих друг другу событиях?» Снова я об­ращаюсь к моему опыту, пытаясь определить сущность того, что вызывает во мне это чувство общности.

Я надеюсь, что эти частные примеры могут дать не­которое представление о способе, которым пользуется человек для проверки формулируемых им внутренних гипотез. В эти гипотезы вносятся поправки путем бо­лее тонкой их дифференциации, они становятся более точными и соответствующими действительности. Каж­дый, кто участвовал в психотерапевтических сеансах, знает по своему опыту эти процессы конкретизации или распада прежде принятых внутренних гипотез. В каче­стве примера из области психотерапии можно рассмот­реть процесс отыскания клиентом нужного слова, точ­но передающего его ощущения, чувства его восприя­тия. Наступает чувство облегчения, когда он находит термин, соответствующий его -опыту, обеспечивающий более точное, дифференцированное обозначение неясно­го ранее знания, что дает ему возможность прийти во внутреннее равновесие с самим собой.

Человек, взявшийся за новую сложную работу или стоящий перед трудными проблемами в каком-либо исследовании, также испытывает нечто подобное. Сна­чала его «знание» проблемы глобально, неточно, не­ дифференцированно. Потом он начинает воспринимать общую структуру — то, что некоторые события, или факты, появляются вместе, а другие события, или фак­ты, сосредоточенные на поверхности, в действительно­сти не являются важными. Он интенсивно работает над проверкой этих внутренних гипотез, продвигаясь впе­ред, когда чувствует, что структура вырисовывается четче, и меняя направление, когда ощущение общей структуры .исчезает.

Полани прекрасно описал феномен сильного влия­ния на ученого его внутреннего ощущения значения общей схемы паттерна.

Таким образом, один из важных путей познания идет через формирование внутренних гипотез, которые мы проверяем, обращаясь к внутреннему опыту, возни­кающему при нашем взаимодействии с внутренними или внешними явлениями. Этот тип познания является основным для повседневной жизни. Надо заметить, что, хотя внешние влияния могут принимать некоторое уча­стие в формировании внутренних гипотез такого типа, проверка этих гипотез опирается отнюдь не на внеш­ние ситуации.

На основе нашего внутреннего опыта мы проверяем, уточняем, дифференцируем предполагаемые гипотезы, формирующиеся из неясно выраженных ощущений.

На сегодняшний день этому типу познания уде­ляется мало внимания, ибо он считается небезошибоч­ным, не ведущим к широко признанным знаниям. Но, с моей точки зрения, это основной путь познания, это глубокое -организменное чувствование, на базе которо­го мы формируем и уточняем наши сознательные пред­ставления и концепции.

Я хотел бы высказать мнение, что даже самая точ­ная наука основана на этом виде познания. Без этих творческих внутренних гипотез весь механизм провер­ки внешнего исполнения был бы бесплодным. Вот что сказал Эйнштейн по поводу своих исследований, по­священных принципу относительности: «Чувство на­правленности, устремленности к чему-то конкретному было все те годы. Конечно, трудно передать словами это чувство, но оно было реальностью и сильно отличалось от более поздних соображений по поводу логи­ческой формы решения этой проблемы».

Этот аспект науки, связанный с творческими внут­ренними гипотезами, которые проверяются и перепро­веряются на их соответствие чьему-либо опыту и кото­рые потом могут выступать как формальные гипотезы, готовые к операциональной объективной проверке, был забыт в американской психологии. Особенно эта область игнорировалась в Америке, где считалось крайне неприличным признавать, что психологи что-то чув­ствуют, предчувствуют или с большим увлечением ра­ботают над темными, неопределенными проблемами.

Интересно, что именно представителю последова­тельного бихевиоризма (Скиннеру — Сост.) мы благо­дарны за то, что он в своих творческих изысканиях раскрывает сущность этой важной субъективной фазы познания. Отчеты о его исследованиях буквально усея­ны такими выражениями: «Это, конечно, было то, что я искал», «Я был обеспокоен», «Я могу легко вспом­нить волнения...», «Конечно, я работал, основываясь на предположении...». Эти фразы доказывают чрезвы­чайно важное положение о том, что наука всегда на­чинается с выдвижения внутренних субъективных ги­потез, высоко ценимых исследователем, потому что они вычленяют из его опыта чувство общего.

Между прочим, надо отметить, что, пытаясь прове­рить эти внутренние гипотезы, сверяя их с другими, или с внешней сферой, мы обращаемся к «объективно­му» способу познания. Если я спрошу вас: «Влюбился ли я?» или «Движется ли свет?», то я прибегну к межсубъективному контролю, что является составной частью другого пути познания.

ОБЪЕКТИВНОЕ ПОЗНАНИЕ

Давайте теперь обратимся к этому пути познания, ко­торое рассматривается как объективное. В познании этого типа гипотезы формируются на основе внешней системы связей и проверяются с помощью как/внешне наблюдаемых операций, так и-" эмпатических заключе­ний, выражающих мнение сплоченной референтной группы, чаще всего группы коллег. Таким образом, если физик заявляет, что он «знает», как выражается формулой скорость свободнопадающего тела: V = 32t (где V — скорость в футах в секунду, t — время в се­кундах), то это значит, что разные уважаемые ученые использовали сходные методы исследования этой про­блемы и получили похожие данные; в результате все эти ученые приходят к сходным субъективным выво­дам, которые выражаются в формуле, одинаково при­нимаемой всеми.

Физик считает, что мнение его и других ученых сходно, поэтому с успехом может общаться с ними и понимать их системы внутренних ориентации. Данный психологический процесс — база для всего логического позитивизма, операционализма, являющаяся обширной областью действия науки, как мы себе это представ­ляем. Достижения в этой области самые впечат­ляющие.

Существует несколько характеристик этого подхода, который еще недостаточно понят. Так как это направ­ление связано только с наблюдаемыми объектами, то элементы любой проблемы, изучаемой при таком под­ходе, должны рассматриваться только в качестве объ­ективно наблюдаемых явлений.

Так, если я хочу проверить на себе действие жаро­понижающего лекарства, то я. в таком случае высту­паю как объект. Повышение температуры, последую­щий приступ являются объективно наблюдаемыми при­знаками, которые могут быть частью этого объектив­ного познания, так как их могут наблюдать многие, и мои наблюдения могут быть проверены. Объективность всегда связана только с объектами, не важно, будут ли они одушевленными или неодушевленными. Этот путь познания переводит все изучаемое в категорию объекта, или, что то же самое, все воспринимает толь­ко в качестве объекта.

Существует другая характеристика этого подхода, связанная с выяснением направленности эмпатии по­знающего. В первом виде познания — субъективном познании— познающий, если можно так выразиться, на­правляет свою способность к эмпатии на себя, пытаясь более глубоко осознать неясные значения своего опы­та и сделать их более понятными. При объективном познании эмпатическое понимание направлено исключительно на референтную группу. Может быть, пример поможет понять это.

Предположим, что психолог хочет включить в свой эксперимент некое событие, которое должно послужить стимулом для экспериментального животного. Какой взять стимул? Чтобы стимул считали объективным, мне кажется, должно быть два возможных подходящих критерия. В одном случае событие в качестве стимула принимается многими психологами-коллегами и поэто­му может считаться объективным. Если же ученый хочет быть более точным, чем другие исследователи, быть на высоте, то он должен тщательно изучать последую­щее поведение животного, предпринимая поиск ответа животного на это влияние, а чтобы потом это событие было признано другими учеными в качестве стимула, экспериментатор должен хорошо понимать внутренние ориентации своих коллег. Теперь должно быть ясно, что стимул рассматривается не как простое объектив­ное событие, а как понятое, субъективно принятое мно­гими квалифицированными специалистами явление. Все сказанное касается и таких феноменов, как «от­вет» и «подкрепление».

