Рассказанная им самим.”

(с приложением подлинной народной песни, в которой грусть и скорбь выражены весьма искренне.)

“... Вспоминается мне темный, мрачный хаос. И что-то липкое и вязкое, которое я ощущал частью себя, но принять окончательно не мог. Неведомая мне сила давила и мяла меня, придаясь пытать, ой, пытаясь придать некую, пока еще с трудом угадываемую форму. Потом было тепло, даже нет, это было больше, чем просто тепло, это была ОГНЕННАЯ ГЕЕННА. Завсегда в этом месте мне представляется мерзкое рыжее животное с оскаленной пастью и куцым хвостом. Это - огненная геена. Почему какое-то малопонятное животное, в существование которого верить не надо, потому что, зачем?,; избрали полноправным и единственным представителем БОЛЬШОГО ОГНЯ? А? И я вот тоже не знаю. Но следы этого огня я до сих пор ощущаю на своем израненом героическом теле...

Дальше-дальше... Огонь прошел, прошел, потух и стих. Я тверд и субстанционален есмь. Я - около окна. Зелень деревьев, воздушная извилистость бежевой дороги, синь, желть и грибочки, да-да, помню грибочки, они росли под зеленым пригожим деревом с красивой темной корой, около них пахло прелыми листьями, картофельной шелухой, мокрой газетой, простой русской бабой, которая поет свои грустные песнии - и чем-то еще - запаха в сущности я тогда не знал. Я вообще тогда многого не знал, я наблюдал жизнь в окно. Все. Листик ли с дерева упадет, девчонка ли пробежит с корзинкой, волк ли зубами щелк - я все это наблюдаю, наблюдаю гой еси...! Мне нравилось мое положение и несколько дней я провел с величайшею приятностию, но вскоре непонятная бессмысленная недвижимость меня начала тяготить. Узость кругозора гнетла меня. Да и какой к черту КРУГОзор, один только гадкий скверный ПРЯМОвзор. Я и головой повернуть-то не мог. Мысль о побеге приятно защекотилась в груди, или чего там вместо нее? НО как? Тот красивый и прозрачный мир с грибочками, огурчиками, картошечкой и холодной водочкой был отрезан от меня перегородкой из стекла. Обходного пути я не знал, но потаенно логадывался, что он единственно возможный. Здесь была одна трудность, достаточно сильно волновавшая меня. Дело в том, что я был в комнате не один... Какая-то непонятная /непОнятая/ женщина постоянно шевелилась за моею спиною: боковым зрением я ее разглядел - простая русская баба, я таких очень... Но был в комнате еще кто-то. Субъект престранный, сообщу я вам. Из комнаты не выходит, пыхтит, кряхтит, ухает, гукает и т.п. Женщина называет его запросто, но очень странно - “Дед!”, на что он по-видимому вовсе не обижается, а называет Женщину еще более странно “Баба!” Деда я не видел, к окну он не подходил, но постоянно звучал в правом заднем углу. Я долго наблюдал их. В результате у меня сложилась картина така: ДЕД - не выходит из комнаты, сидит в углу, представляет наибольшую опасность. БАБА: уходит-приходит, гремит, звенит, поет, представляет опасность при выходе из строения. Не ясен был для меня вопрос о времени побега. Ночью очень хорошо, но есть маленькое затруднение: я ночью не вижу ни хрена (ничего), и боюсь заблудиться в этом, пока еще плохо мною изученном здании. Днем я вижу до хрена (много чего), но боюсь, что и Дед имеет подобную морфологию глаз и поймает меня и бог весть чего со мной сделает. Все-таки я нашел оптимальный вариант- раннее красивое утро, когда Баба уходит, а Дед, очевидно, спит. Определенная опасность, натурально, существовала, но лучше славно умереть на рассвете от руки безжалостного Деда, чем бесславно просидеть (простоять? пролежать?) всю жизнь у окна, оставаясь недоумком с тупым ПРЯМОвзором в лице. Ночь накануне побега прошла в бдении. Дед издавал из угла привычные гадкие звуки, Баба, однако, молчала. Наконец рассвело. Раздалось резкое птичье пенье, произведенное, очевидно, крупным самцом. Баба зашуршала, встала, повозилась, загремела чем-то металлическим, ушла. Дед проворчал что-то (я обмер) и стих. Вся моя внутренняя конституция устремилась в сторону и, преодолевая чудовищную инерцию, я начал движенье... Ба-бах! Я упал с деревянной дощечки, приделанной к окну. Начиналось сказочное путешествие по шершавому полу. По природе своей я смеклив, и очень быстро освоил способ передвижения. И вот я уже у двери, и в щелочку с замиранием сердца наблюдаю. Но... там нет улицы. Будем искать...

И вывалился в холл. Там красота! На стенах всякие фольклорные вещи висят - армяки, зипуны, оглобли, чапельники, лапти, балалайки, матрешки, гусли, квас, ярмарка, красны девицы, ясны соколы, буйны головы, мать сыра земля, во поле береза стояла. Ой лю-ли! Покатился я мимо этой роскоши, аж дух захватило, но вот и улицу уж видно, в щелочку. А вот уж я и на улице! Красивый двор. Черная грязь очень рационально повыгравирована копытами животных. Металлические ведра расставлены посреди копытных ямок. А где ведер не хватило, там поставили корыто разбитое, и налили в него синюю-синюю воду. Птицы бегают, звери стоят в разных местах, Баба моя в отдалении корову доит, меня не видит, надо торопиться. Через двор, на улицу, а там уж и лес не далече - хата-то наша с краю. Лес. Лес. Кто не любит русского леса? Ранним погожим утром так вольготно и приятно пройтись по нему, дышится легко, палочки под ногами хрустят и грибочки вдоль дороги молчаливые стоят! Я движусь по тропиночке, так хорошо мною изученной в окно. Что будет со мною? Где голову сложу? На кого я покинул Бабу? На деда... Трам-та-ра-рам...

