4. Инвективная функция лексики естественного языка и закон о защите чести и достоинства личности

Более подробно рассмотрим одну из весьма актуальных проблем, находящихся на стыке языка и права, - проблему оскорбительности (инвективности) языковых выражений. Данная проблема неразрывно связана, с одной стороны, с законом о защите чести и достоинства личности, а с другой стороны, с тем фактом, что инвективная функция языка является одной из его естественных функций, которая к тому же неразрывно связана с возможностью (и жизненной необходимостью!) творческого использования языка.

Последнее обстоятельство представляет главную трудность для юридической регламентации инвективного функционирования языка.

Особенно значима данная проблема при квалификации фактов словесного оскорбления в прессе. Лингвистов в последнее время нередко приглашают в суды для экспертной оценки тех или иных текстов с точки зрения наличия в них инвективности. Но может ли в принципе лингвист, не выходя за рамки “чистой” лингвистики, давать однозначные оценки в данном вопросе, совмещающем в себе, помимо лингвистической и юридической сторон, еще и этическую и психологическую стороны? Здесь много важных проблем, ждущих своего обсуждения и решения. Причем, ждущих уже давно. Ср., например, ситуацию из прошлого века, изображенную Н.С. Лесковым в “Железной воле”: “...Сафроныч... проводил все свое время в трактирах и кабачках и при встречах злил немца желанием ему сто лет здравствовать и двадцать на карачках ползать”, на что немец Гуго Пекторалис говорил, что тот “сам часто из трактиров на карачках ползает”. Судья же “не разделил взгляда Гуго на самое слово КАРАЧКИ и не видал причины, почему бы и немцу не поползти на карачках”, ибо “ползать на карачках, после ста лет жизни, в устах Сафроныча есть выражение высшего благожелания примерного благоденствия Пекторалису, - тогда как со стороны сего последнего это же самое слово о ползанье Сафроныча из трактиров произносимо как укоризна /выделено автором. - Н.Г./, за которую Гуго надлежит подвергнуть взысканию”. Впрочем, литературные примеры инвективного содержания слов, приводящего персонажей в суд, в русской литературе начинает, по-видимому, знаменитый ГУСАК, поссоривший и приведший к бесконечной судебной тяжбе Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича³⁰.

И в наше время решение вопросов словесного оскорбления сопряжено, как правило, с немалыми трудностями, проистекающими из юрислингвистической и лингвоюридической их неразработанности³¹; даже в простейших случаях, когда требуется дать квалификацию инвективности отдельного слова, эксперт не имеет другой возможности для объективного (законного) обоснования своего мнения, кроме как обоснования с опорой на лингвистические источники, прежде всего - на пометы толкового словаря (ср. примеч. 43). Но филологический словарь не призван выполнять юридическую функцию, не “имеет законного права” быть основанием следственных и судебных решений. Автор словаря в данном отношении слишком волен, пометы в словаре слишком прихотливы и приблизительны, чтобы выполнять роль правового документа. Ср.: “...Определение понятия “толковый словарь” - задача нелегкая осложняющаяся неопределенностью границ объекта, не задаваемых теоретически, но обусловленных целями и реальными нуждами практики” [Рей, Делесаль, 1983, с. 261]³². Практика, о которой говорят А. Рей и С. Делесаль, разумеется, не подразумевает лингвоэкспертную практику; имеется в виду естественно-коммуникативная практика, взаимопонимание в ситуациях обыденного общения.

По-видимому, для придания юридической силы экспертизе здесь должна быть разработана специальная шкала лексической инвективности: “нейтральное - обидное - оскорбительное”, ср. ГРЕХОВОДНИК (нейтральное) - ПАСКУДНИК (слабая степень инвективности) - ПАСКУДА или СВОЛОЧЬ (высокая степень инвективности). При этом группы слов на этой шкале должны быть достаточно жестко фиксированы, несмотря на то, что вполне понятной является условность такого рода жесткости: в языке подобные группы определенно не выделены и в речевой практике границы между ними достаточно легко “переступаются”. Но особенность юридических канонов как раз и заключена в противостоянии всякой размытости и неоднозначности. Для того чтобы дифференцировать нож как холодное оружие или как орудие труда, дается определенный набор признаков первого и второго. В другой ситуации приводятся списком предметы и вещества, запрещенные для провоза через границу. Такие наборы признаков одновременно условны и содержательны, точнее так или иначе мотивированны, и такого рода мотивированность выступает как внутренняя форма закона, обеспечивающая ему нормальное функционирование в обществе, так как дает понимание его и, в конечном итоге, согласие с ним людей .

Что касается инвективов, то, на наш взгляд, для составления их списка, подлежащего узакониванию, должны сказать свое слово лингвисты, должны быть проведены соответствующие психолингвистические эксперименты и социолингвистические исследования. Их участие определено именно необходимостью иметь список, мотивированный самим языком и не противоречащий обыденному языковому сознанию.

Рассмотрим в связи с этим ситуацию, описанную в заметке в “Московском комсомольце” (1998, №38) под названием “Садальский обзывался на Азизу безнаказанно”: “Результаты лингвистической экспертизы по непарламентским высказываниям актера Станислава Садальского в адрес певицы Азизы Мухамедовой получены на днях межрайонной прокуратурой столицы... Поводом для этого послужило опубликованное в “Экспресс-газете” интервью с Садальским, который на вопрос об его отношении к Азизе ответил: “Я с этой блядью за один стол не сяду”... Проведенная Институтом русского языка РАН лингвистическая экспертиза фактически оправдала актера, заявив (дословно), что “сам стиль “Экспресс-газеты”, по нашим наблюдениям, позволяет автору более свободно обращаться со словом и считать слово “блядь” не ругательным, а своим, житейским, находящимся на самой грани просторечной лексики”, а вообще-то, указали эксперты (опять-таки дословно), “вопрос об обсуждении блядства не входит в компетенцию лингвистов”.