Понятно, что выбор референтной группы — чрезвы­чайно важный шаг по пути такого вида познания. Полани выделил сложную сеть частично перекрываю­щихся оценок, с помощью которых ученый более или менее осознанно выбирает предпочтительную группу, члены которой считают друг друга хорошими специа­листами и чьи взаимоотношения, взаимопонимание вы­ступают в качестве механизма межсубъективной про­верки (интерсубъективной верификации).

Важность проверки мнений в группе лучше всего показать на примере малых референтных групп. В лю­бой закрытой системе единство мнений между субъек­тами можно достигнуть, введя в группу только тех, кто согласен с самого начала с. сериями наблюдений или положений без всяких сомнений. По мнению большин­ства из нас, знания, получаемые в таких группах, ско­рее псевдообъективны, чем объективны. В общем, чем больше людей входит в одну референтную группу, тем больше можно сделать выводов, опираясь на объектив­ный путь познания.

Можно обратить внимание и на другой момент в этом объективном пути познания. Несмотря на боль­шое значение этого типа познания для технологических открытий, нельзя забывать, что он не обязательно гла­венствует над первым, субъективным видом познания, в решающих случаях субъективное познание так же важно, как и объективное. Например, факт существо­вания экстрасенсорного восприятия имеет такое же или большее значение, как и существование многих принципов, принимаемых психологами. Но все же, за некоторым исключением, почти все психологи отвергают его существование. Не легко отвергать методы, которые были использованы при изучении ЭСВ (экс­трасенсорного восприятия), ибо они ничем не отлича­лись от методов, используемых в любой другой обла­сти психологии. Но психолог идет на поводу у своего субъективного знания. Существование экстрасенсорно­го восприятия не . соответствует его представлениям о результатах экспериментов, открывших это- явление, его субъективному опыту. Поэтому он отвергает этот фе­номен.

Существует много подобных примеров неприятия нового в истории науки. Иногда интуитивное знание ученых бывает более верным, чем надежные, судя по всему, выводы, вытекающие из исследования.

Бывало так, что ученые не принимали новое откры­тие, потому что оно было получено интуитивно, но все же впоследствии оно было доказано объективными методами, как это случилось с исследованиями и от­крытиями Пастера и ван Гофа. Полани дает замеча­тельное описание некоторых из этих дискуссий. Дело в том, что ни новое научное; изыскание, ни большая муд­рость ученых еще не гарантируют безошибочность до­знания. Эти случаи ненадежных утверждений выделе­ны для того, чтобы показать нередкую ошибочность широко распространенного мнения об объективном знании как «внешнем», прочном, надежном. Как раз наоборот, оно является именно человеческим изобрете­нием — изобретением большого значения, содержащим один из путей преодоления ограниченности человече­ского познания', но оно в то же время является небез­ошибочным, именно человеческим путем познания, за­висящим в основном от интуитивно, но вербально вы­раженного выбора человеком гипотез, адекватных опе­раций для их проверки, от правильного выбора рефе­рентной группы и эмпатического понимания опыта этой референтной группы, представители которой в ре­альности (или чаще всего в представлении) применяют те же методы изучения явлений, что и экспериментатор.

МЕЖЛИЧНОСТНОЕ ПОЗНАНИЕ, ИЛИ ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ

Где-то между этими двумя видами познания, о кото­рых я рассказал, логически вписывается третье на­правление, связанное в основном с познанием человека и высших организмов, которое за неимением лучшего термина я называю «межличностным познанием». При этом типе познания я «познаю», что вы испытываете обиду на мое замечание, или презираете себя, или сильно стремитесь достигнуть «вершины благополучия», или обеспокоены возможностью термоядерной войны. Эти и подобные им знания являются гипотезами. Но способ проверки гипотез в данном случае требует опре­деленного мастерства, и эмфатическое понимание за­ключается в проникновении в чужой мир, умении реле­вантно войти в феноменологическое поле другого чело­века, внутрь его личного мира значений и увидеть, правильно ли мое понимание.

Я могу просто спросить вас, верна ли моя гипотеза, но часто этот метод проникновения во внутренний мир человека неадекватен. Я могу изучать ваши жесты, слова, модуляции голоса и отсюда делать выводы о вашем внутреннем мире. Также я .могу —и в этом за­ключена суть моего метода — создать на психотерапев­тическом сеансе атмосферу, которая тонко и щадяще позволила бы раскрыть вашу внутреннюю систему ори­ентации. В течение сеанса вы начинаете понимать, что можете переносить на меня ваши нереализованные же­лания, отвращение к себе, вашу систему убеждений или любой другой аспект вашего мира личных значе­ний. В психотерапии этот путь познания мы находим самым плодотворным. Относясь с эмпатией к клиенту, сверяя свои гипотезы с его внутренним миром, мы по­лучаем знания, которые приводят к формулировке пси­хологических принципов личностных изменений.

Таким образом, на этом межличностном, или фено­менологическом, пути -познания эмпатия направлена на другого человека. Наши гипотезы можно проверить, обратясь к возможно более точно представленному внутреннему опыту данного человека.

Получаемое знание о человеке глубоко индивиду­ально, но такие знания могут быть обобщены и прове­рены тем же способом, который был описан выше.

Этот метод обеспечивает нас научным средством познания скрытых событий, совершающихся внутри индивида.

Может показаться удивительным, но я не считаю, что этот путь познания ограничивается знаниями о других людях. Я полагаю, что этот путь познания огра­ничен только нашей способностью к эмпатии и сте­пенью постижения внутреннего опыта организма. Клас­сические исследования Кречевского и других показы­вают, что можно проверять гипотезы, опираясь на вну­треннюю систему отношений даже крысы. Без сомне­ния, таких исследований должно быть больше. Несмо­тря на это, данный тип познания имеет наибольшее значение для нашего знания о человеке.

Каков критерий для этого типа познания?

Когда я прав в своем ощущении, что я «знаю» что-то в таком межличностном смысле? Я полагаю, что критерий такого познания двойной: первый представ­ляет собой подтвержденную самим индивидом гипотезу о его внутренней системе ориентации, второй — выводы о его внутреннем опыте, полученные объективными на­дежными методами. Например, я чувствую, что у вас сегодня 'Плохое настроение. Если я скажу: «Вы так вы­глядите сегодня, как будто вас окружает удивительно мрачный мир», и вы словом или кивком выразите свое согласие, то таким образом я проверю свою гипотезу о вашем плохом настроении и найду, что она подтвер­дилась. Другой метод проверки гипотезы был бы та­ким: если я отнесусь с эмпатией к вашим неприятным ощущениям, и к тому же в течение утра три других человека придут ко мне, не сговариваясь друг с дру­гом, сообщить о вашей печали, вашей депрессии или о чем-либо" подобном, как им кажется, то тогда вероят­ность правильного вывода о вашем внутреннем со­стоянии возрастет. В некоторых случаях, как показали эксперименты с животными, обращение к проблемам феноменологического поля поддерживается учеными, потому что оно является наиболее достоверным и ра­циональным способом объяснения поведения.

