Доброта и милосердие к людям

Висляткин ключ. (Проклов день —25 июля) Приглядываюсь я: живут сейчас люди как-то рывками, с натугою. Проснулись утречком — порадоваться надо бы, сейчас радость от жизни почувствовать. А народ вперед бежит, как на горушку в один дых взбирается. Забежал наверх, а это и не горушка, а так, малый пригорочек. И опять воздуху набрал и вперед, на следующую горушку. Так всю жизнь и не живет, а дыхом замирает. Ему бы осмотреться круг себя, а он только пыль да камни под ногами и видит. Раньше-то жизнь спокойнее текла, надежнее как -то. Оттого и народ был рассудительнее да желаннее. Хотя и в старые времена такие суетливые тоже были. Вот я тебе историю расскажу, про Висляткин ключ. Жили-поживали муж с женою. Жили меж собою ладно, да все как-то нескладно. Работали — не ленились, с утра до ночи трудились, зато у них и денежки водились. Да все не могли они решить, что им с этими деньгами делать. Муж все мельницу хотел купить, а хозяйка-то во сне новый дом видела. Бывало, вечерком-то сядут вдвоем возле стола, свечку зажгут и все спорят-спорят. А на печи тихо-тихо дедушка старый да внучка Аннушка сидят, вниз на мужа да жену глядят, и дивно им: неужто не об чем им больше говорить? Дед старый был, уж плохо видел, но сказок знал превеликое множество. Все Аннушке их сказывал. Но сказки-то днем были, а по вечерам старый да малый это представление слушали. Так бы и жили. Только вот как-то ранним утром толкает дед внучку да и говорит тихо: — Аннушка, глянь-ка, все еще ночь на дворе или уже утро? Скоро ль светать-то будет? Глянула девочка — а дед совсем ничего не видит: ослеп, старый. Ну, как есть, ничего не видит. С тех пор совсем трудно стало старому да малому. Родители-то могли бы и полечить старика от слепоты этой, да денег жалко. Сын-то сначала заикнулся, мол, в городе врач хороший имеется. Да жена на мужа шикнула: еще

чего?! Старикам и положено слепнуть да на печи тиховать! Все бы на это денежки тратить! Дед совсем поскучнел, помирать собрался. Иной раз взглянет на него Аннушка, а по его щеке из незрячих-то глаз крупная слезинка катится. — Дедуня, плачешь, что ли? — спросит внучка, а дед то скрывает. — Нет, милушка, чевой-то в глазах засвербило, должно от дыма. А дыма-то как раз никого в доме и нет. А уж потом молодые то старика и вовсе обижать стали: то забудут рубаху поменять, а то картоху так поджарят, что дед своим беззубым ртом хрустящие кусочки только обсасывает. А то начнут стыдить, мол, помирать пора, а ты всё за жизнь хватаешься. Аннушка, добрая душа, деду как могла помогала: хлеба в миску покрошит или рыбные косточки из ухи выловит. Но и у неё вечером сердечко ойкнуло, как услыхала она: родители про богадельню для старика разговаривали. Была неподалеку такая богадельня, где одинокие старики жизнь свою доживали. Отец - то увещевать жену пытался: не одинокий ведь наш старик. А жена: а мы его к богадельне на лошади подвезем — и оставим у ворот. Небось, не прогонят слепого-то. Как Аннушка услыхала разговор этот, тихо с печи спустилась, чтобы деда-то не разбудить — и к столу. — Мамушка, папенька, — просит, — не отправляйте дедуню в богадельню. Он там без меня помрет. А я ему и свежего сенца в подушку набью, и водичкой напою. А хотите — стирать его бельё буду. Не надо дедунюшку чужим людям-то подкидывать! Рассерчали, слышь, родители-то, мать даже ногами затопала на Аннушку: куда, мол, тебе, соплюхе, нашей волей командовать?! Сиди на печи, да в две дырочки сопи! Всю ночь Аннушка проплакала, а к утру решилась. Встала она спозаранку, отыскала в чулане кринку глиняную да и пошла вон из дома. А на улице роса, как на травушке слеза, холодная. А девочка-то босиком. И направилась Аннушка к Висляткину ключу, за заветною водою целебной. День-то этот был непростой: Проклов день, 25 июля. День, когда росы да воды ключевые целебными становятся, слепоту вылечить помогают. Это только сказать легко — к Висляткину ключу. А идти туда

