Во главе фронтов

При изучении боевых действий исследователи в абсолютном большинстве победу или поражения в операции (сражении) соотносят с военачальником, возглавлявшим войска. Но это формальная сторона вопроса. В реальности же история знает случаи, когда военный руководитель лишь номинально возглавлял войсковую группировку, а фактическое руководство в ходе боевых действий осуществлял его ближайший помощник – начальник штаба или генерал-квартирмейстер. Это являлось следствием личных взаимоотношений указанных лиц, их знаний, служебного опыта, черт характера – что в совокупности нарушало установленный порядок управленческой деятельности. Представляется интересным исследовать операции, проводимые в ходе Первой мировой войны главнокомандующими, с точки зрения влияния их на подготовку боевых действий, их развитие и окончание.

В соответствии с мобилизационным планом России (мобилизационное расписание № 18, измененное, с поправками, введенными к 16 мая 1912 г.) на западном театре военных действий было образовано два фронта: Северо-Западный и Юго-Западный.

Первоначальные назначения на высшие командно-штабные должности были утверждены императором 15 июля 1914 г. по представлению начальника Генерального штаба Н. Н. Янушкевича. В соответствии с ними главнокомандующими были назначены командующие Варшавским и Киевским военными округами соответственно генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский и генерал от артиллерии Н. И. Иванов. Штаб Юго-Западного фронта возглавил М. В. Алексеев , служивший под руководством Н. И. Иванова в течение 4 лет (1908–1912 гг.) начальником штаба Киевского военного округа. На должности командующих армиями Юго-Западного фронта были назначены: помощник командующего войсками Киевского военного округа генерал от инфантерии Н. В. Рузский (3-я армия); командир 12-го армейского корпуса генерал от кавалерии А. А. Брусилов ( 8-я армия), который сначала стал 19.7.1914 г. командующим Проскуровской группы, преобразованной в 8-ю армию уже 28 июля; командующий Омским военным округом генерал от инфантерии А. Е. Эверт ( 10-я армия), уже 12.08.1914 г. сменив на должности командующего 4-й армией неудачливого барона А. Е. Зальца в ходе частной Люблин-Холмской операции, проводимой на фоне «Галицийской битвы». Факт смены военачальника свидетельствует о том, что М. В. Алексеев не ошибся в своей оценке, когда в 1912 г. писал о А. Е. Зальце по поводу его назначения на должность командующего войсками Казанского военного округа: «Высоко ценя Антона Егоровича, как человека, я считаю, что для войск округа и для их боевой подготовки он будет зело бесполезный человек…».

Первым боевым опытом для русской армии стала печально известная Восточно-Прусская операция войск Северо-Западного фронта, проходившая в период 4.8.–2.9.1914 г. Она оказалась единственной операцией в этой войне главнокомандующего Я. Г. Жилинского. Разработанный Ставкой Верховного Главнокомандующего план с целью нанесения поражения германским армиям в Восточной Пруссии и создания условий для вторжения русских войск в глубь Германии изначально был обречен на поражение. Поясним, что в первоначальном виде военная конвенция, подписанная в 1892 г. в Петербурге между Россией и Францией начальниками генеральных штабов (Н. Н. Обручевым и Буадефром) и ратифицированная в декабре 1893 г., не указывала даты наступления русских войск. Н. Н. Обручев предпринял все меры к тому, чтобы оставить за Россией свободу стратегических действий, приводящих в конечном итоге к разгрому Германии. Этого же придерживались и последующие начальники российского Генерального штаба Ставки Верховного Главнокомандования. Но в бытность В. А. Сухомлинова (военный министр) и Я. Г. Жилинского (начальник Генерального штаба) на совместных совещаниях представителей России и Франции в 1911–1913 гг. в конвенцию были внесены изменения, которые точно указывали дату выступления русских войск – 15-й день мобилизации – и обязывали их наступать в конкретном направлении. Данные обязательства, принятые Россией в лице Я. Г. Жилинского (вполне очевидно, по согласованию с В. А. Сухомлиновым, если учесть, что последний выбрал Я. Г. Жилинского на должность начальника Генерального штаба по критерию его несамостоятельности в действиях) были совершенно не согласованы с действительностью. Эта крупнейшая стратегическая ошибка связывала руки Верховному главнокомандующему и, подкрепленная неумелым управлением со стороны главнокомандующего Северо-Западного фронта Я. Г. Жилинского, вылилась в огромные потери русских войск на первоначальном этапе военных действий в Пруссии.

Выполнение обязательства перед союзниками о наступлении русских войск на 15-й день мобилизации обрекло соединения и части фронта с началом войны на боевые действия с противником без необходимых запасов материальных средств, хлеба, фуража и пр. Неподготовленность тыла была обусловлена нереальными для России сроками для мобилизации тыловых подразделений и формирования всей тыловой системы готовящегося к наступлению фронта. Игнорирование вопросов тылового обеспечения на учениях и маневрах предвоенного периода было характерной чертой в управленческой деятельности военачальников. Примером этому являются Курские маневры и военная игра, прошедшая накануне мировой войны, на которых тыловые вопросы практически не отрабатывались.

План мобилизационного развертывания, разработанный в 1912 г., предусматривал для обороны против Германии относительно Северо-Западного фронта для его 2-й армии (командующий генерал от кавалерии А. В. Самсонов) район сосредоточения по фронту до 300 км и в глубину до 120 км, что составляло огромную площадь около 30 тыс. кв. км. В исполнительный период, начавшийся с объявлением войны, оказалось, что при существующей системе и средствах связи это затрудняло организацию взаимодействия со стороны штаба армии между рассредоточенными на большие расстояния корпусами и дивизиями. В дальнейшем в ходе выдвижения армии к границе с Пруссией такое оперативное расположение войск вызвало отсутствие должного управления ими со стороны командующего 2-й армией. Штаб армии располагался в тылу на удалении 5 суточных переходов (около 150 км) от корпусов, с которыми связь поддерживалась летучей почтой (конными ординарцами). На шифровку радиотелеграмм уходило много времени, а ошибки еще более удлиняли передачу и прием приказов и донесений. Авиации не хватало даже для несения разведки. Таким образом, штаб армии стал органом, устанавливающим события, а не управляющий их ходом.

С другой стороны, наступление из района для обороны заставляло соединения и части армии совершать длительные марши в тяжелых дорожных условиях, что резко снижало боеспособность войск. Многочисленные доклады о необходимости отдыха личного состава и подтягивании тылов, формировавшихся в ходе боевых действий, командованием фронта (лично Жилинским – А. П. ) игнорировались. Здесь проявилась отрицательная черта Я. Г. Жилинского – нетерпение им мнения подчиненных, в данном случае начальника штаба фронта В. А. Орановского. По воспоминаниям великого князя Андрея Владимировича, «Жилинский никогда не советовался со своим штабом, и все решения и приказания исходили от него лично, и часто это было сюрпризом для штаба (!) Бывали, я знаю, попытки преподать ему совет, но Жилинский это не терпел… Конечно, эти домашние детали неизвестны в большом кругу, и решительно никто не поверит этому, оттого многие и думали, что и Орановский виноват во всех этих инцидентах. Он… это… отлично понимал… чувство порядочности лишало его возможности сказать всю правду».

Оперативное руководство 2-й армией со стороны главнокомандующего фронтом осуществлялось в условиях:

● расхождения «во взглядах штабов главнокомандующих армиями фронта и 2-й армии по основному вопросу о направлении ее наступления в Восточной Пруссии… Жилинский направлял армию вправо, а Самсонов тянул ее влево»;

● недостоверной информации о противнике, во многом основанной на донесениях в штаб фронта командующего 1-й армией П. К. Ренненкампфа, откуда ложная информация поступала в армию А. В. Самсонова;

● заслонно-кордонной оперативной практики командования Северо-Западным фронтом, совместно со штабом ставки Верховного главнокомандования распылившим значительную часть войск 2-й армии на многочисленные заслоны от предполагаемого противника;

● перехвата немецкими связистами русских радиограмм, что делало операцию немецкого командования против войск Северо-Западного фронта осмысленной и достаточно четко управляемой, так как планы русских войск были известны им заранее.

