Мужички, - опора отечества.

Я помню, как поразило меня изменение состава населения в деревне, где жила моя бабушка Анна Кузьминична (по улочному – Кузьмовна). Кстати, зауральская деревня Зырянка, расположенная в 50 км не доезжая Кургана (если ехать из Челябинска) как и весь Юргамышский и ряд других районов, до 17 февраля 1943 года входили в состав Челябинской области. В 1942 году правительство страны решило, что руководству Челябинской области целесообразнее сосредоточиться на промышленном производстве. С этой целью ряд районов восточнее Челябинска занимавшихся в основном производством сельхозпродукции вывели из состава Челябинской области и включили в состав вновь образованной Курганской области. Приехав в июне 1942 г в деревню Зырянка Челябинской области, я выезжал в 1943 году из Зырянки области Курганской. В последний раз я был там в 1940 году, за два года до этого приезда.

Я помню, как до войны к расположенной всего через 4 дома от бабушки конторе ГОРТОПа (организация, заготовлявшая дрова для нужд города), то и дело подъезжали машины за путёвками или нарядами на работу, сновал народ, мужчины и женщины по разным делам. По вечерам собиралась молодёжь – парни и девушки лет по 17 – 18. Помню, как парни, человек 15, перегородив широкую деревенскую улицу, шли цепью с гармонистом посередине и громко, во всю силу молодых лёгких пели частушки. (Замечу: ТРЕЗВЫЕ! Тогда такого повального пьянства, как сейчас, независимо от возраста, не было.) После того, как эти крутые парни сделают несколько проходов с песнями вдоль улицы, вся молодёжь шла за околицу, и начинались танцы под гармошку. Танцевали кадриль, краковяк, польку. Нередко и «дробец» (это - российская разновидность чечётки). Ну, а ещё позже, когда мы, малолетние пацаны, уходили домой, молодёжь постарше, разбившись на парочки, расходилась, кто куда. Парни заботливо укутывали девушек пиджаками от нещадно жаливших комаров. Почти у каждой девушки в одной руке ветка берёзы, чтобы отмахиваться от комаров.

И вот, лето 1942-го.

И сразу - одна, пожалуй, самая красноречивая примета времени. Деревня при железнодорожной станции Зырянка состояла из трёх посёлков: Чинеевского, станционного и Медвежанского. На входе в наш (Чинеевский) посёлок стоял дом, в котором была государственная (гортоповская) пекарня. До войны в ней выпекался в русской печи хлеб на поду, круглыми караваями, а не в формах, «кирпичиками», как это уже повелось в те времена в городе. И когда из печи вынималась очередная партия этих хлебов, чисто пшеничных или ржаных (особенно ржаных!), запах свежеиспечённого хлеба широко распространялся вокруг, подавляя порой все остальные сельские ароматы. И вот, иду и смотрю: изба ещё стоит, но хлеб в ней уже никто не выпекает. Даже для себя.

В нашем посёлке - почти ни одного мужчины и парня старше семнадцати. Последних взяли в армию на моей памяти, осенью 42-го. До сих пор перед глазами Витька Наговицын, который держит перед глазами районную газету. В ней - карикатура (кажется – Кукрыниксов): на парашюте опускается немецкий диверсант, а под ним, со штыком, обращённым вверх, стоит красноармеец. А под карикатурой слова:

Ты на российском рубеже

Искал посадочной площадки?

Лети, лети! Тебе уже

Готово место для посадки!

Помню, как Витька комментировал слова: «Лети, лети¸ тебе уже готово место для посадки!» Со смаком с язвительностью, с полным пренебрежением к противнику. (Естественно, со всем набором тех непечатных выражений, которые мог произнести простой деревенский парень того времени, выросший в простой среде). В нём жила, от предков унаследованная, твёрдая убеждённость в том, что «русские прусских всегда бивали!».

А вскоре и его «забрали» в армию (как это было принято говорить в те времена). После этого я так и не узнал, что же с ним стало. Возможно, его постигла судьба многих молодых советских парней, которые, прибыв под Сталинград (место открытое и со всех сторон обстреливаемое), а именно туда в тот период направляли большинство новобранцев, тут же полегли под огнём вражеских батарей и авиации, порой не успев даже построиться после выхода из вагонов.

Мы, мальчишки 14 – 15 лет вдруг повзрослели: старше – то никого не было! Но – дело не в возрасте. Дело в том, что все работы, что положено делать по хозяйству, и в которых сельские ребята, безусловно, ранее только участвовали, стали полностью только их уделом: ведь делить-то работу стало не с кем!

