Глава II. Структурно-семантический анализ стихотворения «Колыбельная Трескового мыса» (1975)

Результаты проведенных в первой главе исследований получили подтверждение и развитие во второй и третьей главах диссертации, в которых проводится комплексный разбор наиболее сложных, с точки зрения лингвистической формы воплощения, философской проблематики и ассоциативно-образной структуры, стихотворений И.Бродского.

В «Колыбельной Трескового мыса» Бродский впервые попытался проанализировать свое состояние, разобраться в собственных чувствах, подвести итог пятилетнего пребывания в эмиграции.

Кейп Код – мыс, расположенный на восточном побережье США к югу от Бостона. Он уходит глубоко в Атлантический океан и имеет очертания загнутого вверх крюка, который при желании можно принять за извивающуюся на леске рыбу, отсюда, вероятно, и название мыса – Тресковый. Для Бродского Кейп Код был самой крайней точкой на территории США, за которой начинался океан, разделяющий его с сыном. Возможно, поэтому при обозначении мыса поэт употребляет существительное «конец» («восточный конец Империи»), хотя «побережье» или «берег» были бы более уместны в этом случае. Для поэта это был тот «конец», за которым начинается «ведущая домой дорога»: «Восточный конец Империи погружается в ночь. Цикады / умолкают в траве газонов. Классические цитаты / на фронтонах неразличимы. Шпиль с крестом безучастно / чернеет, словно бутылка, забытая на столе. / Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре, / звякают клавиши Рэя Чарльза».

Состояние поэта раскрывается в стихотворении через описание местной действительности с помощью метафорических образов, обладающих пренебрежительно-сниженным значением: зрительных – «лоснящаяся» (а не сверкающая или поблескивающая) на пустыре патрульная машина; никому не нужная церковь, «словно бутылка забытая на столе»; небрежно разбросанные фонари «точно пуговицы у расстегнутой на груди рубашки», застывший оскал «белозубой колоннады Окружного Суда»; «ограда, сооруженная <…> из спинок старых кроватей»; тревожно пылающие во тьме «письмена “Кока-Колы”»; абстрактно-геометрический рисунок на «местном флаге», похожий на «чертеж в тучи задранных башен»; Неизвестный Солдат, который сливается с темнотой и «делается еще более неизвестным»; «металлическая жабра» вентилятора, натужно хватающая «горячий воздух США»; слуховых – «звякают» (а не поют или извлекают звук) клавиши Рэя Чарльза; часы на кирпичной башне не бьют, а «лязгают ножницами»; слышен «сильный шорох набрякших листьев»; «жужжит» вентилятор; бриз «шебаршит газетой»; траулер «трется ржавой переносицей о бетонный причал»; в парвеноне «хрипит “ку-ку”»; физических – «пот катится по лицу»; «духота»; «сильно хочется пить»; «сердце замирает на время»; «мозг бьется, как льдинка о край стакана»; «изжога, вызванная новой пищей»; «бессонница»; «матовая белизна в мыслях»; «затвердевающий под орех мозг»; «мозг в суповой кости тает»; «рука на подлокотнике деревенеет».

Даже восприятие запахов в конце первой части стихотворения, на первый взгляд, оценочно-нейтральное («Пахнет мятой и резедою») фонетически соотносится с негативными по значению лексемами ‘мятый’ («мятой щекой», «мятой сырой изнанкой») и словами «резко», «резать».

Стихотворение начинается с описания темноты и невыносимой летней жары. В комментариях к изданию «Колыбельной Трескового мыса» на английском языке Дэвид Ригсби сравнивает слово ‘stifling’, лейтмотивом проходящее через все стихотворение, с русским эквивалентом «духота» и отмечает, что в контексте стихотворения ‘stifling’ следует понимать в «русском» более жестком значении, передающем, вероятно, не только физическое, но и душевное состояние человека»³.