СООТНОШЕНИЕ ПУТЕЙ ПОЗНАНИЯ

Таким образом, существуют три пути, с помощью кото­рых мы приобретаем новые знания, формулируем но­вые или отбрасываем старые гипотезы,, постоянно воз­никающие как в повседневной жизни, так и в психо­логической науке. Мне хотелось бы высказать мнение, что развитая психологическая наука использует каж­дый из этих трех путей познания, и только благодаря их адекватному и удачному сочетанию может возник­нуть действительно научный подход к поведению.

Здесь я сделаю небольшое отступление и покажу по аналогии, что психологически зрелая личность, подобно развитой науке, использует же три типа по­знания в обобщенном виде. Зрелая личность пола­гается на свой опыт, внутренние значения и гипотезы, которые она формирует. Она формирует и проверяет чрезвычайно важные дли себя гипотезы, связанные с проблемами своего существования, с общением со зна­чимыми для нее людьми. Она осознает, что все гипо­тезы, поставленные перед самой суровой проверкой — проверкой жизнью, и она сама, как перспективный уче­ный, остается открытой и восприимчивой к опыту, функция которого — подтверждать или отрицать экспе­риментально созданные гипотезы. Таким образом, пси­хически здоровой личности доступны тонкая дифферен­циация значений в ее внутреннем опыте, проверяющем и улучшающем ее гипотезы, понимание немалых воз­можностей формирования гипотез другой личностью и их проверки, коррекция своих гипотез в реальных дей­ствиях в реальном мире.

Но это отступление, и мне хотелось бы вернуться и показать некоторые ограничения, которые стоят пе­ред этими тремя способами познания.

Я полагаю, что мне удалось доказать невозмож­ность существования безошибочных методов познания, беспрепятственных путей для развития научных тео­рий. Как заметил Полани: «Любой способ получения знаний рискован». Какие бы приближения к правде мы не получили в науках о поведении, они не приведут автоматически к полному познанию этой проблемы при следовании лишь одним путем.

Я считаю, что ближайшая история показывает всю ошибочность тех наших действий, когда мы пытаемся использовать только один из этих трех видов позна­ния, изолированно от других. Например, представитель бихевиоризма часто рассматривает себя как ученого, использующего только объективный путь познания, и к другим направлениям относится презрительно или по крайней мере как к полностью ненужным для разви­тия науки, с одной стороны, с другой — некоторые со­временные экзистенциалисты смело отрицают объек­тивный путь познания полностью основывая свое уче­ние на субъективном и феноменологическом познании.

Другой тип ошибок возникает, когда мы смешиваем или отождествляем эти совершенно разные типы по­знания. Крайне важно до конца; понимать, какой из этих типов познания применяется в данном исследова­нии, именно в данном процессе. Когда мы не знаем, какой тип знаний применить или пытаемся уравнять знания, полученные этими тремя способами, то возни­кают серьезные проблемы. Подобная ошибка часто встречается во многих психоаналитических работах.

Новое, третье направление в психологии представ­ляется перспективным, так как оно с уверенностью и ясностью показывает пути использования всех трех подходов к познанию для продвижения вперед, обога­щения и углубления нашей науки. Представители это­го направления не боятся использовать свои объектив­ные мнения, свой профессиональный опыт в качестве постоянной базы для выдвижения научных гипотез. Они строят их, пользуясь методом межличностного до­знания как самым лучшим способом получения знаний о природе и человеческой сущности, — знаний, каких не может дать ни одно направление, связанное только с изучением внешних явлений. Возможно, это один из значительных шагов вперед ученых этого направления. Они также признают большую важность объективного пути познания в соответствующих областях и рассмат­ривают его как этап, следующий за этапом построения гипотез при научных разработках проблем. Таким об­разом, я полагаю, что такой подход в психологии бу­дет весьма эффективным, и мне хотелось бы попы­таться раскрыть это в дальнейшем повествовании.

СЛЕДСТВИЯ. ЗНАЧЕНИЕ ТРЕТЬЕГО НАПРАВЛЕНИЯ

Более содержательная наука. Одним из основных след­ствий существования и развития этого феноменологиче­ского, экзистенциального направления является то, что психология станет более содержательной и глубокой наукой. Без сомнения, есть отдельные представители этого направления, которые вынашивают надежду, что их новые взгляды на психологию вытеснят бихевио­ристское мировоззрение, но, на мой взгляд, это глубоко нежелательно и мало вероятно. Я полагаю, что психо­логия сохранит большие достижения и оценит большой вклад бихевиористского учения в науку, но мы пойдем дальше бихевиоризма. Психология сможет теперь охва­тить более широкий круг проблем, «е ограничиваясь изучением только поведения, а исследовать личность и направленность наблюдающего, личность и направлен­ность наблюдаемого. Психологи должны осознать, как пришлось это сделать физикам: «мы, являясь предста­вителями человечества, неизбежно должны видеть все­ленную из центра, лежащего внутри нас, и говорить о ней в терминах языка, созданного в результате челове­ческого общения. Любая попытка очистить наше пред­ставление о мире от всего субъективного, сугубо чело­веческого должна привести к абсурду» (Полани). Так­же абсурдно считать, что новое направление спасет науку о человеке.

Мы допустили разделение мира психологической науки на сферы исследований бихевиористов, изучение образования звуков; знаков и тому подобное, а это от­рицательный момент в науке.

Пытаясь быть ультранаучной, психология старалась идти по столам физики Ньютона. Оппенгеймер так вы­разил свое мнение по этому поводу: «Самым худшим из всех возможных недоразумений следовало бы на­звать то, что психология находилась под влиянием мо­дели физики, которая была уже не нужна, которая уже достаточно устарела». Я думаю, эта фраза подтверж­дает то положение, что логико-позитивистский бихевио­ризм завел нас в тупик.

Так как я знаком с историей и философией науки, думается, что нет альтернативы мнению, согласно ко­торому наука в любой области продвигается вперед благодаря открытию новых перспектив, созданию новых теорий, использованию новых методов, без обращения к вопросу, соответствуют ли они существующей тради­ции в науке. Хотя очевидно, что новизна метода, или теории, или перспективы еще не гарантирует своей большой ценности, тем не менее верно, что наука долж­на твердо выступать против всего ограничивающего ее сферу компетенции или необоснованно суживающего ее методы или перспективы для получения здания.

Высоко оценивая достижения бихевиоризма, я ду­маю, что со временем будет ясна ограниченность неко­торых положений этого направления. Ограничивать се­бя до л ем внешне наблюдаемых явлений, исключить це­лую сферу внутренних смыслов, целей, внутреннего опы­та из исследований, по моему мнению, означает закрыть глаза на важные области, которые предстают перед .нами, когда мы изучаем мир людей. Более того, мне­ния, которых, как мне кажется, придерживаются многие бихевиористы, что наука безлична, что действительны только те знания, которые можно реально наблюдать, что наука каким-то образом продвигается вперед без участия личности ученого, являются полностью невер­ными.

Наоборот, направление, о котором я говорю, пыта­ется охватить большинство .проблем психологической .реальности. Не ограничивая, не сдерживая себя в рам­ках традиционных исследований, оно раскроет для на­учного изучения новую, неизведанную область челове­ческого опыта. Оно будет заниматься проблемами, внут­ренних личностных значений, их закономерных и пос­тоянных взаимосвязей. В области внутренних значений это направление может проводить исследование тех процессов, которые бессмысленны для бихевиористов, — целей, ценностей, выборов, самовосприятия, восприятия других, личностных конструктов — с помощью которых мы организуем наш мир, обязанности, которые мы при­нимаем или отвергаем, т.е. исследование всего фено­менального мира индивида, начиненного смыслами. Ни один из этих феноменов не существует как научная реальность для последовательного бихевиориста. Тем не менее, достаточно ясно, что эти явления существенно влияют на человеческое поведение.