Враз осиротели девушки в деревне. В отсутствие парней (мы, малолетки, конечно же не могли быть им ровней) они редко появлялись на улицах. Не слышно стало их милой девичьей болтовни, смеха. Деревня как бы посуровела.

Теперь днём в деревне, когда матери уходили с зарёй из дому на работу – колхозную или какую другую, всю работу домашнюю стали выполнять только эти подростки, мальчишки и девчонки. И корову обиходить, и в огороде вскопать, прополоть, полить, и сена в сенокос накосить, и дров на зиму заготовить. Кстати, о дровах. Я уже упомянул о ГОРТОПе. Семьям фронтовиков, работавших до войны в этой организации, можно было выписать в ней дрова. Тётя, работавшая в ГОРТОПе, тоже выписывала. Одно - двухметровые «дровины» нужно было доставить домой (мы доставляли на двухколёсной тележке), распилить и расколоть, чтобы не выполнять эту работу зимой, когда всё завалено снегом, да и дрова сырые. Пилили мы эти дрова с 54-летней бабушкой. А вот колоть эти девять кубов, распиленных на чурбаки длиною в 1/3 метра, на холодную (тогда) уральскую зиму довелось мне, 13-летнему мальчишке.

А кому же ещё?

А ведь те, кто не мог выписать дрова в ГОРТОПе, должны были натаскать хворост или валёжник из лесу. И была ещё одна нелёгкая работа летом: поливка овощей, особенно - при отсутствии дождей. Не было тогда в деревне ни электронасосов, ни шлангов. А был колодец, порой отстоявший от грядок метров за 50 и более. И из этого колодца воду с помощью журавля (или ворота) нужно было поднять с глубины 5 – 8 метров. И донести в вёдрах до грядок. А для поливки всех грядок с помощью лейки требовалось по 30 – 40 вёдер за один вечер. Таскали. Так же, как делали и другие, порой – совершенно не детские работы, безропотно: а кто же за нас это сделает? Всё, что приходилось делать, определялось одним ёмким и жёстким словом: НАДО.

И ещё одна неприятная примета времени.

Вши.

(Слово «педикулёз» тогда и слыхать не слыхивали. И вообще, тогда все говорили только по-русски: вшивый, значит - вшивый)

Мыло в войну в городе давали по карточкам. Не очень часто. И иногда оно не было похоже на то мыло в твёрдых кусках, которым мы обычно моемся.. Цвета от светло-коричневого до почти белого. Я помню, как однажды ходил в городе за мылом, привезённым в магазин, с тазиком: оно (мыло) было жидким и довольно вязким. А в деревне за всю войну (да и не один год – после войны) мыло не продавалось. Обходились чем могли. В первую очередь это был щёлок – зола, распущенная в воде. Этим мыли голову и тело. А вот чем стирали бельё, уже не помню. Говорят, некоторые для этой цели использовали какие-то разновидности глины, другие находили какие-то растения, с помощью которых легче удалялась грязь с белья. В такой ситуации завшивленность была неминуемой. Но я не помню, чтобы нас в городе особенно донимала эта беда. Бани работали регулярно, а при необходимости можно было сходить в санпропускник, где в специальной камере за время мытья пришедшего в пропускник его одежда и обувь проходили термообработку высокой температурой. В Зырянку я прибыл с пышной шевелюрой, которую начал отращивать с пятого класса. Несмотря на все усилия мамы, я не хотел расставаться с этим отличительным элементом своего облика. Волосы у меня были густыми, мягкими и, на момент прибытия в Зырянку, довольно длинными. (Элемент мальчишеского самоутверждения.) Но бабушка моя была человеком практичным, к тому же суровым и непреклонным. На другой день после моего прибытия к ней, бабушка сказала тоном, не допускающим возражения:

- Сходи к Егору Дедову - жил напротив инвалид войны, уже вернувшийся с фронта живым, без ноги по колено. – пусть он твои патлы обстрижёт! (Так она назвала предмет моей мальчишеской гордости!)

- Не пойду…,- забурчал я.

- Ещё как пойдёшь! Не разводил тут у меня вшей!

Что же, сила и солому ломит….

Пошёл.

Егор стриг с солдатскими шутками – прибаутками. Он быстро оболванил меня. И я на последующие четыре месяца лишился своего городского шика. И так в течение года, что я жил у бабушки, я несколько раз ходил к Егору Дедову, более не пытаясь сопротивляться.