Светофор, желтый непрерывно мигающий свет которого, с одной стороны, раздражает, а с другой, – позволяет глазу выхватить из темноты бутылку с виски – источник забвения; кровь, блуждающая по артериям и возвращающаяся к «перекрестку» сердечной мышцы, и тело, «похожее на свернутую в рулон трехверстку», продолжают ряд топографических образов, начало которым было положено в названии стихотворения. «Трехверстка» – военно-топографическая карта России, с которой герой стихотворения сравнивает себя, отражает прошлое: для настоящего на этой карте нет места.

Четвертая строфа стихотворения («Странно думать, что выжил, но это случилось») звучит как исповедь – обращение к незримому собеседнику, с образом которого соотносится последняя строчка предыдущей строфы: «и на севере поднимают бровь». Сопоставление «удивленно поднятой брови» с образами, встречающимися в других стихотворениях Бродского, позволяет предположить, что с исповедью поэт обращается к Марине Басмановой, оставшейся в России вместе с сыном поэта Андреем. Ощущение заброшенности не покидает поэта, и только ночью он может вести воображаемый разговор с близкими ему людьми, представляя, что они незримо присутствуют в темноте комнаты: «Темнота извиняет отсутствие лиц, голосов и проч., / превращая их не столько в бежавших прочь, / как в пропавших из виду».

Первая часть стихотворения заканчивается образами «птицы, утратившей гнездо» и звезды – символа творчества, которая в эмиграции для поэта превращается в трудноразличимую «точку во тьме». Однако уверенность в том, что на месте «точки» должна быть звезда, не покидает поэта, творческий процесс продолжается, хотя и приобретает механические черты: Бродский сравнивает его с забиванием очков на пустой баскетбольной площадке (баскетбол – один из самых популярных в Америке видов спорта). Баскетбольное кольцо как суррогат творческой корзины и «сильный шорох набрякших листьев», традиционно ассоциирующихся у Бродского со слушателями, – таков итог новой жизни поэта.

К моменту написания «Колыбельной» Бродский три года находился в Америке. Как итог его пребывания в эмиграции звучат строки стихотворения: «Одиночество учит сути вещей, ибо суть их тоже / одиночество. Кожа спины благодарна коже / спинки кресло за чувство прохлады. Вдали рука на / подлокотнике деревенеет. Дубовый лоск / покрывает костяшки суставов. Мозг / бьется, как льдинка о край стакана». Кольцевой характер построения первого предложения позволяет сделать вывод: одиночество учит одиночеству и ничему больше. Благодарность, которую испытывает поэт к «спинке кресла» за даруемое им «чувство прохлады», рождает ощущение близости между ним и окружающими его предметами. Процесс «овеществления» собственного тела описывается Бродским сухо и скрупулезно, как результат лабораторных исследований: «рука деревенеет»; «костяшки суставов», как мебель, покрываются лаком; мозг превращается в кусок льда, тревожно бьющийся «о край стакана» – черепа.

В «Колыбельной Трескового мыса» чувство отстраненности и безразличия распространяется на окружающий мир: «некто» на ступенях бильярдной вынужден прилагать усилия, чтобы «вырвать из мрака свое лицо пожилого негра»; «вялый бриз» не в состоянии «извлечь из прутьев простой рулады» и способен только на то, чтобы «шебаршить газетой в литье ограды»; памятник «Неизвестному Союзному Солдату» в темноте совсем обезличивается и «делается еще более неизвестным». Единственный яркий образ – рекламная вывеска «Кока-Колы» – не только не противостоит дремотному состоянию местной действительности, но и усугубляет положение дел своим апокалипсическим значением в контексте стихотворения.

Описание Трескового мыса (части I, III, V) чередуется с рассказом поэта о его прошлом, и этот порядок определяет композиционную структуру стихотворения. Подобное чередование соответствует жанру колыбельной песни, в которой описание того, что окружает человека (месяца, неба, звезд), дается параллельно с обращением к засыпающему ребенку или рассказом о его прошлом или будущем.

Четвертая часть стихотворения продолжает рассказ поэта о его прошлом: «Перемена империи связана с гулом слов, / с выделеньем слюны в результате речи, / с лобачевской суммой чужих углов, / с возрастанием исподволь шансов встречи / параллельных линий (обычной на / полюсе). И она, / перемена, связана с колкой дров, / с превращеньем мятой сырой изнанки / жизни в сухой платяной покров / (в стужу – из твида, в жару – из нанки), / с затвердевающим под орех / мозгом».