Как и представители бихевиоризма, я осознаю, что изучение этих областей, которые всегда считались царством субъективности, могло 6ы завести в болото спе­куляций и интроспекционизма. Но у меня есть уверен­ность, что это совсем не обязательно случится, и я на­деюсь, что смогу показать это. Если бы' это 'Направле­ние привело только к псевдонауке, что, к сожалению, случилось с положениями Фрейда, то это было бы тра­гично. Но существуют факты, придающие уверенность в том, что этого не случится.

Позвольте мне заострить внимание на той проблеме, о которой я говорил. Мы более не нуждаемся в замкну­той, ограниченной психологической науке. Феноменоло­гический, экзистенциальный подход, связанный с «Я-теорией», означает, что мы можем со свежими си­лами направить наши опыт и знания теории и эмпири­ческие исследования на изучение всех важных проблем психологии. Мы можем использовать все существующие пути познания, а не только определенные предначертан­ные пути. Можем использовать все творческие возмож­ности мышления психолога, а не только ограниченный и традиционный тип мышления. Я полагаю, что в пси­хологии произойдет новый творческий подъем, как произошло это уже в других науках, где старые устои и границы были ликвидированы. Ни один метод, ни одна перспектива не существуют вне каких-либо границ. Но, несмотря на это, ученые могут свободно и творчески ра­ботать в сфере психологии над проблемами взаимосвя­зей значимых для человека переменных величин.

НОВЫЕ КЛАССЫ ИССЛЕДУЕМЫХ ПЕРЕМЕННЫХ

Я указал на огромную сферу действия, которую предос­тавляет для психологической науки это новое направ­ление. Одним из следствий этого расширения компетенции является то, что появляются целые новые области исследуемых проблем, измеряемых переменных. Мне 'хотелось бы сказать несколько слов о работах, которые, по-моему, возвещают о будущем этого направления. В каждом из примеров мы обнаружим, что используе­мые измерения имеют много качеств, ценных для пред­ставителей бихевиоризма. Они являются, без сомнения, объективными измерениями, результаты которых могут быть легко повторно получены. Однако философские допущения бихевиористов в этих исследованиях не ис­пользуются. В них измеряют переменные величины, ко­торые могут возникнуть только в результате глубокого •проникновения в феноменологический мир индивида, представления о связи с человеком как о процессе оценки и выбора, существования и становления.

а) Значение. Укажем на некоторые проблемы, свя­занные со значением. Мы можем исследовать законо­мерность, выражающуюся в том, что с изменением структуры значений феноменологического мира меня­ется и наше поведение.

Мы можем также исследовать взаимосвязь изменен­ного значения понятия с различными внешними типами поведения, или, обращаясь к другому, возможно более обоснованному использованию метода семантического дифференциала, можем определить, имеет ли семанти­ческое пространство, по существу, сходные корни в раз­личных культурах, представители которых говорят на разных языках. Мы можем узнать, есть ли у различных культур, несмотря на их непохожесть, существенная общность в способе восприятия значений. В данных ис­следованиях мы видим впечатляющий пример изучения функциональных взаимосвязей путем использования операциональных методов, применяемых к проблемам внутренних феноменологических значений, существую­щих в личном мире каждого индивида, при правильном раскрытии взаимосвязи между этими значениями. О ка­кой более непостижимой проблеме можно мечтать, чем проблема измерения образного пространства, существу­ющего между двумя или более значениями в личном опыте, и путей изменения этих пространственных свя­зей во времени. И тем не менее эта важная экзистен­циальная область изучается объективными методами, давая результаты, которые могут быть воспроизведены любым квалифицированным ученым.

б) Переменные «Я» и «отношения с другими». Я хо­чу перейти к другому примеру, вернее, к Труппе приме­ров одного рода. Объектом огромной важности в луч­ном мире каждого индивида является его «Я». Много лет назад я понял всю важность этой проблемы в пси­хотерапии, несмотря на имевшееся в научном мире пре­дубеждение против всего неопределенного, ненаблюдае­мого, зараженного интроспекционизмом. Клиенты упор­но выражали свои чувства в таких терминах: «Я чувствую, что я — не я», «Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал мое реальное я», «Хорошо бы пойти домой и быть там самим собой», «Я думаю, если мне очистить себя от всего поверхностного, то под этим появится твердое, реальное Я». Постепенно я стал осознавать, что измене­ния клиента в процессе терапии тесно связаны с проблемой «Я», — а если это не так, то как же эта проб­лема смогла стать частью психологической науки?

Я могу хорошо вспомнить волнение, которое я испы­тал, когда один из выпускников университета рассказал мне о Q-технике, придуманной В. Стефенсоном, и о возможностях, которые дает этот метод для измерения индивидуального представления о себе или восприятия себя. С тех пор идет развитие методов исследования «Я». Любой может обнаружить адекватное объективное представление о себе как о юноше или девушке: «Я», каким я вижу себя сейчас, «Я», каким я хотел бы быть, «Я», каким мама воспринимает меня и т. д. Эти методы дают нам средство, часто неадекватно понимаемое и, без сомнения, иногда неправильно применяемое, но тем не менее средство для объективного представления одного из наиболее важных аспектов внутреннего мира человека. Вместо измерения всех видов моторного по­ведения мы можем прямо выйти на то, что часто назы­вают динамической сущностью личности, т. е. на «Я», имеющее самое значительное влияние на поведение. Индексы, получаемые в результате этих измерений, также как корреляции между воспринимаемым «Я» и оцененным «Я», доказали свою достоверность при изме­рении плохой приспособленности и свое первенство в измерении изменений при .психотерапии. Самым важным является то, что возможность дать объективное пред­ставление об этом важном феноменологическом явлении открыла путь для эмпирического исследования некото­рых аспектов теории «Я». На степень признания проб­лемы «Я» в качестве объекта изучения психологии ука­зал Хебб в своем приветствии Американской психоло­гической ассоциации: «Я» — не тайна и не мистика, а сложный умственный процесс... Он не менее доступен для изучения в лаборатории, чем в клинике».

Тесно связанными с изучением «Я» являются проб­лемы самоуважения, степени схожести между «тем («Я»), какой «Я» есть, и тем «Я», каким бы хотел быть». Скляйн в остроумной и заставляющей поразмышлять статье сравнивает несколько способов изме­рения этой сложной феноменологической переменной. Помимо других интересных положений он придумал свой физический способ измерения этого явления, совершенно абстрактный по своей природе. Для 'измере­ния нужны две плексигласовые дорожки, которые мо­гут пристраиваться друг к другу концами, или перек­рываться в различной степени, или только -наклады­ваться одна на другую. Индивида просят одну из до­рожек представить в качестве себя, какой он есть, дру­гую — в качестве себя, каким бы он хотел быть, и раз­местить их в соответствии с этими представлениями о себе. Скляйн показывает, что это до конца абстрактное, невербальное, связанное с двигательными реакциями измерение, которое обеспечивается положением доро­жек, более адекватно отражает индивидуальное вос­приятие личности взаимосвязи с «Я»-идеальным, чем субъективные качества структурированного метода Q (Q-sort). Этот пример доказывает, что когда мы начи­наем заниматься проблемой измерения феноменологи­ческих конструктов, то мы можем найти всевозможные остроумные методы. Конечно, найдется человек, кто мог бы a priori считать невозможным создание метода, с помощью которого можно было бы абстрактно измерять субъективные самооценки различных людей, принимая во внимание, что у каждого человека оценочное чувство основано на индивидуальном, присущем только ему со­отношении элементов, где даже простые составляющие по-разному значимы для каждой отдельной личности. Подобные выводы об уникальности каждого индивида вытекают из результатов более простого эксперимента Скляйн.