верст семь. Для маленькой-то девочки немало будет. Идет Аннушка, а пальчики-то на ножках совсем закоченели. Росы-то эти для глаз целебны, а сами холодны — как по ключевой ледяной водице пяточки-то красные топают. А потом лесная дорога пошла, с ухабами да канавами. А уж под конец — тропинка с пнями да корягами. А что страху-то — сам знаешь, коли один по лесу дремучему брел. Дошла до Висляткина ключа, набрала водицы в крынку, сама ладошкой попила, а сил домой идти нету. Вот и присела она возле воды да и задремала, добрая душа. И вдруг показалось ей, будто из ключа того мальчик маленький вышел — да к ней. — Зачем, — говорит, — пожаловала? Аннушка не испугалась: чай, не зверь какой — мальчик. Да все ему про дедуню и рассказала. — Да, — говорит мальчик, — важное у тебя дело. Деду глаза вернуть надобно. Да и родителям тоже не помешало бы. — А сам так тяжело вздыхает. — А ты чего вздыхаешь? — спрашивает его Аннушка. — Никому раньше не сказывал, тебе поведаю. Знаешь ли, почему этот заветный ключ Висляткиным-то зовется. Висляткою это меня прозвали, когда я среди людей жил. Родители мои давно померли, а жил я у дальнего сродственника, дядьки Силыча. Ох и жаден дядька был, досыта ни родных, ни скотину не кормил. Всё деньги в кубышку складывал. Коровы хоть на лугу травку пощиплют, а где люди-то поедят, особливо ежели они маленькие? Ну и стал я, будто невзначай, каждый вечер то к одному, то к другому деревенскому парнишке забегать. Да все норовлю к ужину поспеть, ну, меня люди Висляткою и прозвали. Висляткою то называли мальца, ежели он в чужом дому сидит да на стол обеденный глядит. Вот и приходится хозяевам за стол того Вислятку сажать да чем Бог послал угощать. Кормить-то кормили, а Весляткою прозвали. А разве ж я виноват, что дядька Силыч деньги копил, а нас голодом морил? Не выдержал я, сбежал от него в лес. Сколь меня потом ни искали — так и не нашли. А я вот здесь из сил выбился, на землю

лег и уснул навсегда. А с тех пор на этом месте бьет ключ. Его по моему прозвищу Висляткиным назвали. Ну, пошел я. Пора домой возвращаться. А ты не робей, моя ключевая водица твоему деду глаза вернет. Ты потом еще меня добрым словом вспоминать станешь. — А как имя-то твое? Не Висляткой же тебя вспоминать? — А имя мое простое да короткое — Проклом меня раньше-то звали. В мои именины ты сегодня угодила. Я ведь лишь раз в году, в свои именины, 25 июля подышать лесным воздухом выхожу. Ну, прощай! — Прощай, Прокл! — сказала Аннушка да и проснулась. Сразу поняла, что может обратно идти: то ли сном усталость прошла, то ли водою целебною силы прибавились. Поклонилась она низко Висляткиному ключу, взяла кринку с водою — да в путь. Без воды идти тяжело было, а уж с водою ещё труднее. Одно только сердце-то и греет, что для дедуни это, чтобы поправился он. Тяжко ей пришлось в пути, но, как совсем из сил выбьется, так ей вроде голос Прокла слышится: «Ты иди, иди, Аннушка, не робей. Моя ключевая водица твоему деду глаза вылечит». Так и шла до самого вечера. Уж солнце село, когда она к своему дому подошла. А в деревне уж с обеда переполох: Аннушка в лес ушла и пропала. Мужики-то по лесу, слышь, гребнем прошли: шли, значит, цепочкою, так, чтобы друг друга видно было. Вроде как лес тем гребнем прочесывали. Бабы в лес ходили, кричали-аукали. Нет Аннушки. А мать-то ее с отцом места себе не находят. Дед и тот с печки слез, никто его обратно не гонит. А к вечеру — Аннушка тут как тут. Вошла в избу, кринку возле порожка на пол поставила, да и — бух сама возле кринки на пол. Ее родные раздевают, в постель укладывают, а она им одно твердит: — Это дедунюшке целебная вода глаза лечить. Это мне Прокл дал, нести приказал. Девочку уложили, а дед на печку лег, а сам всё вздыхает да приговаривает: «Добрая душа, ох, добрая душа». Уж о чем той ночью отец с матерью договорились — не знаю, а только утром, как Аннушка проснулась, так и увидела дедуню своего. Сидел он у стола в чистой рубахе, умытый, причесанный. Испугалась было