В четвертой части стихотворения впервые появляется образ рыбы, которая, по словам поэта, «внутри нас дремлет». Естественное любопытство, с которым путешественник оглядывается вокруг, берет начало в склонности рыб – «наших хордовых предков», по словам Бродского, – к миграции. В отличие от размягченного тела и «затвердевающего под орех» мозга, глаза в новых условиях «сохраняют свою студенистость» и способность к восприятию, однако это восприятие меняется кардинальным образом, как пробор, который смещается влево «при взгляде в упор / в зеркало».

Использованный поэтом для сравнения образ требует пояснений. Если пробор на вашей голове расположен слева, то слева вы его в зеркале и увидите. Смещение происходит только при взгляде на вас со стороны: пробор, который вы воспринимаете на своей голове слева, с точки зрения окружающих будет расположен справа, при этом ваше отражение в зеркале будет рассматриваться и вами, и всеми остальными одинаково: пробор будет находиться на левой части головы. Положение пробора, безусловно, не имеет принципиального значения, но, вероятно, в стихотворении этот образ соотносится с метафорическим подтекстом. Политические взгляды Бродского до и после эмиграции рассматривались поэтом как нечто неизменное (как пробор на левой стороне и в действительности, и в отражении), в то время как отношение к ним окружающих изменилось. Возможно, взгляды поэта в эмиграции не устраивали их своей недостаточной определенностью, а постоянное обращение поэта к прошлому рассматривалось как крен влево, в сторону связанной с СССР идеологии.

Как образ выползающего из недр океана краба в начале стихотворения предваряет рассказ поэта о самом себе, так и образ мотылька, бессмысленно бьющегося «всем незавидным тельцем» о железную сетку веранды, соотносится со строчками в пятой части стихотворения. Любое движение есть способ отвлечься от невеселых мыслей, поэтому монотонное течение времени притупляет боль от потери: «Потому что часы продолжают идти непрерывно, боль / затихает с годами. Если время играет роль / панацеи, то в силу того, что не терпит спешки, / ставши формой бессонницы: пробираясь пешком и вплавь, / в полушарье орла сны содержат дурную явь / полушария решки».

Союз «если» указывает на сомнение отправителя речи в том, о чем говорится в придаточном предложении. Если для поэта время и играет роль панацеи, то только в силу того, что с годами вырабатывается привычка к болезненному состоянию. Ничего не меняется в жизни героя стихотворения, и время приобретает для него мучительную форму бессонницы. Обращение Бродского к прошлому может рассматриваться как стремление вырваться за пределы границ и физических ограничений: «Лучше взглянуть в телескоп туда, / где присохла к изнанке листа улитка. / Говоря “бесконечность”, в виду всегда / я имел искусство деленья литра / без остатка на три при свете звезд, / а не избыток верст». Об улитках, «глаголу» которых «внемлет» «пара раковин» на морском берегу, говорится в одиннадцатой части стихотворения. «Улитка» – глашатай (поэт?), «присохший к изнанке листа», – к той изнанке, которая «возмущает фонарь» в «Литовском ноктюрне». Ряд горящих звезд как символ конца не устраивает поэта, и его взгляд обращается в прошлое, где бесконечность имеет не физическое, а интеллектуальное значение, являясь формой жизни, а не смерти.

В шестой части стихотворения наряду с описаниями Империй (Древнего Рима, СССР, США) начинает звучать тема противостояния личности амбициям тоталитарного государства. Противостояния не активного, связанного с борьбой за власть и стремлением занять место одряхлевшего «императора», а пассивного –желания человека сохранить свое достоинство, независимость и право говорить то, что он думает.

Жизнь и творчество Мандельштама явились для Бродского воплощением этого противостояния. С одной стороны, «легионы» и «когорты» безымянных граждан, которые даже во сне плечом к плечу поддерживают мощь государственной машины, с другой, – горстка людей, пытающихся в условиях тотального обезличивания сохранить свой внутренний мир, свой собственный голос. Статистика, по мнению Бродского, никогда не была в пользу последних.