в) Переменные, возникающие в результате психо­терапевтической интеракции. Мне хотелось бы указать на то, что исследование, основанное на феноменологи­ческом подходе, требует от нас более направленного измерения значимых переменных. Приведем в качестве примера эксперимент из области психотерапии, в кото­ром оценка степени вхождения клиента во взаимосвязь с терапевтом, другими словами, степень вербализации клиентом этой связи, те сочеталась с последующими из­мерениями. Но когда шкала измерений была передела­на и в нее были введены показатели, отражающие спе­цифический феноменологический опыт человека, то клиент проявлял больше интереса к эксперименту и ре­зультаты были иными.

Эти эксперименты показали ту степень взаимосвязи между клиентом и психотерапевтом, которая являлась источником нового опыта для клиента, что хорошо вы­ражалось в его заявлении: «Я никогда не мог заста­вить себя ранее испытывать такую зависимость, как сейчас». Такие оценки определенно ассоциировались с исходными измерениями.

Мне хотелось бы обратиться и к другим примерам из области психотерапии. Попытки изучить и смодели­ровать поведение терапевта в прошлом не были успеш­ны. Недавно появились более обнадеживающие ре­зультаты. На основе естественных клинических наблю­дений было выдвинуто предположение, согласно кото­рому степень ясного чувственного -эмпатического пони­мания, идущего от терапевта или общения с клиентом, может как-то повлиять на изменения личности клиента. Работая над этой чисто экзистенциальной, феномено­логической проблемой, три различных исследователя Баррет, Леннард, Холкайдс придумали свои способы измерения этой эмпатической способности терапевта по­нимать клиента и применили их к разным группам те­рапевтов, работающих с определенным контингентом клиентов. Во всех трех случаях была найдена тесная связь между степенью эмпатии терапевта и степенью личностных изменений клиента, возникающих в результате такой эмпатии.

Новые, хорошо продуманные исследования провели терапевты, работая с группой людей, страдающих шизо­френией. В этих исследованиях средняя оценка эмпатии терапевта, которая ставилась сторонними наблюдателя­ми на основе записанных на пленку интервью, коррели­ровала с независимым от этих интервью измерением степени и направленности личностных изменений клиен­тов в результате психотерапии. Таким образом, эти ис­следования доказывают важность и закономерность взаимосвязи между двумя внутренними переменными (эмпатией терапевта и личностными изменениями кли­ента), являющимися, по существу, феноменологически­ми по своей природе.

В этих же исследованиях изучались субъективные чувства, отношения терапевта к клиенту. Были оценены степень его безусловного положительного отношения к клиенту, уровень проявления бескорыстной теплоты и любви к нему. Измерения этих не совсем, ясных фено­менологических качеств терапевта также значимо кор­релируют с независимо измеренными личностными изменениями под влиянием психотерапии.

Позвольте мне привести два других примера. Клини­ческими наблюдениями было выявлено, что от отноше­ний клиента к себе и своим проблемам зависит возмож­ность предсказания, будет ли он или не будет изме­няться в результате психотерапии. Одна .из гипотез по этому поводу такова: по готовности клиента раскрыть в себе новые 'чувства и новые 'качества можно пред­сказать его личностные изменения. Другая гипотеза связана со способностью клиента непосредственно отра­жать свой опыт, с тем, является ли чувственный мир для него отдаленным и неосознанным, или он может непосредственно выражать свои чувства, как только они появятся. Были выработаны методы для определения показателей этих субъективных внутренних переменных. Хотя эти методы еще очень несовершенны, однако бла­годаря им были получены некоторые интересные ре­зультаты. Например, в группе испытуемых, страдающих шизофренией, о которых мы упоминали выше, .измере­ние глубины их самопознания в повторном интервью значимо коррелирует (с уровнем значимости 1%, или р<0,01) с независимым от этого измерением их лич­ностных изменений в конце психотерапевтического лече­ния, проводимого через год, два или три после интер­вью. Даже оценка степени проникновения и осознания клиентом своего опыта коррелирует, правда, менее зна­чимо (с 5%-ным уровнем значимости), с исходным из­мерением его изменчивости. Особенности отношения клиента к своим проблемам, проявляющиеся в повтор­ном интервью, коррелируют (с 5%-ным уровнем значи­мости) со степенью изменчивости, характерной для него в течение всего периода терапии.

Такими исследованиями подтверждается мнение, что когда мы начинаем направленно изучать и измерять объективные индексы субъективных внутренних фено­менологических процессов, которые должны быть стати­стически значимы, то можем найти при этом больше законности, порядка и возможностей для прогноза, чем когда мы ограничиваем сферу познаваемого изучением только внешнего поведения.

Личностное научение и связанная с ним феномено­логическая переменная. Я хотел бы рассказать историю, которая произошла со мной много лет назад и связана с моими первыми шагами в этой области. Один серьез­ный студент, писавший свой диплом под моим руковод­ством, выбрал для изучения проблему факторов, на базе которых можно было бы предсказывать поведение ма­лолетних преступников. Он провел тщательное изучение психологической атмосферы в семье, условий в школе, степени влияния знакомых и культурного влияния, уров­ня развития социального опыта, физического развития, наследственности каждого преступника. Эти внешние факторы были оценены по степени благоприятного или неблагоприятного влияния на нормальное развитие -по континууму от элементов, разрушительно действую­щих на благополучие ребенка, вредных для него, до элементов, благоприятствующих его развитию, укрепле­нию его здоровья. Позже пришла мысль провести оцен­ку степени самопознания преступника, и, хотя этот процесс не считали одним из основных факторов, усло­вий, предположили, что он мог бы сыграть определен­ную роль в предсказании будущего поведения. Эта оценка, по существу, отражала степень открытости и реалистичности для индивида его состояний и ситуаций, эмоционального принятия себя и своего окружения.

Эти результаты, полученные на 75 подростках, срав­нили с оценками их поведения и адаптации к действи­тельности, проведенными через 2 или 3 года после пер­воначального исследования. Оказалось, что оценки кли­мата в семье и социального опыта- взаимодействия со сверстниками служат лучшими показателями для прог­ноза будущего поведения подростка. К нашему удив­лению, степень самопознания явилась самым лучшим основанием для прогноза, в 84% случаев коррелируя с дальнейшим поведением индивида, тогда как показа­тель социального опыта коррелировал только в 55% случаев, а атмосфера в семье — в 36% случаев. Мы не были морально подготовлены к принятию таких резуль­татов, и поэтому наше исследование не публиковалось до тех пор, пока не было подтверждено вторично. Поз­же это исследование было повторено на новой группе испытуемых. Из 76 человек, и все существенные резуль­таты предыдущего опыта подтвердились, хотя они уже не были такими сенсационными, как в первый раз. Более того, результаты были подвергнуты детальному ана­лизу. Выделив группу подростков-преступников, кото­рые жили в самых неблагоприятных семьях и остались в них после освобождения из тюрьмы, мы лучше всего предсказали их будущее поведение, исходя не из пока­зателя неблагоприятных условий дома, а из степени их реалистического осознания себя и окружения. Таким образом, данная феноменологическая переменная пред­сказывает будущее поведение лучше всех других пока­зателей, в том числе лучше любых (наблюдений за внешним окружением и его влияниями на человека).