Как же мне было хорошо тогда! Молодость, младость, солодость и сладость, и еще радость, где-где вы? Внезапно мое хорошее настроение было подмочено. Молодой человек возраста среднего, серенький, гаденький, косоглазенький, мерзопакостный, какой-то весь ушастый и ногастый шел навстречу мне. Ой! Страшно. Он увидел меня, слюньки пустил, он глаза сделал алкающие, он съесть меня хочет! Ха-ха! Этот мерзопакостник еще и предложения мне всякие гадкие делает! Да я тебя. Да че я тебя? Я вот возьму и уйду от тебя и подавно. Дальше- дальше. Я в чащу леса захожу, филин ухнул, сыч кричит на болоте, папоротники густые растут, отцвели уж давно. Страшно. Но я не боюсь! Вот пенечки, вот грибочки и цветочки, и чего здесь бояться? Все такие добрые! Я тоже добр. Вон болотце показалось. Брусника красная. Русалка между кочек ползает. Зеленая, вонючая. Я с кочки скок, на кочку скок. Скок-поскок. Песок. На берегу красивого болота песок желтеет. Я в песке повалялся, там даже конь не валялся, а я вот сделал это. В болоте я купаться не стал, там лягушки некрасивые, пупырчатые. Хрен с ним, с купанием, я лучше дальше буду путешествовать, по тропинке. Вдруг я ударяюсь об что-то мягкое снаружи, твердое внутри. Нога. Еще одна рядом. На них туловище, сверху голова, соединенная с туловищем посредством шеи. Очень хитроумная конструкция. Я как-то раньше внимания не обращал. По-моему, все можно было сделать гораздо проще, впрочем сейчас не об этом. Передо мной стоял мужичишка, возраста скорее зрелого, чем детского, худосчавый и какой-то кургузый и жалкий. Но и этот все туда же. Слюни распустил, руками замахал, глазенки засверкали, весь извивается, похотью истекает. Свинья. Отшил я его. По ушам поездил, про себя рассказал, он и отступился сразу. Еще серее стал, как самолет. Побегу я отсель. Надоел мне этот лес. Но куда, куда? А вот там что-то сверкает. Поляна. Травы- травы. Душица, зверобой, подорожник, ромашка аптешная, валериана обнакновенная, шиповник собачий, дуб, бук, вяз, зяв, куб, буд. Завклуб будь! Завсегда! Солнышко светит, птицы поют свои грустные песнии. Сова молчит. Дятел стучит. Гусеницы шуршат на дубе, как танки на мостовой. Эх, хорошо! Твою мать! Все было бы хорошо, да не все. Было гадко, когда он вышел на поляну. Грузный и лохматый. Но не грузин и не лох. Это воспоминание всегда рождает где-то глубоко в душе моей что-то наподобие свербления. Но что интересно, чем сильнее свербление, тем сильнее последующее востревожествование, я горжусь собой сильно и вечно. Я силен и храбр. Я и этого толстяка вокруг пальца, как щенка, как последнего сопляка. Вырождается лес. То-то в наше время было! Так просто никого не нае..., не обманешь, словом. А щас? Фу! Впрочем, я не о том. И ругаться, кстати, тожа не хорошо. Мы теперь будем изъясняться как только можно прекраснее.

Всякий раз, когда дохожу до этого места рассказа, смутные волнения наполняют грудь мою, слова нужного не подберу, во рту сохнет, руки трясутся. Тяжелое место. Попробую. Представьте себе: ярко- зеленый лес, на нем разбросаны золотые-золотые солнечные пятна, небо сине-сине, а воздух прозрачен. Где-то рядом тихо играют на дудочке, мелодия извевается змеею, заползает во все щели, которые природа- мать оставила незаполненными, ландыши пахнут и запах сливается с мелодией, и все кругом какое-то очень равномерное и симметричное. Ренессанс. Из глубины этой гармонии, из благоуханно- благозвучной неги медленно и смазливо выходишь ты; дудочка берет одну свербящую ноту и долго-долго тянет ее. Ты. Яркая, хитрая, рыжая. Дудочка, ландыш и солнце - это все ты. Змея моя, русалка, ромашка аптешная. Уже тогда я был готов на все, если это все для тебя. Ты подошла, присела, улыбнулась... нет, нет не могу, не хочу, слова все портят. Твой томный взгляд, мокрый носик, жемчужные зубки - о бездна блаженства, о сад наслаждений, я помню привкус твоих слюней. Они были соленые, как слезы, как пот. Ты вспотела изнутри, от страсти, от неги, от похоти зверской. Дальше-дальше, глубже-глубже. Я проникаю в тебя, я в тебе. Весь. Я возвращаюсь к первоначальному хаосу. Горло твое. Красное, скользкое. По пищеводу с замиранием сердца. Бул-тых. Ой, сколько ты сегодня до меня ела-а-а! Я ревную. Шучу, конечно. Твой желудочный сок, я упиваюсь им, я растворяюсь в нем

раство... ря... кише... кише?.. А! Ах!