Восьмая часть стихотворения начинается с реминисценций. Первые строки «Сохрани на холодные времена / эти слова, на времена тревоги!» отсылают читателей к стихотворению Мандельштама «Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, / За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. / Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима, / Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками заезда». В стихотворении «Сохрани мою речь навсегда» Мандельштам просит сохранить все, что было им создано («его речь»), в то время как в «Колыбельной Трескового мыса» Бродский в обращении к собеседнику говорит лишь о конкретном стихотворении: «сохрани ... эти слова». Чтобы не омрачать жизнь близких, поэт просит запомнить его слова «на холодные времена, на времена тревоги», то есть на случай, если нечто подобное когда-нибудь произойдет в их жизни. Следующие за обращением строки раскрывают значение «холодных времен» в представлении поэта: «Человек выживает, как фиш на песке: она / уползает в кусты и, встав на кривые ноги, / уходит, как от пера – строка, / в недра материка».

К образу вышедшей из воды рыбы, «из которой возникла наша цивилизация» (Сравните: «Только плоские вещи, как то: вода и рыба, / слившись, в силах со временем дать вам ихтиозавра» («Кентавры II», 1988)), Бродский прибегает для описания ситуации, в которой он оказался после отъезда. В употреблении слова «фиш», кроме намека на принадлежность к английскому языку, присутствует и христианская тематика. Таким образом, «рыба» в метафорической структуре стихотворения имеет основополагающее значение и совмещает в себе несколько планов: эволюционное развитие человека, формирование христианского сознания и восприятие поэтом своей собственной судьбы в условиях эмиграции.

Образ трески, который Бродский использует в стихотворении, помогает уточнить, от чьего имени ведется повествование. Это песнь не человека-«фиша» вообще, а конкретного человека, который в настоящий момент находится на Тресковом мысе, – отсюда обозначение «треска», в не «рыба». Присутствие в «песне» личных мотивов раскрывается во второй строфе, в которой автор от философских размышлений переходит к описанию своей жизни.

Жизнь без событий напоминает Бродскому «хаос», «свалку дней», в которые время от времени вторгаются посторонние звуки из прошлого. Прислушиваясь к ним, хочется услышать «любить», но поэт понимает, что это невозможно, он согласен даже на дружеский окрик «эй», однако и этого не происходит: «пока разобрать успеваю, снова / все сменяется рябью слепых полос, / как от твоих волос». В воображаемый мир поэта врываются образы прошлого, даже не образы, а отголоски забытых ощущений, как от слепящего прикосновения к волосам любимой женщины.

Воспоминания о прошлом, которое обнажается для поэта, «точно локоть», находят продолжение в десятой части стихотворения: «Опуская веки, я вижу край / ткани и локоть в момент изгиба. / Местность, где я нахожусь, есть рай, / ибо рай – это место бессилья. Ибо / это одна из таких планет, / где перспективы нет». Свой локоть увидеть трудно даже «в момент изгиба», скорее всего, здесь речь идет о локте спящей женщины – той женщины, ощущение от слепящего прикосновения к волосам которой поэт не может забыть. Невозможность изменить что-либо в жизни определяет его негативное отношение не только к настоящему, но и к окружающей обстановке, с которой это настоящее связано. Для лирического героя Бродского США воплощали идею «обретенного рая», но стали «местом бессилья», «тупиком», конечной точкой существования, за которой лишь «воздух, Хронос».

Сравнение «рая» с «тупиком» сложилось у Бродского не только под влиянием личного опыта, оно имеет основополагающее философское значение. В пьесе «Мрамор» один из героев говорит о том, что «башня» (тюрьма), в которой они заперты, это великолепное изобретение, «не что иное, как форма борьбы с пространством. Не только с горизонталью, но с самой идеей. Она помещение до минимума сводит. То есть как бы физически тебя во Время выталкивает. В чистое Время, (...) в хронос ... ». И собеседник соглашается с ним: «Да уж это точно. Дальше ехать некуда. В смысле – этой камеры лучше быть не может». Соотношение личной трагедии с идеей «рая», перекидывается на предметы, и представление о «рае» как об абсолютном конце, месте, за которым нет и не может быть продолжения, приобретает в стихотворении философское толкование. Вершина существования – «пик» развития является одновременно его концом и в прямом (как «восточный конец Империи»), и в переносном значении – «тупиком», «мысом, вдающимся в море», за которым ничего нет. Не остается даже надежды на то, что можно что-либо изменить, ибо рай, по мысли поэта, это «нос корабля», с которого путешественнику не дано увидеть землю. Рай является не только концом физического существования человека, но и концом его духовного развития.