Первый успех в Гумбинен-Гольдапском сражении армии П. К. Реннекампфа усилил и без того постоянное психологическое давление на А. В. Самсонова со стороны Жилинского, имевшего цель ускорить движение войск армии. Главнокомандующему, вероятно, очень хотелось связать окончательный успех операции со «своей» 2-й армией, целиком сформированной (кроме 13-го корпуса) из войск Варшавского военного округа, которым он командовал перед войной. Последнее требует пояснений. Б. Кондратьев в своем исследовании пишет, что генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский на совещании в штабе Северо-Западного фронта, проходившем непосредственно после успешного сражения 1-й армии под Гумбиненом в августе 1914 г., предложил Верховному главнокомандующему уточненный план дальнейших действий войск фронта. По этому плану главная роль на текущий период переходила к 2-й армии. В ответ на единственно правильное предложение начальника штаба Ставки Н. Н. Янушкевича о необходимости продолжать наступление 1-й армии Я. Г. Жилинский сказал: «Если последовать Вашему предложению, Николай Николаевич, то моей армии ничего не останется». «Гонка» 2-й армии была необходима главнокомандующему, вероятно, для того, чтобы не дать ускользнуть «разбитому» противнику за Вислу и получить пленных и трофеи от «своей» армии. Желание Я. Г. Жилинского связать победу его фронта именно со «своей» 2-й армией подтверждается и генерал-квартирмейстером Ставки Ю. Н Даниловым. По его словам, главнокомандующий был недоволен, что «1-я армия уже вторглась в Пруссию, где бьет немцев и победоносно гонит их за Кенигсберг, а 2-я еще даже не закончила своего сосредоточения. Поэтому он приказал генералу Ренненкампфу остановиться, а генералу Самсонову начать наступление, но первому не сообщил о распоряжении, отданном второму, и наоборот. Вследствие этого генерал Самсонов, начав наступление, не знал, что генерал Ренненкампф прекратил свое движение, а Ренненкампф не знал о движении Самсонова и был уверен, что тот еще стоит. Немцы же, освободившись от преследования генерала Ренненкампфа, обрушились на шестой корпус, двигавшийся на правом фланге армии Самсонова, и разбили его». О приказе остановиться 1-й армии пишет и сам П. К. Реннекампф в своей записке, написанной им в ходе разбирательства правительственной комиссии причин трагедии 2-й армии А. В. Самсонова: «…Нам же вместо движения на выручку приказано было остановиться».

П. К. Реннекампф

А. В. Самсонов

Первые победные сражения 1-й армии привели к смене командования немецкими войсками, находящимися в Восточной Пруссии. Остановка же русских войск после первых успехов способствовала быстрой передислокации противника. Оставив заслон перед П. К. Реннекампфом, немцы, совершив маневр, обрушились на измотанные усталостью и голодом корпуса А. В. Самсонова, беспрестанно подгоняемые «окриками» главнокомандующего. Кровопролитные сражения произошли на флангах 2-й армии. Применив свою излюбленную тактику, противник нанес поражение фланговым корпусам, заложив причины последующей катастрофы для центральных русских корпусов (13-го и 15-го). Командующий армией, убыв к ним, оборвал связь со штабом фронта и потерял нити управления остальными своими войсками. Это способствовало окружению русских войск. Расчленив корпуса войск А. В. Самсонова, немцы, несмотря на мужественное сопротивление соединений и частей, окружили центральные корпуса во главе с командующим армией и уничтожили большую часть русских войск. Остатки не потерявших самообладание войск с боями прорвались из окружения.

Таким образом, действия главнокомандующего невольно явились причиной, разъединившей действия армий, стали дестабилизирующим фактором. Первоначальная идея фронтовой операции вылилась в последовательность несогласованных и не рассчитанных по времени и пространству «…действий обеих русских армий, что обусловило у русских оперативный самотек…».

Перечисленные факторы в совокупности привели к тому, что обстановка, позволившая совершить окружение 2-й армии, была создана главным образом командованием армиями Северо-Западного фронта (в лице главнокомандующего – А. П. ), а не командующим 2-й армии, как отмечено во многих исследованиях. Небезынтересны воспоминания авторитетного маршала Б. М. Шапошникова, в которых он пишет: «Самсонов был умным военачальником. Будучи начальником штаба Варшавского военного округа, он отлично знал Восточно-Прусский театр, и все время ожидал удара немцев с запада в левый фланг своей армии. Если бы Самсонов выполнял все директивы командующего армиями Северо-Западного фронта генерала Жилинского, то он понес бы еще большее поражение». Положительно отзывается о А. В. Самсонове в бытность его на Русско-японской войне и один из иностранных военных корреспондентов. «Среди русских генералов Самсонов, наверно, один из лучших. Он отлично понимает положение и оценивает все трудности, он никогда не рискует легкомысленно своими людьми, но не жалеет их, если то требуется. Исполняя все с величайшим старанием, он все делает без шума и звона».

События Восточно-Прусской операции в августе 1914 г. подтвердили профессиональную несостоятельность Я. Г. Жилинского как военачальника, оказавшегося «…совершенно не в состоянии выполнять то, что от него требовалось». Однако следует отметить свидетельства очевидца – адъютанта главнокомандующего – о том, что все тяжелые дни Восточно-Прусской операции главнокомандующий лично читал все донесения из подчиненных ему армий и лично диктовал телеграммы, отдавая указания по ходу сражения 1-й и 2-й армиям. И лишь тогда, когда уцелевшие войска были выведены из трудного положения и немецкое наступление остановлено, он позволил себе лечь и отдохнуть. Следовательно, главнокомандующий не потерял самообладание и «голову», а управлял своими войсками до конца ровно настолько, насколько он был вообще способен и подготовлен службой к управленческой деятельности в условиях боевых действий.

Личные его некомпетентные как главнокомандующего действия по управлению соединениями и частями Северо-Западного фронта явились одной из главных причин провала операции. В результате значительная часть 2-й армии была уничтожена и взята в плен. Командующий армии генерал от кавалерии А. В. Самсонов застрелился. В скором времени Я. Г. Жилинский был отстранен от занимаемой должности и отправлен в распоряжении военного министра. Больше ему не представилась возможность возглавить соединения и объединения русской армии.

Для войск юго-западного фронта, возглавляемых Н. И. Ивановым, начало войны ознаменовалось «Галицийской битвой» (операции войск фронта в августе 1914 г.). Главнокомандующий, как уже отмечалось ранее, в области высшего военного искусства (стратегии) полностью полагался на своего начальника штаба, сознавая пробел в своем профессиональном образовании. В отличие от Маньчжурской кампании в этой войне М. В. Алексеев был мозговым центром стратегии фронта. К этому времени он по праву считался в русской армии наиболее подготовленным штабным деятелем стратегического уровня.

Несмотря на «подстегивание» со стороны Ставки, требовавшей начать наступление войск Юго-Западного фронта без полного сосредоточения тыла уже 17 июля (что связано с положением Сербии, которая с 15 июля 1914 г. находилась в состоянии войны с Австро-Венгрией), штаб фронта максимально возможно подготавливал силы и средства, обеспечивавшие боевые действия своих войск. Требования союзников, трансформированные в указания Ставки, все же заставили несколько преждевременно начать активные действия фронта. Необходимо отметить, что на военной игре высших военачальников, проводившейся незадолго до начала мировой войны, командующему Киевским военным округом Н. И. Иванову, предназначавшемуся в военное время на должность главнокомандующего Юго-Западного фронта, было предложено выяснить сроки готовности к выдвижению армий фронта. Известный всем своей осторожностью Николай Иудович (при нем на игре состоял в качестве начальника штаба фронта М. В. Алексеев, будучи начальником штаба Киевского военного округа) определил возможность к выступлению для 3-й и 8-й армий на 20-й день мобилизации. В действительности 8-я армия выступила на день раньше, а 3-я армия – на 20-й день.

Первая наступательная операция Юго-Западного фронта явно проявила «бич» российской управленческой мысли, присутствующий на всех уровнях военной иерархии – в ходе подготовки и планирования своих боевых действий в первую очередь «угадать» предположительные действия противника (более подробно изложено во второй главе при рассмотрении академии Генерального штаба). Тем самым внешне активная стратегическая мысль русской Ставки, спланировавшей наступательные действия войск Юго-Западного фронта, в своем практическом исполнении была изначально подвластна стратегии противника. Суть зависимости боевых действий русской армии на всех уровнях от действий противника заключалась в том, что полевой устав рекомендовал свое оперативное решение начинать с решения задачи за противника, угадывая возможные его действия. Этому же учили и в академии Генерального штаба до Русско-японской войны. В результате русское командование, завязывая сражения, оставляло большую часть сил в резерве для парирования возможных действий противника. Вместо того чтобы навязать свою волю противнику, русские выжидали и с развитием наступательных действий противника тратили резерв на «затыкание дыр». Порочность подобной практики старались изжить после войны с Японией, к чему прикладывались все усилия и в академии Генерального штаба, но данное положение прочно укоренилось в головах у большинства командно-штабного состава русской армии.

Русские офицеры. В центре – М.В. Алексеев

Идея первоначальной операции была сформулирована в 1912 г. М. В. Алексеевым и уточнена в 1913 г. «Основными соображениями по развертыванию наших вооруженных сил при войне с державами Тройственного союза». План, во многом основываясь на предвоенных агентурных данных о стратегическом развертывании войск противника, предполагал концентрическим сведением обоих флангов фронта окружить основные силы австро-венгерской армии в районе Львова (предполагаемый район сосредоточения войск противника), нанеся ей с началом боевых действий сокрушительное поражение. Две центральные русские армии фронта (5-я и 3-я) направлялись непосредственно к Львову. Фланговые армии (4-я и 8-я) выводились в тыл указанного района. Главная роль в операции принадлежала войскам Н. В. Рузского, которые по своему боевому и численному составу были наиболее сильны.