Первые дни я вёл себя в доме бабушки, как и в былые годы, гость: спал, ел, бездельничал – ходил к сверстникам, знакомым деревенским мальчишкам. Они, занятые делами по хозяйству, уделяли мне время по возможности. Поэтому я, завзятый книгочей, читал книги и старые журналы, которые удалось обнаружить у бабушки. На третий день бабушка сказала:

- Почисти в стайке.

Взял вилы, пошёл. Но оказалось, что это совсем не простое дело, почистить в стайке. Несмотря на то, что на дворе стоял июнь, на полу в стайке лежал плотный слой хорошо смёрзшегося вперемешку с сеном навоза. Я поковырял-поковырял вилами, а эта субстанция вилам не очень-то поддаётся. К тому же, подобная работа мне, городскому мальчишке, была совершенно не знакома. Дома я не был белоручкой и, будучи учеником 6-го класса, делал дома все работы, которые поручала мне мама: мыл полы, вытряхивал пыль из половиков, выносил золу (точнее – шлак) из печки, обогревавшей комнаты, колол , приносил дрова и растапливал печь и следил за тем, чтобы содержимое в печи полностью сгорело, прежде чем перекрыть дымоход. Заполнить водой, принесённой с колонки, десятиведёрную кадку, что стояла в сенях, тоже было моим делом. И за хлебушком выстоять многочасовую очередь было моей обязанностью. А здесь была совсем другая, совсем не лёгкая работа. Видя, что ничего не получается, я вышел из стайки, сел на брёвнышко и задумался: что делать. И тут «мыслитель» попался на глаза бабушке.

- Почистил?

- Да нет…, - протянул я – не получается…

Не стану воспроизводить бабушкину тираду, из которой совершенно однозначно следовало, что я лоботряс и дармоед.

- Я есть не буду…,- обиженно буркнул я.

- Губа толще – брюхо тоньше, - немедленно отпарировала бабушка, и тут же сурово добавила:

- Иди, чисти!

Я взял вилы и понуро побрёл в стайку. Но, как известно, терпение и труд всё перетрут. Постепенно у меня что-то начало получаться. Вот уже отковырнулся один хороший кусок, вот второй… Дело пошло. А потом я стал замечать, что горка «предмета труда» снаружи стайки стала заметно расти. И руки с вилами стали управляться всё ловчее и ловчее. На обед я, обиженный словами бабушки, не пошёл. А она дважды не приглашала. Пообедала одна, с моей двоюродной четырёхлетней сестрёнкой Люськой. Ужинать я пошёл с первого приглашения. Ивановский характер был мне хорошо известен. К концу второго дня работы я завершил чистку стайки. Самым интересным (и неожиданным!) для меня оказалось то, что я получил удовлетворение от выполненного задания. Может, главным в этом удовлетворении было то, что я освоил приёмы новой, пусть и не самой приятной и сложной, но незнакомой мне ранее работы?

Когда подошла пора косить сено и бабушка, перепрыгивая с кочки на кочку, стала косить осоку на ближайшем болотце (а Зырянка расположена на довольно-таки низинном месте), я загорелся желанием овладеть искусством сенокошения. Ведь сверстники мои, деревенские ребята, косили! Но бабушка сходу отмела мою инициативу, сказав:

- Сломаешь мне литовку, где я её потом возьму?

Литовками называли в деревне косы. Видимо, название сохранилось с тех времён, когда их завозили аж из самой Литвы.

Ещё один характерный штрих. Большинство мальчишек в детстве пытаются курить. Некоторые втягиваются в это грязное занятие и «смолят» вначале – потихоньку, а потом, повзрослев, и в открытую. И, с какого-то момента курят уже и при родителях. Стали взрослыми! Ну, а в деревне, когда мои одногодки вдруг стали самыми старшими, курение было как бы показателем «взрослости». Правда, втихаря от матерей, которые за эту забаву могли и по губам надавать. (Даже была такая угроза родительская: «губы оборву!», когда обнаруживалось, что дитя несмышлёное курит) Но – курили. И вскоре после моего вхождения в круг деревенских сверстников я услышал вопрос:

- Куришь?

- Да! – ответил я, не задумываясь. И тут же был подвергнут испытанию:

- На, зобни! – сказал задававший мне вопрос и протянул самокрутку, которую только что держал в зубах. Я втянул в себя немного дыма и выдохнул. К своему изумлению и к удовлетворению окружаюших, не задохнулся, не закашлялся. И, как я понял, авторитет мой в глазах товарищей сразу подрос. Но курева-то настоящего не было! И приходилось перебиваться, чем попало. Нередко – мхом, надёрганным из пазов между брёвнами изб. Но это было и горько, и не вкусно.

А вот, курили!

Взрослые, чай!