Выводы, которые я смог сделать лишь постепенно, таковы: 1) можно достоверно измерять феноменологи­ческие переменные, которые так же надежны, как и сложные поведенческие переменные; 2) если в нашу за­дачу входит изучение переменных, имеющих потенци­альную предсказательную силу, и представление значи­мых функциональных взаимосвязей этих переменных с важными внешне наблюдаемыми явлениями, то хорошо отобранные феноменологические переменные лучше, чем поведенческие, выразят такую потенциальную силу. Внутренний мир. индивида сильнее влияет на его пове­дение, чем внешние стимулы окружающей среды.

Возможно, этих примеров будет достаточно для обос­нования того .мщения, что под влиянием этой «третьей силы» в психологии будут изучаться переменные и клас­сы переменных, которые выведут нашу науку из узкой сферы ее компетенции далеко вперед. Если мой прогноз верен, то конструкты «семантическое пространство», «непосредственная реализация опыта», «безусловное по­ложительное отношение», «самоуважение» только пред­шественники многих переменных, значимых для челове­ческого существования, которые будут исследованы эм­пирически в недалеком будущем.

НОВЫЙ ПОДХОД В ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ТЕОРИЯХ

Я полагаю, что в области построения теорий это третье течение в психологии окажет живительное действие; по существу, элементы этой живительной силы уже появля­ются. Будет усиливаться тенденция, направленная на построение теорий, связанных с фундаментальными проблемами человеческого существования. Есть основа­ние полагать, что будут развиваться по-настоящему пси­хологические теории, которые послужат дополнением к некоторым чисто физиологическим теориям прошлого. Можно думать, что в построении теорий будет больше свободы и свежести, коль скоро мышление вырвалось из рамок, предписанных ему последовательным бихе­виоризмом.

Я полагаю, есть основание считать, что теоретиче­ские формулировки, которые возникнут в этой области, будут в большей степени связаны с процессом, или, как говорит Бриджмен, с «поступками и событиями», чем со «статическими элементами» и абстракциями. Я ду­маю, что это является одной из важных функций тео­рии. Несколько лет назад я попытался сформулировать подобную точку зрения, утверждая, что «объективное исследование изучает явления застывшими, заморожен­ными в определенный момент, чтобы дать нам точное представление о взаимосвязях, существующих в этот момент времени. Однако процессы ферментации, крово­обращения или расщепления атома — как правило, теоретически обоснованные - дают нам представление о непрерывном движении...».

Пример теоретического понятия, возникшего подоб­ным образом, можно найти у Гендлина в его тонком описании преконцептуального процесса приобретения опыта и способа его функционирования при создании личностного значения. Мы видели концепцию, берущую свое начало, из натуралистического наблюдения, чисто феноменологическую по происхождению, которая помо­гает перекинуть мост через пропасть между субъектив­ным и объективным постольку, поскольку она пригодна для объективных исследований.

Несмотря на риск чрезмерного упрощения, позволь­те мне попытаться выделить основные положения концепции Гендлина и причины, по которым он считает ее важной для разработки новых теорий и более адекват­ных научных исследований.

Переживание опыта связано с непрерывным ощуще­нием обладания опытом, «тем отчасти неоформленным потоком ощущений, который имеется у нас в каждый момент». Оно преконцептуально и содержит имплицит­ные значения. Это нечто, что, в общем, предшествует символизации, или концептуализации. Оно может быть доступно индивиду путем прямой связи, т.е. человек может прислушиваться к этому потоку переживаний внутри себя. Такая прямая связь представляет собой дифференциацию, основанную на субъективной фикса­ции человека, обращении им внимания на переживание опыта. Переживаемый опыт может, быть символизиро­ван, а символизация основана на этой- прямой связи человека со своим опытом, более сложные - символиза­ции опыта могут развиваться другим путем, и их мы называем «концептуализацией». Значение образуется во взаимодействии между опытом и символами. Таким образом, по мере того, как индивид обращается к сво­ему опыту, имплицитные значения символизируются в виде «Я сердит», или «Я согласен с тем, что он гово­рит», или «Мне не нравится то, что здесь происходит». Таким образом, наши личностные значения формиру­ются в этом взаимодействии. Более того, всякий эле­мент опыта, всякий его аспект может символизировать­ся все далее и далее на основе непрерывного внутрен­него внимания к нему, Дальнейшее уточнение и диффе­ренцирование значений могут быть достигнуты путем символизации на основе любого опыта. Так, например, индивид, ощущающий дисгармонию с тем, что вокруг него происходит, может продолжать обращаться к своим внутренним ощущениям и сформировать из них дальнейшие значения: «Мне не по себе, потому что я не люблю видеть, как другому причиняют боль», «Нет, даже более того. Меня к тому же возмущает его власть», «Я полагаю, что здесь есть еще один аспект: я боюсь, что он мне может причинить боль». Таким об­разом, непрерывный поток все более и более уточнен­ных значений может «меть в своей основе единствен­ный момент опыта.

Я так подробно описал эту концепцию, чтобы пока­зать, в какой степени она имеет экзистенциальную ори­ентацию, феноменологическую основу. Тем не менее, как указывает Ген длин, опираясь на эту концепцию опыта, мы сможем отобрать и создать научные перемен­ные для экзистенциальных категорий человека, которые затем могут быть операционально определены и пройти эмпирическую проверку. Его подход составляет один шаг в преодолении субъектно-объектной дихотомии, которая на сегодняшний день ограничивает наше поз­нание,

Я ограничусь тем, что приведу несколько других примеров построения теорий, которые в своей основе имеют экзистенциально-феноменологическую направленность. Таким примером может служить возникновение «Я^-теории» (Оллпорт, Маслоу, Мустакас). Переосмысление мотивации, стимула и реакции, обучения, всех явлений психологического содержания с точки зрения перцепции хорошо показано в других работах, например в книге «Восприятие, поведение, становление» (Комос и Снайг), само название которой дает представление обо всем диапазоне теорий, которые затрагиваются в этом томе.

НАУКА И НЕРЕАЛЬНОЕ

Мне хотелось бы ненадолго обратиться к тревоге, ко­торую вызывает такой тип мышления в умах многих психологов, а возможно, и в умах многих других уче­ных. Эта тревога возникает потому, что они считают «нереальной» природу тех связей, которые в основном образуют такое мышление. Что будет с психологией, если она обратит свое внимание на такие эфемерные, расплывчатые туманности, как переживание опыта, структура «Я», становление? Что станет с солидной нау­кой, которая основывалась на изучении осязаемых сти­мулов, реакций, доступных наблюдению, зримых поло­жительных подкреплений? Тем, у кого это вызывает ощущение тревоги, я хотел бы напомнить путь развития физических наук.