М.В. Алексеев

Уже первые бои правого фланга Юго-Западного фронта – соединений 4-й армии, поставленных противником в опасное положение, – предоставили М. В. Алексееву информацию о действительном развертывании противостоящих войск (об этом, в частности, свидетельствует донесение штаба 4-й армии № 258 от 11 августа 1914 г. об отходе войск армии на линию Вильколаз-Быхава-Крщонов). Результатом осознания истинного положения восточного крыла противника явились оперативные распоряжения штаба фронта командующим армиям (5-й, 3-й, 8-й), уточняющие задачи подчиненным им войскам. Штаб фронта приказал П. А. Плеве до прибытия подкреплений, затребованных у Ставки, сделать поворот на запад с задачей нанести удар во фланг и тыл наступавшим на 4-ю армию австро-венгерским войскам. Н. В. Рузскому (3-я армия) и А. А. Брусилову уже 12 августа были уточнены задачи, поднимая фронт их армий к северу, тем самым приближая правый фланг 3-й армии к армии Плеве. Таким образом, новый план Галицийской битвы, по оценке исследователей (в частности, Н. Н. Головина), представлял собой решение стратега, в полной мере соответствующего своему положению. «Несмотря на серьезный кризис, переживаемый 4-й армией, генерал Алексеев сумел устоять от соблазна частичных поддержек, в виде передачи корпусов из одной армии в другую, на что всегда склонны нерешительные военачальники. Умение генерала Алексеева видеть армейские операции во всем их целом, позволило ему не уступить после первой же неудачи почин действий противнику, а продолжать бороться за этот почин». М. В. Алексеев достаточно быстро отказался от «Львовского миража» – операции, во многом выношенной им самим в предвоенные годы – осознав, что успех в Галиции будет решен в Люблинском сражении, а не взятием Львова. Идея нового плана заключалась в том, что 4-я армия, обороняя до прибытия резервов ближайшие подступы к Люблину, будет представлять собой как бы дно «стратегической ловушки». Все остальные армии фронта, сделав заход своими левофланговыми корпусами, тремя уступами, обеспечивающими друг друга, замкнут войска противника, втянутые в бои с соединениями и частями 4-й армии, нанеся ему поражение своими совокупными действиями. Реализация вновь принятого М. В. Алексеевым решения зависела от четкого выполнения необходимого маневра войск командованием армий и их последующего взаимодействия.

Армии Н. В. Рузского в соответствии с уточненным планом операции предписывалось изменить общее направление движения своих войск, отправив большую их часть к северу от Львова, обеспечивая тем самым также уточненные действия и связанные с этим перемещения правофланговой 5-й армии, возглавляемой П. А. Плеве. Изменялось направление движения и 8-й армии, руководимой А. А. Брусиловым. Она указаниями штаба фронта также перенаправлялась севернее своего первоначального маневра с целью дальнейшего наступления правым флангом на Львов, а левым на Миколаев.

Несмотря на указания штаба фронта, командование 3-й армии не спешило выполнять их, продолжая реализовывать первоначальную задачу в направлении на Львов. Проявившаяся сложность в реализации нового плана состояла в прочно сложившемся в довоенное время в сознании военачальников стереотипе главенства именно Львовского направления. Эту довоенную схему действий необходимо было побороть четкой и жесткой постановкой новых задач со стороны командования фронтом. Между тем в посылаемых из штаба фронта в штабы армий (в частности, 3-й армии) телеграммах сквозила двусмысленность, позволявшая понимать уточненные задачи достаточно вольно, в контексте предвоенного плана действий. В телеграмме от 12 августа М. В. Алексеев поясняет командованию 3-й армии, что изменение фронта армии вызвано необходимостью поставить ее в общий фронт с 4-й и 5-й армиями «для последующих действий к р. Сану». И лишь 20 августа информирует 3-ю армию, что «…в данную минуту решение участи первого периода компании зависит не от операций наших против Львова и Днестра…», более четко информируя об общей задаче фронта. Добавим, что двусмысленность в действиях для нижестоящей инстанции (штабы 3-й и 5-й армий) выражалась и в нечеткости при определении разграничительных линий между ними. Вышеперечисленное позволяло в армиях достаточно вольно трактовать задачу Штаба фронта. Подобную нечеткость исследователи объясняют необходимостью определенного временного отрезка вообще при принятии решения для перехода от зародившейся мысли до окончательного его формулирования, и в стратегии, в частности. Это также связано и с человеческим фактором, естественным образом порождающим сомнения и другие сопутствующие причины.

Последующие неоднократные указания штаба фронта на изменение направления маневра войск армии и уточнение задач армии оставались практически без необходимой реакции со стороны нижестоящей инстанции – командования 3-й армии. Армия упорно вела фронтальные бои против значительно более слабого противника, не считая возможным произвести перегруппировку своих войск и искать успех на флангах, что, по оценкам специалистов, является «мерилом дерзновения военачальника».

М. Д. Бонч-Бруевич

Многие исследователи операций русской армии отмечали это упорное неподчинение Н. В. Рузского указаниям штаба фронта, не вдаваясь в поиски причин этого вопиющего акта нарушения военной субординации. Между тем данный факт можно объяснить не столько неподготовленностью командующего как военачальника, узостью его стратегической мысли, в определенной степени эгоизмом, сколько столкновением волевых качеств командующего и начальника штаба армии В. М. Драгомирова. Воспоминания участников описываемых событий, имеющиеся в распоряжении исследователей русского зарубежья, позволяют приоткрыть завесу взаимоотношений Н. В. Рузского со своим начальником штаба. Начальник службы связи 3-й армии, вспоминал, что «…ни для кого… не было секретом, что генерал Рузский, человек болезненный, слабохарактерный, не властный, а главное, за предвоенный период далеко отошедший от вопросов оперативных в широком смысле, и все видели в лице В. М. Драгомирова действительного руководителя оперативной части армии». По его словам, В. М. Драгомиров был человек талантливым, властным и даже деспотичным, с большим самомнением. На Н. В. Рузского он смотрел свысока, игнорировал его. Будучи дежурным офицером штаба 3-й армии, начальник связи принес командующему телеграмму от М. В. Алексеева, в которой в третий раз указывалось на необходимость изменить направление действий армии, оставив в покое Львовское направление. При этом разыгралась сцена, в которой Н. В. Рузский, очень обеспокоенный невыполнением приказов фронта, потребовал от своего начальника штаба (В. М. Драгомирова) выполнить этот приказ. «Крупный между ними разговор, во время которого генерал Рузский упрекал генерала Драгомирова в неисполнении приказов фронта… кончился истерическим воплем ген. Рузского, что командующий армией – он, и он настаивает, чтобы приказ фронта был выполнен… Дальнейшие события показали, что начальник штаба армии остался при своем мнении, и операция продолжала развиваться наперекор требованиям фронта в Львовском направлении»! Между тем выполнение указаний штаба фронта по перемещению сил 3-й армии создали бы, по оценкам исследователей этой операции, такие условия, которые бы заставили противника самому оставить Львов.

В. М. Драгомиров

Н. В. Рузский

Эту же зависимость Н. В. Рузского от В. М. Драгомирова отмечал и А. Керсновский в своих исследованиях Первой мировой войны. Описание Галицийской битвы он закончил выводом, что М. В. Алексееву в ходе операции «приходилось одновременно выправлять промахи Ю. Данилова (генерал-квартирмейстера штаба Ставки), преодолевать инерцию Иванова, злую волю Рузского и В. Драгомирова и в то же время бороться с искусным, энергичным и предприимчивым Конрадом». «…неспокойный, желчный… характер и большое самомнение…» В. М. Драгомирова отмечал и генерал А. В. Шварц – герой обороны Ивангорода. Следует добавить, что Н. В. Рузскому зачастую оказывал «медвежью услугу» в управлении войсками и генерал-квартирмейстер штаба армии М. Д. Бонч-Бруевич. Так, командир IX армейского корпуса Д. Г. Щербачев вспоминал, что в этой же операции в боях 14 августа, получив значительный успех, корпус был остановлен телеграммой штаба армии. Прибыв в штаб армии для получения нелогичного приказания, Д. Г. Щербачев был спрошен командующим, почему остановлено наступление. Предъявленная комкором телеграмма, подписанная М. Д. Бонч-Бруевичем, вызвала удивление командующего. После вызова генерал-квартирмейстера тот сконфуженно объяснил телеграмму недоразумением!

Журнал «Искра». 1914 г.

Возникает закономерный вопрос, почему же главнокомандующий армиями фронта генерал от артиллерии Н. Ю. Иванов жестко не вмешался в создавшуюся ситуацию и не заставил Н. В. Рузского и его штаб выполнять волю штаба фронта? Истории войн известны случаи, когда более сильная «воля» низшей инстанции подчиняет волевую основу высшей инстанции, действуя по своему разумению. На наш взгляд, в данной ситуации ответ следует искать во взаимоотношениях, сложившихся между участниками описываемых событий в довоенное время исходя из их служебного и социального положения. На наш взгляд, «вольности» начальника штаба армии В. М. Драгомирова по отношению к своему начальнику Н. В. Рузскому можно объяснить по меньшей мере двумя причинами:

а) В. М. Драгомиров до войны в течение нескольких лет занимал в Киевском округе две основные должности, непосредственно связанные с оперативной деятельностью: генерал-квартирмейстер и начальник штаба округа – 1908–1912 гг. и 1912–1914 гг. соответственно, в то время как Н. В. Рузский в последние перед войной годы в своей практической деятельности значительно отдалился от оперативных вопросов;

б) волевое начало В. М. Драгомирова было сильнее, способствовало и влияние на Н. В. Рузского авторитета фамилии. Николай Владимирович много лет служил под началом очень уважаемого им и непререкаемого М. В. Драгомирова, отца В. М. Драгомирова.