Стихотворение заканчивается обращенным к сыну философским размышлением о жизни, смерти и значении творчества: «Спи. Земля не кругла. Она / Просто длинна: бугорки, лощины». Вывод о том, что «Земля не кругла» звучит оптимистично по сравнению с ранними представлениями поэта о «закруглении земли», которая «мешает взглянуть назад», или возвращает «туда, где нету ничего, помимо / воспоминаний». То, что «Земля не кругла», а «длинна» является, несомненно, положительным фактором, так как движение по ней не приводит человека к тому месту, откуда он пришел (или к тому, что от этого места осталось), а открывает перед ним уходящую вдаль дорогу (Сравните: «Земля ... просто длинна» – «“Что ты / любишь на свете сильнее всего?” – / “Реки и улицы – длинные вещи жизни”»).

«Длинная вереница» отпущенных человеку «дней» «и ночей», за которыми следует «рай» или «ад», не длиннее его «мыслей о жизни и мысли о смерти», составляющих философскую основу внутреннего состояния человека. Но и эти мысли не бесконечны, так как «мысль о Ничто» превосходит по длине даже саму мысль о смерти: «Этой последней длинней в сто раз / мысль о Ничто; но глаз // вряд ли проникнет туда, и сам . закрывается, чтобы увидеть вещи. / Только так – во сне – и дано глазам / к вещи привыкнуть. И сны те вещи / или зловещи – смотря кто спит. / И дверью треска скрипит». Приобщиться к Ничто – к высшей субстанции, «высшему разуму» во Вселенной – не дано человеку, по крайней мере, при жизни: «глаз вряд ли проникнет туда, и сам / закрывается».

Осознавая свою неспособность проникнуть за пределы Ничто, глаз человека концентрируется на доступном – на окружающих его предметах, однако сущность этих предметов не раскрывается сама по себе, ее можно постичь лишь во время сна, когда сознание находится во власти неосознанных, неконтролируемых им процессов: «Только так – во сне – и дано глазам / к вещи привыкнуть». Однако не всем открываются истины, и «сны те» могут быть «вещи или зловещи» в зависимости от того, к кому они относятся – «смотря кто спит».

Всплески тоски, горечи, ощущение дискомфорта, которые в той или иной степени присутствовали в его ранних эмиграционных стихах, в «Колыбельной Трескового мыса» вылились в своеобразный рассказ-исповедь. На спонтанный характер речи автора указывает тот факт, что в стихотворении отсутствует свойственная произведениям Бродского четко выверенная логика повествования. В интервью Дэвиду Монтенегро Бродский прокомментировал это следующим образом: «“Колыбельную Трескового мыса” я писал не как стихотворение, имеющее начало и конец, а как некую лирическую последовательность. Это скорее партия фортепьяно, чем ария». Тупиковость существования «в раю» описывается Бродским со стоицизмом, почерпнутыми, может быть, из сознания того, что обратной дороги нет, а, возможно, и из американской поэзии, которой свойственно «умение глядеть на худшее, не моргая»; в то время как обращение к оставшимся на родине близким, попытка исповедаться, объяснить то, что произошло, имеют чисто русские корни.

Тот факт, что в настоящий момент общение с близкими людьми возможно исключительно на уровне воображения автора, способствует присутствующей в стихотворении предельной степени откровенности, а фантастический мир образов, возникающих в «Колыбельной Трескового мыса», помогает раскрыть душевное состояние поэта и его отношение к действительности, так как значение любой аллегории заключается в осмыслении существующего миропорядка и выработке морально-этических критериев его восприятия.