Я вполне отдаю себе отчет в тех ловушках, которые таят в себе рассуждения по аналогии, и все же, дума­ется, мы можем чему-то научиться и, быть может, най­ти утешение, рассмотрев некоторые аспекты развития физики и математики в той мере, в которой они дос­тупны неспециалисту. Представляется вполне понятным, что основная часть впечатляющих открытий последнего времени в этих науках произошла не на пути исполь­зования логического позитивизма и операционализма (хотя нельзя отрицать, что они продолжают вносить свою лепту), но благодаря фантастическому воображе­нию опытных, способных к глубокому проникновению в сущность явлений мыслящих людей. Эти люди подни­мали, казалось бы, странные вопросы, касающиеся сущности бесконечности, например, и разрабатывали странные гипотезы относительно бесконечности, которую никто не видел, не измерял и даже не понимал, что это. Эти необычные теоретические построения поз­волили разрешить давно 'Стоявшие математические за­дачи. Или они разрабатывали новые странные пред­ставления о пространстве, формулировали типы прост­ранства, которого никто никогда не видел, не представ­лял себе, которое существовало лишь в математиче­ских символах. Они выдвигали гипотезы об этих новых типах неэвклидова пространства. Наиболее знаменитые среди них вынашивали революционные идеи о том, что, возможно, нет ни веса, ни силы гравитации и что время и пространство — это одно и то же, отбирая этим у нашей вселенной почти все то, на чем она, по нашим представлениям, зиждится. Подобное развитие идей зашло так далеко, что это дало одному компетентному математику возможность написать следующее;

«Мы должны, таким образом, рассматривать всякую теорию физического пространства как чисто субъектив­ное построение и не соотносить ее с объективной реальностью. Человек создает геометрию, эвклидов у или неэвклидову, и решает рассматривать пространство в этих терминах. Преимущество такого рассмотрения состоит в том, что, несмотря на его неуверенность в предполо­жении, что пространство обладает какими-либо харак­теристиками той структуры, которую он построил в своем внутреннем сознании, он, тем не менее, может размышлять о пространстве и использовать свою тео­рию в научной работе. Такой взгляд на пространство и природу, в общем, не отрицает существование объективного физического мира. Такой взгляд просто приз­нает, что суждения и выводы человека о пространстве являются исключительно его собственными построе­ниями».

Тем не менее, надо признать, что благодаря этим субъективным конструктам смогли появиться теории относительности, высвобождения атомной энергии, кос­мического пространства и многие другие достижения науки и техники.

Если я попытаюсь сделать отсюда вывод для сферы психологии, то он будет выглядеть примерно следую­щим образом: нет никакого особого преимущества в том, чтобы ограничить теорию 'Наблюдаемым поведе­нием. Добавлю к этому, что нет и никаких внутренних преимуществ для того, чтобы строить теорию на основе феноменологических переменных. Этот фундаменталь­ный вопрос поможет разрешить будущее. Какие теории окажутся подлинно эвристичными и приведут к откры­тию важных функциональных связей, возникающих в жизни человека? Имеются одинаковые основания, что­бы считать, что успешными окажутся теории, основан­ные на экзистенциально-феноменологических построе­ниях, равно как и теории, основанные на объективных наблюдениях за поведением. Теория, постулирующая связь между внутренними субъективными явлениями, не поддающимися непосредственному измерению, по­добно теориям, рассматривающим неэвклидово прост­ранство, оказывается более ценной для успешного раз­вития наших представлений, чем теории, изучающие только наблюдаемое поведение.

ФИЛОСОФСКИЙ ВЗГЛЯД НА ЧЕЛОВЕКА

Имеется еще одно следствие существования этого феноменологического экзистенциального взгляда в психологии. Я полагаю, он несет новую философскую основу для психологической науки, более плодотворную и гу­манную, чем положения других современных философ­ских теорий.

Каждое направление в психологии имеет свой под­разумеваемый философский взгляд на человека. Не всегда ясно выраженные, эти философские теории ока­зывают влияние на психологию многими тонкими спо­собами. Для бихевиориста человек представляет собой сложную, но тем не менее доступную изучению маши­ну, которую можно научить работать со все большим и большим умением до тех нор, пока она не научится думать мыслями, «двигаться в определенных направле­ниях, вести себя сообразно обстоятельствам. Для фрей­диста человек является нерациональным существом, по­ведение которого определяется его прошлым и продук­том этого прошлого — бессознательным.

Для того чтобы провозгласить о существовании третьего направления, нет необходимости отрицать тот факт, что в каждой из этих теорий есть своя доля прав­ды. Выделяя экзистенциальную направленность чело­века, его феноменологические внутренние отношения, эта теория рассматривает его не как машину я не как зависимого полностью от бессознательных мотивов, а как личность, постоянно создающую себя, осознающую свое назначение в жизни, регулирующую границы своей субъективной свободы. Человек может чувствовать себя одиноким в сложном окружающем его пространстве, может быть составной частью этого пространства, но при этом оставаться способным преобразовать в своем внутреннем Мире это материальное пространство, да­вать оценки своей жизни, которые нельзя полностью и адекватно передать, описывая только его состояние или его бессознательное.

Моей целью не является глубокое проникновение в философские проблемы. Однако я полагаю, что мы вскоре преодолеем узкомеханистическую философию, на которой основан бихевиоризм. Я верю, что все большее количество ученых согласится -со словами физика Бриджмена: «Очевидно, что... операциональный подход не может быть полностью всеобщим подходом, но он, без сомнения, может обеспечить базу для всей филосо­фии».

Я считаю, что движение связано с новыми философ­скими представлениями. Я пытаюсь выявить начало бурного развития этого феноменологически-экзистенци­ального подхода в различных областях знания, в том числе и психологии. Здесь можно услышать внутренний голос человека, громко заявляющего о себе. Человек в течение долгого времени ощущал себя в жизни марио­неткой, сделанной по шаблону экономическими силами, силами бессознательного, или же окружающей средой. Но он последовательно выдвигает новую декларацию независимости. Он отказывается от удобств несвободы. Он выбирает себя, пытается в самом сложном и часто трагическом мире стать самим собой, — не куклой, не рабом, не машиной, но уникальным, индивидуальным «Я». И в этой философии человека найдется место для изложенных мной психологических представлений.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Позвольте мне попытаться очень кратко, не пользуясь специальной терминологией, показать значение для пси­хологии этого нового течения современной культуры, которое так неясно описывается с помощью понятий «экзистенциальная», «феноменологическая», «ориентированная на себя».

Это течение позволяет уверенно использовать субъ­ективные, интуитивные гипотезы, формулируемые уче­ными, которые погрузились в свою исследовательскую область и чувствуют в ней наличие определенного по­рядка и определенной структуры, будучи в состоянии объяснить ее лишь частично.

Это направление, я полагаю, ведет к натуралистиче­скому, эмпатическому, тонкому наблюдению мира внут­ренних значений индивида. Таким образом, вся сфера человеческих состояний в полном своем объеме откры­вается для исследования.

Оно ведет к выдвижению эвристичных концепций, основанных на наблюдениях. В моем понимании, эти концепции имеют тенденцию быть качественно-процес­суальными в большей степени, чем предшествующие.

Этот подход требует точных описаний наблюдаемых типов поведений, которые являются показателями субъ­ективных переменных. Понятно, что эти переменные внутреннего опыта не могут быть измерены непосред­ственно, но это совершенно не значит, что внутренние переменные не поддаются научному изучению, мы при­дем к развитию чисто операциональных методов, необ­ходимых для измерения видов поведения, отражающих эти внутренние переменные.

Кажется вполне очевидным, что это течение приве­дет к уменьшению разрыва между субъектом и объек­том, так как оно изучает взаимосвязи внутренних пере­менных и таких внешних переменных, как влияние ок­ружающей среды, внешнее поведение и др. Например, исследование, связанное с изучением соотношения изме­нений в поведении индивида, осознаваемых им самим в его сознании, и зрелости его поведения, с точки зрения его друзей, позволяет рассматривать внутренний и внеш­ний мир в единой системе.