Идеи же В. М. Драгомирова, сменившего перед войной М. В. Алексеева на должности начальника штаба округа, могли быть более понятны и тем самым более близки неискушенному в стратегии Н. И. Иванову, которому все время приходилось выбирать между этими своими подчиненными. Следует добавить, что генерал-квартирмейстер 3-й армии М. Д. Бонч-Бруевич, креатура Н. В. Рузского, активно поддерживал начальника штаба армии В. М. Драгомирова в его устремлениях на взятие Львова. В последующем в своих мемуарах он назовет операцию по взятию Львова «превосходной», что подчеркнет низкий уровень его стратегического мышления.

Войска 8-й армии, получив уточненную задачу штаба фронта, соединились своими флангами с 3-й армией на р. Гнилая Липа. Единый фронт, составленный дивизиями и корпусами А. А. Брусилова и Н. В. Рузского, объединил и их боевые действия. Участие во взаимодействии с 3-й армией Н. В. Рузского в «Галицийской битве» ознаменовалось победой, взятием русскими войсками Галича (8-я армия) и Львова (3-я армия) и преследованием отступавших за р. Сан войск противника.

Во время «выяснения отношений» между штабами 3-й армии и фронта закончилась трагедия 2-й армии на Северо-Западном фронте, что грозило ударом немецких войск в тыл стратегического развертывания русских войск и непредсказуемыми последствиями. Стратегические расчеты Ставки по вполне ожидаемым действиям противника оставляли очень мало времени армиям Юго-Западного фронта для достижения так необходимой победы, затягиваемой «упрямством» штаба 3-й армии. Но со взятием Львова армия Н. В. Рузского стала управляема, и ее дальнейшие действия проходили по сценарию М. В. Алексеева. Последующие боевые действия 3-й, 8-й и введенных соединений резервной 9-й армии облегчили положение правого крыла Юго-Западного фронта, на котором в тяжелейшем положении находилась 4-я армия. Предпринятыми со стороны командования фронта и Ставки мерами по усилению войск армии и перемена армейского командования (А. Е. Эверт в ходе операции сменил А. Е. Зальца на посту командующего 4-й армией) значительно повысили моральное состояние ее войск. Эти совокупные факторы позволили 4-й армии, прочно удерживая линию обороны, перейти в ночь на 23 августа в наступление, разгромив у Тарнавки корпус Войраша вместе с 10-м австро-венгерским корпусом. Следует констатировать, что очень часто неумелое руководство соединениями и частями со стороны командования корпусами, армиями и фронтами компенсировалось отвагой и самоотверженностью русских обер– и штаб-офицеров, проявляемых ими на поле боя. Последнее неоднократно отмечали плененные австро-венгерские солдаты, сравнивая их со своим офицерским составом. При этом сравнение было явно не в пользу последних.

В этот трудный период доблесть войск и активная деятельность большинства военачальников предотвратили возможную катастрофу, на которую обрекало войска их неудачное развертывание на театре военных действий²⁰. Трехнедельная «Галицийская битва» закончилась победой русских войск. Австро-венгерские войска потерпели поражение, оставив практически всю Галицию. Но стратегическая недальновидность В. М. Драгомирова – действительного руководителя действиями 3-й армии в этой операции – в совокупности с низкими волевыми качествами Н. В. Рузского и «покладистостью» Н. И. Иванова не позволили нанести сокрушительное поражение противнику, что предвещал уточненный план «Галицийской битвы», выношенный начальником штаба фронта М. В. Алексеевым.

Мнения многочисленных исследователей этой операции совпадают с мнением современников описываемых событий, озвученных следующим образом: «Наши успехи могли быть еще большими, а может быть, и решающими для войны, если бы достижению их не помешало поведение генерала Рузского. Вместо того чтобы нанести сокрушительный удар 600-тысячной австрийской армии, он погнался за дешевой победой у Львова. Оставив город, австрийская армия ушла от смертельной опасности и сохранила свои силы для последующей борьбы в Галиции. Ставка же в лице Николая Николаевича, Янушкевича и Данилова в собственных интересах, а также в личных интересах Иванова и Алексеева раздула эту «победу». Было объявлено, что город был якобы захвачен в результате «семидневных упорных боев», что он был «сильно укреплен» противником и т. п. Между тем командир корпуса Щербачев указывал в своем донесении, что он вошел в город, уже оставленный австрийцами».

На фоне трагедии, постигшей 2-ю армию А. В. Самсонова, и общую неудачу в Восточно-Прусской операции войск Северо-Западного фронта Ставка представила важной победой русской армии «самодеятельность» командования 3-й армии, выигравшего взятием населенного пункта тактически, но проигравшего в стратегии (была упущена возможность уничтожить войска противника). «Герой» Львова был награжден орденами Георгия 4-й и 3-й степени, и в сентябре 1914 г. после отрешения генерала Я. Г. Жилинского от должности Н. В. Рузский был назначен главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта.

В этом ранге Н. В. Рузский проявил себя осенью 1914 г., когда его штаб во исполнение франко-русских военных конвенций 1892 и 1913 гг. и англо-русской конвенции 1907 г. разработал план стратегической операции по вторжению в Германию, одобренный Ставкой. Выявив из перехваченных радиограмм намерения русского командования, австро-прусская коалиция спланировала свои активные действия с целью упредить реализацию русского плана. Немецкое военное руководство, поставленное в трудные условия результатами предшествующей Варшавско-Ивангородской операции, решило выйти из ситуации наступлением из Западной Пруссии. План главнокомандующего Гинденбурга сводился к проведению глубокого контрудара во фланг и тыл готовящимся к наступлению на Познань 2-й и 5-й русским армиям. Для выполнения этого плана 9-я германская армия в составе трех с половиной корпусов должна была совершить быструю железнодорожную рокировку (на 300 км) с фронта Ченстохов, Велюнь в район Торна, откуда нанести неожиданный фланговый удар 2-й и 5-й русским армиям. Усиление немецкой 9-й армии составили прибывшие с западного фронта 1-й и 3-й кавалерийские корпуса, и переброшенные из состава 8-й армии 1-й и 25-й резервные корпуса. Кроме того, из гарнизонов крепостей Познань, Бреславль и Торн были сформированы три сводных корпуса.

Таким образом, противоборствующие стороны готовились к проведению встречных операций, одна из которых с русской стороны осталась в истории как Лодзинское сражение . В нем наиболее отчетливо проявился уровень «полководческого мастерства» Н. В. Рузского: главнокомандующий получил от Ставки почти неограниченные права при реализации плана. Им предусматривалось, исходя из ошибочных разведданных фронта о нахождении главных сил врага в районе Ченстохова, сломить сопротивление противника в полосах наступления армий фронта и утвердиться на линии Ярочин, Остров, Кемпен, Крейцбург, Люблинец, Катовице с дальнейшим наступлением в пределы Германии. Предупрежденный Ставкой о сосредоточении сил противника в районе Торна, Н. В. Рузский не придал этой информации значения, в результате чего войска фронта начали стратегическую операцию, исходя из ошибочной оценки сосредоточения противника.

Совершив передислокацию основных сил немецкой группировки, ее командующий Макензен 29 октября, не дожидаясь сосредоточения всех спланированных для операции войск, ударил главными силами (20-й армейский, 25-й и 1-й резервные корпуса) по левобережной группе 1-й армии П. К. Ренненкампфа – 5-му Сибирскому корпусу. Упреждающий удар не полностью сосредоточенных немецких войск был вызван перехваченной радиограммой русского командования. В ней был указан точный срок начала операции по глубокому вторжению войск Северо-Западного фронта на территорию Германии. Обрушившись 30 октября основными силами на оторванный от 1-й армии V Сибирский корпус, германцы попытались окружить и уничтожить его.

Уже на этом этапе операции в русских войсках начала сказываться недостаточно тщательная ее подготовка в инженерном отношении. Отсутствие переправ через Вислу, не обеспеченных силами и средствами фронта, не позволило командующему 1-й армией П. К. Ренненкампфу организовать помощь сибирякам, сражающимся в отрыве от войск армии со значительно превосходящими силами противника. П. К. Рененкампф предвидел необходимость возведения переправ перед началом операции, о чем он извещал главнокомандующего. В ответе начальника штаба фронта В. А. Орановский уведомил командующего 1-й армией, что временные и постоянные мосты будут возведены. Неоднократно посланные им донесения Н. В. Рузскому о сосредоточенных против войск армии больших сил противника не вызвали ответных решений главнокомандующего, считавшего причиной поражения нераспорядительность соответствующих командиров. Таким образом, штаб фронта, отрицая превосходство немецких сил, не признал факта их перегруппировки.

Бой сибиряков у Вроцлавска и поступающие от разведки донесения указывали на маневр противника против правого фланга и тыла русских армий, развернутых на левом берегу Вислы. Однако штаб фронта, вместо того чтобы вдумчиво оценить создавшееся положение, отбросить старый план и повернуть правый фланг фронта для ликвидации явно нависшей угрозы, продолжал твердо держаться намеченных им мероприятий и готовился к введению в действие 1 ноября 2, 5 и 4-й армий. Внимание главнокомандующего и его штаба, судя по указаниям подчиненным армиям, было отвлечено от локальных, по их мнению, боев правого фланга фронта.