внучка, что дедуню в богадельню собрали, да мать успокоила. Дома дед останется. Навсегда. Обедать за столом, как все, будет, а на печи лежать- только когда кости болят али холодно. — А водички-то, водички из Висляткина ключа пробовал? Глаза промывал? — Промывал, промывал, добрая душа! — отвечает ей дедуня. — Только я и без того вижу всё. Я, милый друг, сердцем вижу. Да и родители от этой воды, видать, прозрели. С тех пор в Проклов день ходят люди к Висляткину ключу за целебную водою. Кто в кринку, кто в ведерко воды набирает. А кто так ладошкой загребает. Вода та ключевая и глаза, и сердце людям лечит. Целебная она значит.

Напоминание Ехал один молодой человек на новом сверкающем «ягуаре» в прекрасном настроении, напевая какую-то мелодию. Вдруг увидел он детей, сидящих у дороги. После того, как он, осторожно объехав их, собрался снова набирать скорость, он вдруг услышал, как в машину ударился камень. Молодой человек остановил машину, вышел из нее, и, схватив одного из мальчишек за шиворот, начал его трясти с криком: — Паршивец! Какого чёрта ты бросил в мою машину камень! Ты знаешь, сколько стоит эта машина? — Простите меня, мистер, — ответил мальчик. — У меня не было намерения причинить вред вам и вашей машине. Дело в том, что мой брат — инвалид, он вывалился из коляски, но я не могу поднять его, он слишком тяжелый для меня. Уже несколько часов мы просим помощи, но ни одна машина не остановилась. У меня не было другого выхода, кроме как бросить камень, иначе вы бы тоже не остановились. Молодой человек помог усадить инвалида в кресло, пытаясь сдержать слёзы и подавить подступающий к горлу ком. Затем он пошёл к своей машине и увидел вмятину на новенькой блестящей двери, оставшуюся от камня. Он ездил многие годы на этой машине, и всякий раз говорил "нет» механикам на предложение отремонтировать эту вмятину на

дверце, потому что она каждый раз напоминала ему о том, что если ты проигнорируешь шёпот, в тебя полетит камень.

«Хрупкие подарки» Как - то в одно селение пришел и остался жить старый мудрый человек. Он любил детей и проводил с ними много времени. Еще он любил делать им подарки, но дарил только хрупкие вещи. Как ни старались дети быть аккуратными, их новые игрушки часто ломались. Дети расстраивались и горько плакали. Проходило какое- то время, мудрец снова дарил им игрушки, но еще более хрупкие. Однажды родители не выдержали и пришли к нему: — Ты мудр и желаешь нашим детям только добра. Но зачем ты делаешь им такие подарки? Они стараются, как могут, но игрушки все равно ломаются, и дети плачут. А ведь игрушки так прекрасны, что не играть с ними невозможно. — Пройдет совсем немного лет, — улыбнулся старец, — и кто-то подарит им свое сердце. Может быть, это научит их обращаться с этим бесценным даром хоть немного аккуратней?