Это направление приведет к таким теоретическим выводам, которые потрясут многих, традиционных пси­хологов, подобно тому как в свое время теории неэв­клидова пространства шокировали традиционных физи­ков. Мы попытаемся раскрыть сам функциональный процесс образования связей, лежащий в основе сущест­вования .мира личностных значений, и смоделировать его с Достаточной точностью, чтобы потом его было бы подвергнуть эмпирической проверке.

Это течение содержит в себе истоки новой науки, которая не побоится заниматься проблемой личности — личности как наблюдателя, так и наблюдаемого, — ис­пользуя как субъективное, так и объективное позна­ние.

Оно проводит в жизнь новый взгляд на человека как на субъективно свободного, выбирающего, создающего свое «Я», ответственного за него.

1 Традиционный метод анализа предложения служит прототипом того вида описания поведения, которого мы требуем. Хомский в гл. IV своей монографии «Синтаксические структуры» (Сhоmsky N. Syntactic Structures) дает формальное представление о такого рода описании, называемом лингвистами «конституэнтным ана­лизом». Мы обсудим предлагаемый Хомским метод описания словесного поведения более детально в главе X. Предположение, что лингвистический анализ дает модель для описания всех видов по­ведения, конечно, не является новостью: оно часто выдвигалось как лингвистами, так и психологами. Например, психолог Джон Б. Кэрролл в «Исследовании языка» (Carrol В. J. The Study of Language. Cambridge, 1953) отмечает, что из лингвистической тео­рии мы заимствуем представление об «иерархии единиц — от эле­ментарных единиц, подобных отличительной черте фонемы, до круп­ных единиц типа предложения. Можно предположить, что отрезки Поведения любого типа могут быть организованы до некоторой сте­пени таким же образом» (р. 106).

2 Многим психологам знакомо мнение, что поведение организу­ется иерархически, потому что они помнят, как Кларк Халл употреб­лял термин «генеалогическая иерархия». Поэтому мы спешим отме­тить, что то, как использовал термин «иерархия» Халл и как ис­пользуем его теперь мы, не имеет почти ничего общего. Мы говорим, об иерархии уровней описания. Халл говорит о систематизации аль­тернативных (взаимозаменяемых, взаимозамещаемых) реакций со­ответственно их силе. См., например, работу: Hull С. L. The Con­cept of the Habit-family Hierarchy and Maze Learning. — Psychol. Rev., 1934, N 41, p. 33—54, 134—152). Ближе к духу настоящего-обсуждения стоит система эпизодов поведения, использованная Род­жером Баркером и Гербертом Райтом в труде «Средний Запад к его дети» (Barker R., G. "Wright. Midwest and Us Children.), для описания молярного поведения детей в их естественном окру­жении. Труд Баркера и Райта является заслуживающим внимания, исключением из нашего утверждения, что психологи не пытались описать структурные черты поведения.

3 Формы изображения в виде дерева и контура — древние и хорошо знакомые формы, по использование формы перечней кажет­ся нам относительно новым. Впервые мы познакомились с ним в труде Ньюэлла, Шоу и Саймона по моделированию познавательных процессов при помощи счетно-вычислительных устройств. См.: Ne­well A., Simon H. A. The Logic Theory Machine: A Complex In­formation Processing System «IRE Transactions on Information Theo­ry», 1956, vol. 1—2, N 3, p. 61—79; Proceeding of the Western Joint Computer Conference. Los Angeles, February, 1957, p. 230—240.

4 Chomsky. Op. cit., p. 26.

5 Следует четко осознавать, как указывают Ньюэлл, Шоу и Саймон, что уподобление последовательности операций, совершен­ных организмом, хорошо программируемой работе счетной машины резко отличается от уподобления счетной машине, мозгу или элект­рических реле синапсам и т. д. Ньюэлл, Шоу Дж., Саймон. Г. Элементы теории решения задач. См. работу: Newell Д., Shaw J. С., Simon H. A. Elements of a Theory of Human Prob­lem Solving. — Psychol. Rev,, 1958, N 65, p. 151—166; Herbert A., Simon H. A,,,Newell A. Models. Their Uses and Limitations. — In: White L. D. (ed.). The State of the Social Sciences. Chicago, 1956, p. 66—83.

6 Ньюэлл, Шоу и Саймон также пользовались термином «План» для обозначения общей стратегии, до того как были разработаны детали, но они подчеркивают отличие такого Плана от программы, которая дает возможность счетной машине использовать планиро­вание как один из технических приемов решения задачи. См.: Ne­well A., Shaw J. С., Simon H. A. A Report on a General Prob­lem Solving Programm. — In: Proceedings of the International Con­ference on Information Processing. Paris, 1959.

Другие исследователи у-потребляют термин «машина» в столь широком смысле, что он включает в себя и План, я инструмент, с помощью которого этот план осуществляется. См.: Minsky M. L. Heuristic Aspects of the Artifical Intelligence Problem, Group Report 34—55. Lincoln Labor., Massachus. Inst. of Technology, 1956.

7 Эта цитата взята из статьи: Dewey J. The Reflex Arc Con­cept in Psychology. Эта статья ввиду мудрости и глубины понима­ния имеет такое же значение, какое она имела в 1896 г.

8 Понятие механизма, «чувствительного к несоответствию», ка­жется авторам связанным с концепцией «познавательного диссонан­са» Фестингера, но мы не пытаемся исследовать или развить эту возможную связь.

9 MacKay D. M. The epistemological Problem for Automata.— In: Shannon, C. E., McCartry J. (eds.). Automata Studies. Princeton Univers. Press, 1956.

10 Причина, по которой система Т—О—Т—Е на рис.1 может быть расширена только за счет своей операционной фазы, чисто формальна и может быть показана посредством простого расчета. С пробой на рис. 1 связаны четыре стрелки: две стрелки связаны с Операцией и две стрелки связаны с Т—О—Т—Е в целом. Поэто­му, если эта система с двумя стрелками используется для формиро­вания компонента другой подобной же системы, образуемый ею компонент должен быть Операцией с ее двумя стрелками, а не Про­бой с четырьмя стрелками. Однако возможно, что жесткие ограни­чения, подобные этим, являются, вероятно, нереальными, оправдан­ными только в целях дидактического упрощения. Всякий, кто изу­чал иерархически организованные программы, составленные Ньюэллом, Шоу, Саймоном для моделирования процесса решения задач че­ловеком, может понять, как в действительности примитивны и не разработаны иерархии подобных систем Т—О—Т—Е.

11 Если мы примем всерьез предлагаемую схему Т—О—Т—Е, система может быть легко представлена в виде петель. Например, если все субпробы при расширении операционной фазы применимы, но основная проба оказалась несостоятельной, возникает петля. Для того чтобы избежать петель, мы должны утверждать, что ос­новная проба ведет к разъяснению субпроб. При более реальном решении проблемы мы принимаем возникновение петель как сиг­нал о том, что План оказался неуспешным в достижении результата, на который была направлена основная проба. Следует далее найти механизмы обнаружения и ликвидации таких петель.

12 В поздних работах Фрейд дифференцировал указанное здесь воззрение: инстинктивную психику он называл «Оно», а термином «сверх-Я» обозначал коллективное сознание, частично осознанное индивидом, частично неосознанное (вытесненное).

13 Эти три способа получения знаний прямо не связаны с тре­мя течениями в психологии. Правильнее сказать, что в этой рабо­те о познании делается попытка раскрыть некоторые из фундамен­тальных проблем, лежащих в основе всех трех психологических на­правлений.

79