Чем же было обусловлено это упорное следование первоначальному плану, составленному штабом фронта и утвержденному Ставкой? По словам многих участников войны, имеющих отношение к армейскому и фронтовому звеньям управления, Н. В. Рузский полностью решение всех стратегических вопросов отдал в руки генерал-квартирмейстера М. Д. Бонч-Бруевича. Об этом вспоминал А. П. Будберг, говоря, что «…фактическим Главнокомандовавшим С.-З. фронтом по оперативной части был достаточно всем известный и достаточно всеми презираемый и ненавидимый Бонч, великий визирь при совершенно выдохшемся Рузском, отдавшим все оперативные бразды правления в руки своей “Маскотты” /так он называл Бонч-Бруевича, приписывая ему все свои успехи на Австрийском фронте/ и утверждавшим все, что докладывалось ему этим пустопорожним и безграмотным в военном деле честолюбцем, захлебнувшемся в доставшейся ему власти и не знавшим ни удержа, ни предела в проявлении последней». Явную зависимость начальника от своего подчиненного описывал подполковник Генерального штаба Б. Н. Сергеевский вспоминая: «…вместе с многими офицерами Генерального штаба, я, в том же 1914 году, удивлялся, в какой мере Рузский шел «на поводу» у… пресловутого ген. Бонч-Бруевича…» На это же указывал и великий князь Андрей Владимирович, отметив в своем военном дневнике, что «…Н. В. Рузский был под большим влиянием М. Д. Бонч-Бруевича». Последний же, по многочисленным оценкам, был достаточно ограниченным стратегом. Весьма нелицеприятно о способностях и нравственных качествах М. Д. Бонч-Бруевича отзывался Б. В. Геруа, характеризуя его бездарным, бесчестным, завистливым, сгораемым скрытым властолюбием и ненавистью ко всем, кто мешал, по его мнению, блеску его карьеры. По его мнению, М. Д. Бонч-Бруевич был оплотом консерватизма. Небезынтересно добавить мнение о М. Д. Бонч-Бруевиче его сослуживца по штабу Киевского военного округа: «Без широкого образования, несколько тупой, но чрезвычайно упорный, с громадной трудоспособностью и большой волей…»

Упорное стремление к реализации первоначального плана верно выразил барон А. П. Будберг, написав, что М. Д. Бонч-Бруевич «…был всецело поглощен рожденным им планом повторения первого вторжения в Восточную Пруссию, мечтал доказать этим свою гениальность и, в силу этого, был слеп и глух ко всему, что… нарушало его проэкты и разсчеты».

Вероятно, имел значение и тот факт, что Н. В. Рузский только совсем недавно стал главнокомандующим. Предстоящее наступление оказалось первой спланированной штабом фронта операцией при новом главнокомандующем и утвержденной Ставкой (в ущерб своему плану), в которой Николай Владимирович получил «первую скрипку». Его поддерживал и заверял в успехе давний семейный приятель и верный соратник в оперативных замыслах генерал-квартирмейстер М. Д. Бонч-Бруевич. Были, очевидно, сомнения в неполной подготовленности войск фронта, но командование фронтом, вероятно, решило сделать ставку на отмечаемый всеми дух русского солдата, высокий патриотический подъем, что должно было компенсировать некоторые недостатки при подготовке операции. Впереди ожидалась победа, а за ней вожделенный Георгий 2-й степени… Много позже протопресвитер русской армии Г. Щавельский свидетельствовал: «Погоня начальников за георгиевскими крестами была настоящим несчастьем армии. Сколько из-за этих крестов предпринято было никому не нужных атак, сколько уложено жизней, сколько лжи и обмана допущено! Это знают все, кто был на войне…»

Между тем Гинденбург, не останавливаясь на неудачных попытках окружения правофланговых русских корпусов, продолжил попытку глубокого проникновения во фланг и тыл 2-й армии фронта. Этому способствовало систематическое перехватывание русских приказов и сводок, из которых следовало, что штаб фронта не обращал особого внимания на свой правый фланг, преследуя свой план, совершенно не соответствующий сложившейся обстановке. Степень подконтрольности для немцев радиообмена русского командования видна из следующих курьезных случаев, имевших место в 1-м Артиллерийском корпусе русской армии. 1. Командование армии сменило в весьма «секретном» порядке ночью войска, соприкасающиеся с 1-м Артиллерийским корпусом, заменив их соединениями и частями Кавказского корпуса. При этом личный состав корпуса не был об этом предупрежден. Истину он узнал вскоре от немцев, выкрикивавших на рассвете из своих окопов: «Здорово, Кавказ!». 2. Радиостанция 1-го Артиллерийского корпуса приняла радиограмму от немцев, в которой те просили русских не утруждать себя шифрованием радиограмм, так как они их тут же расшифровывают.

Командующий 2-й армией С. М. Шейдеман доносил главнокомандующему, что подчиненные ему корпуса не могут выполнить задачи, определенные директивой фронта на наступление, так как требуется корректировка в связи с идущими боями. Н. В. Рузский же продолжал реализовывать свой план «глубокого вторжения».

Только 3 ноября главнокомандующий отдал себе отчет о критическом положении левобережных армий Северо-Западного фронта. План, суливший кардинальное изменение в положении противоборствующих сторон в осенней «компании», развалился. Реалии войны потребовали принятия решений, отвечающих обстановке. Главнокомандующий все же попытался взять ситуацию под контроль, повернув войска правого фланга. Отметим, что это было выработано и выполнено начальником штаба фронта В. А. Орановским. В совокупности с постоянной нерешительностью Н. В. Рузского в оперативных вопросах маневр был сделан достаточно запоздало. Дефицит времени не позволил русской пехоте совершить кавалерийские переходы. Выполняя запоздалые указания, войска и тыл перемешались, снабжение войск нарушилось. Прервалась связь штаба фронта со 2-й и 5-й армиями. Благодаря только П. А. Плеве, командующему 5-й армией, вставшему во главе обоих объединений, удалось к 6 ноября разрушить планы немцев на окружение и уничтожение 2-й армии.

Русские войска в окопах

В это время главнокомандующий, упустив нити управления в боях правофланговых армий и получая отрывочные данные обстановки, трансформированные и дополненные воображением, директивно потребовал отхода сражающихся армий. Их же командующие, имея реальную картину намечающегося успеха, резко отказались выполнить его указания. В этом они нашли поддержку в Ставке Верховного Главнокомандующего, которая, находясь вне психологической драмы несбывшихся надежд Н. В. Рузского, смогла объективно оценить сложившуюся ситуацию и отменила его директиву на отступление.

Затем последовали окружение немецкой группы Шеффера и 1-го кавалерийского корпуса Рихтгофена и их удавшийся прорыв в промежутке между 17-м и 20-м русскими корпусами вместе с обозами, со всей артиллерией, ранеными и трофеями. В плену оказались более 16 000 русских солдат и офицеров, 64 орудия. Главнокомандующему остались душевные муки и попытки найти оправдание перед судом собственной совести, Верховным главнокомандующим и императором. Заручившись поддержкой Ставки, Н. В. Рузский вопреки мнению командующих армиями своего фронта принял решение отступать. Оно, противоречащее первоначальному плану Ставки и стратегическому положению русских войск обоих фронтов на театре военных действий, вынудило прекратить победное наступление войск Юго-Западного фронта. В своем военном дневнике великий князь Андрей Владимироваич отметил, что после неудачного «полководческого опыта» Н. В. Рузского в данной операции начальник штаба фронта В. А. Орановский по своей личной просьбе оставил должность. Одной из главных причин было нежелание нести ответственность (как и в случае с Я. Г. Жилинским) за действия главнокомандующего, в данном случае Н. В. Рузского. Характерно, что личный состав штаба был опечален уходом любимого и уважаемого начальника, главнокомандующий же этим был доволен. Штрихом к портрету Н. В. Рузского является тот факт, что по поводу В. А. Орановского не был составлен приказ, как это было принято в случае ухода на другое место службы офицеров такого ранга.

В Лодзинском сражении первоначально спланированные операции противоборствующих сторон не увенчались успехом. «Крупная оперативная цель – уничтожить русских в излучине Вислы – не была достигнута», – напишет впоследствии Людендорф в своих воспоминаниях.

В марте 1915 г. М. В. Алексеев сменил Н. В. Рузского на должности главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта. Командование фронтом выпало на долю М. В. Алексеева в один из самых тяжелых периодов Великой войны, наполненный драматизмом всеобщего отступления русских армий, проходившего весной и летом 1915 г. на западном театре военных действий. Вступив в командование, Алексеев приступил к частичному сокращению линии фронта, насколько это позволяла обстановка. Данное мероприятие, проводимое М. В. Алексеевым настойчиво и последовательно, позволило вывести часть корпусов и дивизий с передовой линии и создать резерв. Упорядочение в этих действиях для командования Северо-Западного фронта нарушалось оттягиванием части сил для оказания помощи отступавшим войскам Юго-западного фронта. Оно происходило вследствие «Горлицкого прорыва» противника, начавшегося в полосе Юго-Западного фронта в апреле 1915 г. и продлившегося около двух месяцев.

Конфигурация линии фронта армий М. В. Алексеева имела форму дуги, обращенной в сторону противника. Именно на этом пространстве, ограниченном дугой, находились основные силы Северо-Западного фронта, с двух сторон охваченные противостоящими войсками. «Горлицкий прорыв» выводил армии Макензена на фронт Люблин – Холм, что в совокупности с начавшимся наступлением немцев из Восточной Пруссии грозило окружением армий Северо-Западного фронта в так называемом «Польском мешке».

Создавшиеся условия с трудом позволяли вести оборонительные бои против активных наступательных действий хорошо оснащенного противника. Положение усугублялось кризисом в производстве и снабжении боеприпасами и стрелковым вооружением русских действующих армий. Исследователи отмечают, что запасы боевых комплектов не превышали 40 % от положенного. Войсковое материальное имущество износилось либо было утеряно в предыдущих боях. Огромный некомплект офицеров и низкая обученность пополнения усугублялась моральной усталостью. Единственно правильным решением для обескровленных войск фронта было стратегическое отступление для сохранения живой силы и накопление необходимых средств для последующих боевых действий. Необходимость отступления понимали и союзники. По словам английского наблюдателя в июне 1915 г.: «Искусное отступление – такова была высшая тактическая цель».

Принятие решения об отступлении, крайне необходимое и столь же крайне непопулярное в общественных, политических и более того в военных кругах, вводило главнокомандующего в тяжелейшее психологическое состояние грузом ответственности. В военных кругах, не искушенных в стратегии, царило полное неприятие (непонимание) отступления. Военный дневник великого князя Андрея Владимировича передает драматизм этого периода. К тем, кто не понимал, следует отнести и великих князей Кирилла и Андрея Владимировичей, окружение М. В. Алексеева в лице офицеров оперативного отделения штаба фронта, офицеров штаба Ставки и многих других. Состояние Михаила Васильевича в этот период передает телеграмма, написанная в адрес начальника штаба ставки Н. Н. Янушкевича, но не отправленная по назначению. «Придя [к] глубокому убеждению, что командование мое приносит армиям неудачи, родине горе, прошу представить Верховному Главнокомандующему мою всепреданнейшую просьбу отчислить меня от занимаемой должности и уволить в отставку».

Окончательное решение на отступление являлось прерогативой Верховного главнокомандующего Николая Николаевича (младшего) и ложилось еще более тяжким бременем на его плечи, что усугублялось общим положением всех русских армий на западном театре военных действий. Для противодействия наступательным действиям немецких войск требовалась свобода маневра соединений и частей армий Северо-Западного фронта, вопрос о необходимости чего был жестко поставлен главнокомандующим на совещании в Ставке. Ему удалось добиться относительной свободы в своих действиях, что способствовало плановому выводу русских армий из охватывающих действий противника. Противодействие плану окружения русских войск в «Польском мешке» вылилось в этот период в три основные операции Северо-Западного фронта: в междуречье Вислы и Буга, Риго-Щавельскую и Наревскую.

Сильнейший удар противника в стык двух фронтов в междуречье Вислы и Буга был заблаговременно разгадан М. В. Алексеевым, который записал в своем дневнике: «Намерения противника ясны: заставляет нас угрозою покинуть Вислу и Варшаву. Постепенно они сжимают клещами, для борьбы с которыми нет средств…» Наступательные действия противника были парированы вновь образованной 13-й армией В. Н. Горбатовского. Ожесточенное Грубешовское сражение не позволило армиям Макензена прорвать фронт русской обороны. За 7 суток боев превосходящий противник, обладавший огромным преимуществом в тяжелой артиллерии и артиллерийских боеприпасах, смог продвинуться лишь на 12 верст.

Русские войска в Варшаве

Вместе с этим ударом готовилось наступление противника и по Наревскому фронту, что было также предусмотрено М. В. Алексеевым, но потребовало снятия непременной задачи Ставки «удерживать Варшаву». Начало июля ознаменовалось наступлением армии Галльвица на 1-ю армию А. И. Литвинова. Удар пришелся на две дивизии: 2-ю Сибирскую и 11-ю пехотную дивизию. Поразительная стойкость этих дивизий свела на нет все расчеты и усилия противника. Своевременное подкрепление войск А. И. Литвинова соединениями и частями 2-й и 4-й армий и гарнизона Новогеоргиевска позволили М. В. Алексееву удержаться в предмостных укреплениях городов Рожаны, Пултуск, Сероцк. Лишь значительное подкрепление наступавших войск противника позволило им форсировать Нарев. Но умелое использование на участке Сероцк – Новогеоргиевск долговременных фортов, а между Наревом и Южным Бугом – болот, своевременное прикрытие резервами направления на Пултуск и Вышков позволило русским войскам остановить германское наступление.

Потеря Риго-Щавельского района грозила приближением врага к столице России Петрограду. Прусское командование использовало при наступлении в данном районе свой излюбленный маневр двойного охвата русских войск восточнее Шадова. Но активные оборонительные действия русских войск, широко применяемый ими маневр с рубежа на рубеж, короткие, но энергичные контратаки позволяли удерживать оборону и выводить фланги из окружения противника. Двенадцатидневное сражение под Шавли не привело к окружению русских войск.

В ходе непрекращающихся сражений проходил планомерный вывод армий Северо-Западного фронта из задуманных противником «клещей». Немецким войскам так и не удалось окружить и уничтожить русские войска этого фронта, умело руководимые главнокомандующим и его штабом. Происходило «выдавливание» соединений и частей превосходящим противником.

М. В. Алексеев в качестве главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта не снискал себе славы в широких слоях общественности России и остался в памяти лишь ограниченного числа отечественных и зарубежных военных специалистов мастером организации стратегического отступления, проведенного в тяжелейших условиях в ходе наступательных действий немецких армий. Один из немногих офицеров Ставки оставил следующие воспоминания о деятельности Михаила Васильевича в должности главнокомандующего. «Благодаря своей неутомимой трудоспособности, организационному дарованию, педантичной точности и глубокому знанию военного дела он… настолько упорядочил отступление фронта, что… немцам не удалось добиться решительных стратегических результатов… Алексееву удалось искусным контрнаступлением в районе Вильно окончательно остановить продвижение немцев…» Лучшей аттестацией действиям М. В. Алексеева в этой должности являются скупые строки в мемуарах весьма амбициозного немецкого генерала Эриха Людендорфа, страницы которых пестрят высказываниями о выдающейся немецкой армии и ее руководителях. Говоря об этом периоде боевых действий, незаурядный немецкий военачальник отметил: «Операции союзных армий в Польше восточнее Вислы привели… к фронтальному следованию за русскими с непрерывными боями. Правда, делались попытки охватить русских, но они оставались тщетными… русской армии… уйти… удалось». А чуть далее: «Командование и войска прилагали все усилия, чтобы достичь… цели». В его устах подобная оценка действий М. В. Алексеева многими непонятая, стоит очень дорого. Не менее объективную оценку совокупным действиям русских военачальников, руководящих стратегическими действиями, дали иностранные наблюдатели. Так, английский атташе подвел итоги: «По общему мнению, русские генералы удачно провели отступление. Попытки германского командования зайти в тыл русским ни разу не увенчались успехом».

Успешную операцию Юго-Западного фронта (Галицийскую битву), проведенную в 1914 г. Н. И. Ивановым в тандеме с начальником штаба фронта М. В. Алексеевым, нельзя отнести к стратегическим достоинствам главнокомандующего (Николая Иудовича). Кратко представленная выше в качестве боевого опыта М. В. Алексеева, она добавила в основном отрицательную информацию к облику Н. И. Иванова как военачальника, неспособного жестко провести принятое (точнее, утвержденное им) решение в жизнь. С уходом в марте 1915 г. М. В. Алексеева на должность главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта «военное счастье Н. И. Иванова поколебалось». Ни для кого не было секретом, кто является разработчиком всех операций Юго-Западного фронта.

Н. И. Иванов

Полководческая несостоятельность Н. И. Иванова явно проявилась в ходе наступательной операции Юго-Западного фронта в декабре 1915 г., вызванной необходимостью оказать союзническую помощь Сербии. Анализ политической и стратегической обстановки подсказал Ставке единственно реальный на тот период вариант, заключавшийся в наступлении левым флангом Юго-Западного фронта в районе н.п. Трембовля с целью отбросить противника за реку Стрыпа. Проведение этой операции командованием фронта было возложено на вновь сосредоточенную и хорошо снабженную 7-ю совместно с 9-й и 11-й армиями.

Подготовке фронтовой операции предшествовал приказ главнокомандующего, запрещающий организовывать армиям разведку в полосах готовившегося наступления (?!), которая, по мысли командования фронта, позволила бы противостоящим войскам вскрыть замыслы операции. Это обрекало русские войска на наступление вслепую на хорошо подготовленную и эшелонированную оборону противника. Штаб фронта оставил без внимания ширину фронта атаки в 7-й армии неразведанной полосы обороны противника, выбранной для прорыва силами 2-го артиллерийского корпуса. Выбранная штабом армии для атаки ширина фронта была явно недостаточна и способствовала уничтожению живой силы русских войск под воздействием сквозного флангового огня оборонявшихся.

Подобные огрехи планирования на втором году войны и неуверенность главнокомандующего не остались незамеченными Верховным командованием, что вызвало желание М. В. Алексеева, занимавшего в это время должность начальника штаба Ставки, приехать в штаб Юго-Западного фронта, «чтобы самому направить Иванова в развитии и исполнении наступательной операции».

Обстановка не позволила М. В. Алексееву осуществить свое намерение и операция прошла при оперативном управлении штаба Юго-Западного фронта, отличавшемся нерешительностью и сбивчивостью своих указаний. Наступление русских войск осуществлялось в колоннах по 16 шеренг (!), что в современной войне облегчало уничтожение наступавших. Управление операцией было отдано командирам корпусов, и влияние старшей инстанции было сведено лишь к смене брошенных в наступление без должной подготовки войск резервным корпусом 7-й армии. Результатом наступательной операции были многочисленные бессмысленные жертвы в личном составе. Корпуса, наступавшие в 9-й армии, далее проволочных заграждений противника не прошли.

Итоги операции подвел начальник штаба Ставки генерал от инфантерии М. В. Алексеев: «Понесенные потери не стоят результатов». Следствием неудачного управления войсками фронта в ходе наступления явилась смена главнокомандующих: вместо Н. И. Иванова был назначен А. А. Брусилов.

Успехи войск 8-й армии А. А. Брусилова быстро выдвинули командующего в первые ряды наиболее популярных личностей. Военачальнику они принесли бесценный опыт, который, безусловно, был осмыслен (судя по последующим его действиям) и позволил в последующем внести коррективы в практическую деятельность. Боевые действия показали А. А. Брусилову, что для достижения успеха в армии необходим сильный общий резерв, без которого сражение будет всегда висеть на волоске. Кроме общего, обязателен и сильный артиллерийский резерв для сосредоточения его на решающих участках сражения. Осознание роли артиллерии вылилось в приказ по 8-й армии, в котором инспекторам артиллерии корпусов предписывалось кроме организации снабжения артиллерийскими боеприпасами управлять огнем артиллерии. Следует заметить, что А. А. Брусиловым были продемонстрированы на занятой территории административные навыки в совокупности с широким политическим кругозором. Во Львове им были установлены доверительные отношения с населением оккупированного города, которые сохранялись до назначения генерал-губернатором Галиции Г. А. Бобринского. Действия Бобринского, не имевшего практического административного опыта, привели в последующем к серьезным осложнениям с населением оккупированной русскими войсками Галиции.

На этом этапе исследователи наряду с активностью А. А. Брусилова отмечали и огрехи в действиях военачальника, что можно объяснить его недостаточным опытом, вполне понятной нервозностью первых боев, вызванной быстро меняющейся обстановкой маневренной фазы войны. Так, по оценке исследователей Первой мировой войны, применение кавалеристом А. А. Брусиловым армейской кавалерии происходило неэффективно. Конница концентрировалась в мощный единый кулак, как было принято на тот период в армиях европейских стран. Хотя, по мнению специалистов, в условиях именно быстро меняющейся обстановки она должна быть рассредоточенной в районах дивизий первого эшелона. С успехом пехотных частей ее следовало немедленно использовать для развития успеха. Место же начальника кавалерийской дивизии – при штабе начальника пехотной дивизии, где изменение обстановки известно немедленно. Тем самым взаимодействие кавалерии и пехоты было бы наиболее оперативно и тем самым наиболее продуктивно. Командующий 8-й армией в ходе операции преувеличивал грозящую опасность со стороны противника на своем левом фланге, сосредоточив там значительные силы, которые в ходе кровопролитных боев были мало задействованы. Между тем следовало бы организовать именно на левом фланге более действенную разведку кавалерийскими частями, для которых определение истинного нахождения противника и являлось одной из главных задач.

Одной из крупнейших операций Великой войны являлось летнее наступление трех фронтов на западном театре военных действий. Соединив в общих действиях четверых из исследуемых нами военачальников (М. В. Алексеева, А. Е. Эверта, А. А. Брусилова, А. Н. Куропаткина), она явно продемонстрировала различные уровни их полководческого мастерства, степени ответственности и гражданского мужества.

Коротко поясним читателю историю возвращения А. Н. Куропаткина к активной военной деятельности. Мечты об этом не оставляли А. Н. Куропаткина, который с началом Первой мировой войны стал писать письма лицам, которые, по его мнению, могли оказать содействие в отправке его на фронт. Так, бывшему военному министру А. Ф. Редигеру он писал: «…не теряю надежды стать во главе корпуса войск в начавшейся войне…» Из письма А. Н. Куропаткина протопресвитеру армии Г. Щавельскому: «Поймите меня! Меня живого уложили в гроб и придавили гробовой крышкой. Я задыхаюсь от жажды дела. Преступников не лишают права умереть за родину, а мне отказывают в этом праве».

Мечта опального генерала сбылась только после смены Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича (младшего). М. В. Алексеев, бывший подчиненный А. Н. Куропаткина, ставший начальником штаба Ставки, приложил свой авторитет к высочайшей просьбе и «извлек из «архива» исторического «неудачника» генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина. По словам М. В. Алексеева, пожалевшего «старика», «…не так он плох, как многие думают; лучше он большинства наших генералов…» Получив осенью 1915 г. в свое командование обескровленный в ходе прошедших боев и признанный не боеготовным Гренадерский корпус, дислоцировавшийся в районе Барановичей на Западном фронте, 70-летний генерал для его восстановления приложил титанические усилия и весь свой организаторский административный талант. В результате корпус был очень быстро восстановлен и на высочайшем смотре получил лестный отзыв из уст императора. Восстановленный А. Н. Куропаткиным корпус в январских боях 1916 г. снова понес потери вследствие его же бесталанного военного управления. Примененные им в ходе наступления тактические приемы ничего, кроме бесполезных жертв, не принесли. В операции, проводимой в ночь на 10 января 1916 г. силами Гренадерского корпуса, А. Н. Куропаткиным было приказано двум полкам (Киевскому и Таврическому), одетым в белые балахоны, ползти к проволочным заграждениям противника и без артиллерийской подготовки по команде броситься в атаку. В момент атаки на переднем крае русских войск были включены прожектора для ослепления противника. Немцы сразу же уничтожили прожектора и мощным огнем подавили атаку. Несколько позже А. Н. Куропаткин для прорыва фронта противника на участке своей дивизии назначил всего лишь один батальон! Тем не менее в феврале этого же года А. Н. Куропаткин был назначен главнокомандующим армиями Северного фронта.

Учебная стрельба, 1916 г.

На военном совете, проходившим 1.04.1916 г. в Ставке Верховного Главнокомандующего, М. В. Алексеевым был доложен составленный штабом план летней кампании 1916 г. Согласно этому плану:

«1) Северный фронт, получая от Западного 1-ю армию и превосходя противника в 5 раз, наносит удар четырьмя корпусами из Рижского района на Митаву;

2) Западный фронт, имея шестерное превосходство сил, через несколько дней после атаки из Рижского района производит одновременный удар от Молодечно и Двинска на Ошмяны и Вильно;

3) два гвардейских корпуса образуют резерв главковерха для усиления в случае надобности удара южнее Двинска;

4) Юго-Западный фронт, притягивая на себя внимание противника, готовится к производству атаки из района Ровно ко времени наступления Западного фронта севернее Полесья».

Главнокомандующие армиями Западного и Северного фронтов, соответственно А. Е Эверт и А. Н. Куропаткин, высказали неуверенность в успехе наступательных действий, обосновав ее слабой технической оснащенностью войск. По мнению А. Керсновского, подобное поведение военачальников вероятнее всего объяснялось тем, что они еще не оправились от жестокого урока войны, полученного вследствие их неудачных действий при руководстве фронтами в прошедшей зимней кампании – Западного в Нарочской операции и Северного в наступлении под Якобштадтом. Причину высказанной неуверенности историк сформулировал следующим образом: «…У наших начальников отсутствовала вера в свое призвание, вера в великое будущее Родины и Армии, воля схватиться с врагом и победить – победить во что бы то ни стало. Ни горячие, ни холодные – легко и без усилий получившие чины, отличия и высокие должности – они не чувствовали чести и славы воинского звания, не чувствовали, что они не только “командуют”, но и имеют честь командовать – и что за эту честь надо платить».

Совершенно с противоположным по своей сути предложением выступил А. А. Брусилов, назначенный незадолго до совещания главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта. Он предложил Ставке активные наступательные действия своего фронта, принятые по итогам совещания Верховным главнокомандующим. План наступления после долгих прений был скорректирован. Окончательно утвержден он был в мае после очередных доработок. «…роль Северного фронта была ограничена только демонстрациями, преимущественно на Рижском направлении… Главный удар по-прежнему наносился Западным фронтом, но ввиду положения на Итальянском фронте удар Юго-Западного фронта также должен быть сильным и быстрым… с Сарненского направления в обход Ковеля с севера».

Подготовка операции в войсках Юго-Западного фронта проводилась очень тщательно. Командование фронта понимало, что предстоит взламывать чрезвычайно сильные позиции противника, которые он укреплял в течение девяти месяцев. Была проделана большая подготовительная работа во всех звеньях фронта. Особое внимание было уделено инженерной подготовке, разведке, оперативной маскировке, согласованным действиям пехоты и артиллерии.

Приступив к реализации плана, Юго-Западный фронт начал наступление 22 мая 1916 г., на неделю раньше Западного фронта с целью оттянуть силы противника из его полосы, что облегчало тому в последующем нанесение главного удара. Спланированные А. А. Брусиловым удары одновременно в полосах наступления всех армий и большинства корпусов фронта позволили прорвать оборону противника и развить наступление в нескольких местах. Наибольший успех фронта был достигнут в правофланговой 8-й армии генерала от кавалерии А. М. Каледина, примыкавшей к Западному фронту. Наступление в ней развивалось по двум направлениям: на Ковель и Львов.

Именно с этого момента в реализации совместной стратегической операции трех русских фронтов начинается анархия в управлении. Запланированный на 29 мая главный удар Западного фронта вылился лишь в «демонстрацию наступления» силами одного (!) Гренадерского корпуса генерала-лейтенанта Д. П. Парского (из имеющихся 26 в составе фронта), произведенную 31 мая в направлении на Столовичи. Небезынтересно заметить, каким образом формировалась ударная группировка. В первый эшелон поставили 81-ю пехотную дивизию, буквально накануне передислоцированную с другого участка фронта. Гренадерские же дивизии, которые в течение длительного срока находились в соприкосновении с противником и досконально за это время изучили полосу обороны противника, вывели во второй эшелон для последующего развития успеха.

Достигнув тактического успеха, но не получив резерва от главнокомандующего Западным фронтом для его закрепления, корпус с большими потерями был вынужден отойти на исходные рубежи. Очередная неудача и, вероятно, усилившаяся от этого неуверенность в своих силах, заставила А. Е. Эверта переносить наступление сначала на 4 июня, затем на 20 июня и изменить направление главного удара с Вильно на Барановичи. В свою очередь, отсутствие своевременных действий Западного фронта заставляло А. А. Брусилова также неоднократно менять направление развития наступления 8-й армии с Ковеля на Львов. Ковель являлся связующим звеном для Юго-Западного и Западного фронтов. При успешном взаимном наступлении в Ковельском направлении подрывалась основа обороны противника, что приводило к стратегическому успеху наших войск в русско-немецком противостоянии на театре военных действий. Отсутствие наступления на Западном фронте делало бессмысленным это направление. Очередной срыв сроков наступления А. Е. Эвертом вынуждал А. А. Брусилова в который раз (!) давать команду на перенесение усилий 8-й армии с Ковельского на Львовское направление.

Начальник штаба Ставки А. В. Алексеев, пытаясь заставить А. Е. Эверта начать наступление, давал противоречивые директивы А. А. Брусилову – наступать на Львов, не оставляя Ковельское направление. Это усиливало управленческую «чехарду».

С большим опозданием от намеченного срока Ставка заставила главнокомандующего армиями Западного фронта перейти в наступление 20 июня. Но колебания главнокомандующего, явно отражавшие его неуверенность, повлекли за собой цепь неуверенных действий подчиненных. Неуверенность видна из приказов, отдаваемых войскам командованием 2-й армии Западного фронта. «19 сего июня 1-му Сибирскому корпусу начать артиллерийскую подготовку и с выяснением ее результатов выполнять поставленную корпусу задачу… Смирнов». «Командарм приказал (командующий 2-й армией генерал от инфантерии В. В. Смирнов. – А. П. ) 36-му корпусу… иметь в виду, что в случае успешного развития боя 1-го Сибирского корпуса 36-му корпусу будет приказано не ограничиваться артиллерийским содействием, атаковать намеченные участки позиций противника. Соковнин».

Подобная расплывчатость и неопределенность приказов позволяет вольно трактовать указания старших начальников и уходить от ответственности в случае неудачи.

Спланированное штабом Западного фронта наступление 4-й армии генерала от инфантерии А. Ф. Рагозы в направлении на Барановичи не показалось последнему выгодным, после того как все силы и средства фронта в продолжение трех месяцев затрачивались на подготовку наступления на Вильно. Командарм воспринял и выполнял этот приказ как «отбывание номера». После артиллерийской подготовки 20 июня войска армии начали наступление. Сосредоточение наступательных группировок в корпусах во многом не соответствовало поставленным задачам, что вызывает естественные вопросы, как, впрочем, и управление самими корпусами. Так, на правом фланге 4-й армии командир 25-го корпуса сосредоточил силы следующим образом: «…4 полка на пассивном правом участке, 2 – в резерве за правым флангом пассивного этого участка и 2 – на главном, ударном, левофланговом участке». Подобный образец «военного искусства» изначально вел войска к гибели. Полки, выполняя волю командира корпуса генерала от инфантерии Ю. Н. Данилова, произвели атаку, захлебнувшись в своей крови. Трудно объяснимый стиль управления был продемонстрирован командующим 4-й армией во время наступления корпусов (3-го Сибирского и 3-го Кавказского), который приводит в своих воспоминаниях полковник Б. В. Веверн: «…наша артиллерия основательно развернула их позиции. 3-й Сибирский корпус пошел в атаку, за ним наш – 3-й Кавказский. Часть германских позиций была взята. 3-й Сибирский корпус пошел было вперед, но получил приказание остановиться и пропустить вперед 3-й Кавказский. Ладно, выполнили кое-как приказание, затем мы получили новое: остановиться и вернуться в исходное положение. Чем оно было вызвано, не могу вам объяснить… выполнили и это: бросили взятые такой дорогой ценой позиции противника. В исходном положении простояли почти двое суток и в это время смотрели, как пришедшие в себя, разбитые нами немцы и подошедшие к ним свежие резервы исправляли и укрепляли развороченные окопы, а когда немцы окончили эту работу, нам приказано было опять идти в атаку и брать позиции снова. Пойти-то пошли, но взять уже не могли. Зато корпус, одними убитыми, потерял несколько тысяч человек…»

Удары русских корпусов и дивизий, не подкрепляемые своевременным вводом армейских резервов, достигли лишь небольшого тактического успеха на отдельных направлениях. Потери наших войск значительно превышали трофеи. После этого наступления А. Е. Эверт распорядился отложить наступление до 1 июля. Больше наступательные действия в этой операции Западного фронта не производил.

Итог действий русского генералитета Западного фронта на Барановичском направлении подвел Николай II: «У Барановичей атака развивается медленно – по той старой причине, что многие из наших командующих генералов – глупые идиоты, которые даже после двух лет войны не могут научиться первой и наипростейшей азбуке военного искусства…»

А. Е. Эверт

Очевидно, что подобный образец управления, продемонстрированный А. Е. Эвертом, можно охарактеризовать как «оперативный самотек». Выделение минимальных сил для нанесения изначально спланированного сильного фронтового удара является явным свидетельством неспособности вести наступательные действия в условиях позиционной войны, желанием переложить ответственность на своих подчиненных. По словам очевидцев, на небольших участках фронта главнокомандующий показывал себя спокойным и храбрым начальником. Мужеством же военачальника, подкрепленным соответствующими способностями и навыками, Алексей Ермолаевич не обладал. Реальным организатором операций фронта являлся генерал-квартирмейстер П. П. Лебедев, который был хорошо осведомлен о стратегических возможностях своего главнокомандующего.

«Робкие» действия А. Е. Эверта и успех А. А. Брусилова заставил Ставку перенести главный удар группы фронтов в полосу Юго-Западного фронта, как и предполагалось М. В. Алексеевым до начала стратегической операции²¹. Но дипломатическое маневрирование с начала операции начальника штаба Ставки между главнокомандующими фронтов не позволило сделать этот шаг своевременно. Слабость коммуникационных сообщений, распутица, вызванная постоянными дождями, потеря времени в сосредоточении войск в нужном направлении не способствовали достижению планируемого успеха. Последующие попытки наступления А. А. Брусилова, продолжавшиеся вплоть до осени, не принесли более никаких ощутимых результатов, кроме огромных потерь в живой силе.

Северный фронт бездействовал весь май и июнь. В соответствии с дополнительной директивой от 26 июня войска произвели атаку 9 июля силами 6-го армейского корпуса из состава 12-й армии в направлении на Бауск. Потеряв 15 000 человек, наступление приостановилось, закончившись сменой А. Н. Куропаткина Н. В. Рузским, который отменил наступательные действия фронта.

Войска фронтов, которыми руководили исследуемые нами военачальники, в период боевых действий добивались успехов и терпели поражение. Статистика побед и поражений распределилась следующим образом:

Я. Г. Жилинский в единственной операции (Восточно-Прусской), проведенной под его руководством в 1914 г., потерпел поражение;

Н. И. Иванов в тандеме с М. В. Алексеевым провел победную «Галицийскую битву» в 1914 г.; намечавшийся значительный успех в Ченстоховско-Краковском сражении (осень 1914 г.) был сорван действиями Северо-Западного фронта под руководством Н. В. Рузского; в ходе «Горлицкого прорыва», осуществленного противником, не смог адекватно оценивать ситуацию и принимать кардинальные решения. Войска были вынуждены оставить Галицию, понесли большие потери; неудачное наступление на Стрыпе, проводившееся в декабре 1915 г.;

Н. В. Рузский – Лодзинская операция, общим положительным итогом которой фронт обязан действиям П. А. Плеве – командующему 5-й армией.;

М. В. Алексеев — профессионально проведенное стратегическое отступление войск Северо-Западного фронта, не позволившее окружить соединения и объединения фронта;

А. Н. Куропаткин – неудачное наступление в марте 1916 г. на Якобштадт, неудачное наступление на Бауск;

А. А. Брусилов – победное наступление в первой фазе летнего наступления Юго-Западного фронта 1916 г.;

А. Е. Эверт – неудачи в «Нарочском наступлении», в «Брусиловском наступлении».