Заключение экспертизы, в том виде, как оно представлено в газете, вряд ли можно признать однозначным и бесспорным в лингвистическом отношении и, как следствие этого, справедливым и объективным - в отношении юридическом. По поводу последнего: в описанной ситуации соединились разноречивые (и, заметим, неясные читателю) позиции, интересы и интенции многих сторон - Садальского (не проявлены его мотивы или, вернее, не сказано о том, каким образом он мотивировал выбор инвективного слова), Азизы (о чем недвусмысленно замечено в газете: “Возможно, вопрос о защите достоинства не являлся для певицы приоритетным”), “Экспресс-газеты” и газеты “Московский комсомолец” (или - отдельно - автора заметки), суда, доверившегося экспертизе высшего лингвистического (=юрислингвистического?) “органа”, и, наконец, самого этого “органа”, давшего небесспорную экспертизу. Небесспорную во многом потому, что от экспертов требовалось не сугубо лингвистическое³³, а именно юрислингвистическое (и - желательно - лингвоюридическое) обоснование, к которому ни экспертиза, ни суд пока еще не готовы.

Это впечатление усиливает логический анализ заметки, осуществляемый с юрислингвистических позиций. Рассмотрим, во-первых, фразу стиль “Экспресс-газеты” ... позволяет автору. Понятно, что стили и дискурсы могут “позволять” пользователям языка разную степень нормативности (в том числе, - разную степень приближения к фонду инвективных табуизмов), но далеко не ясно, чем руководствовались авторы (и вслед за ними суд!), признавая юрислингвистическую , лингвоюридическую и далее юридическую правомочность разделения газет (шире - любых изданий) по отношению к их праву “позволять” или “не позволять” себе ту или иную степень пренебрежения литературными нормами³⁴ (кто давал это право “Экспресс-газете”). Во-вторых, неясна методика (если она была) квалификации слов как ругательных или неругательных³⁵, не определено и само понятие “ругательность” и его место среди смежных лингвистических понятий, наконец, неясно, чем подтверждена правомочность этой методики для юрислингвистической экспертизы: прецедентами, законодательными актами, в конце концов - общепризнанностью в научном мире (если так, то чем обоснован этот критерий?) или чем-то другим?. У нас нет оснований утверждать, что у экспертов не было узаконенных оснований для их “вердикта” в описанной ситуации. Мы говорим лишь о том, что если их не было, то они должны быть, так как без них любая юрислингвистическая экспертиза повисает в воздухе (“воздух” в данном случае - широкие возможности языка в области творческого функционирования языка, предполагающее возможность нарушения норм).

Данная проблема, связаннная гибкостью языкового знака, бесконечностью его смысловой валентности, одна из наиболее принципиальных и сложных для теории и практики юрислингвистики. Любое инвективное слово может быть употреблено неинвективно (Чехов ласково называл в письмах жену собакой), нейтральное же слово в определенных контекстах может оказаться оскорбительным (слово КОШКА, нейтральное в русском языке, но употребленное с намеком, актуализирующим устойчивый образ кошек как блудливых животных, может сильно задеть женщину). Лингвист, разумеется, не может не отстаивать права автора речевого произведения (текста) на творческое отношение к языку (на переносное употребление слова, смену его стилистического регистра и т.п., в том числе диапазона инвективности), но, видимо, должна быть разработана и определенная “техника безопасности” использования слова (и в первую очередь инвективного), которое, как известно, есть ко всему прочему еще и сильное оружие, способное унизить, сломать, убить человека. В этой ситуации лингвист не может не стать юрислингвистом.

Категория инвективности - сложнейшая лингвистическая проблема. Лексический ее выход - наиболее поверхностный. Текстовое (и тем более рече-ситуативное) разворачивание инвективного фрейма - задача более сложная, так как здесь сопрягается множество факторов, некоторые из которых относятся к имплицитным сферам речи. По-видимому, самое сложное в проблеме инвективности текста - объективная оценка, с одной стороны, намерений его автора и, с другой стороны, оценка интерпретации данного текста посчитавшим себя оскорбленным субъектом. Известно, какую большую роль в квалификации поступков играет оценка их мотивов. Автор изощренного оскорбления практически всегда может уйти от ответственности, сославшись на то, что он-де не имел в виду оскорбления, что он не то имел в виду, что его не так поняли. Такой способ поведения можно отнести к приемам “языковой демагогии”: “Под языковой демагогией понимаются приемы непрямого воздействия на слушателя или читателя, когда идеи, которые необходимо внушить ему, не высказываются прямо, а навязываются ему исподволь путем использования возможностей, предоставляемых языковыми механизмами” [Булыгина, Шмелев, 1997, с. 461]; к таким приемам относится, в частности, воздействие при помощи речевых импликатур; он состоит в том, что “внушаемое утверждение прямо не содержится в тексте, но вытекает из содержащихся в нем утверждений как речевая импликатура. Это дает возможность автору текста при необходимости “отпереться” от имплицируемого утверждения...” /выделено нами. - Н.Г./ (там же, с.463-464)³⁶.

Оскорбленный же, как правило, имеет возможность “выбора”: интерпретировать выражение либо в обидном, либо в необидном для себя смысле, и обоснованность его реакций - сложнейший и неизведанные предмет науки.

В обеих ситуациях юрислингвистики должна опираться на разработанные фреймы инвективности, должные стать содержательной основой лингвистических рекомендаций судебным органам. Вряд ли здесь реалистично рассчитывать на списочное решение проблемы - это может быть лишь проработка алгоритмов экспертных и судебных действий..

Не обойтись в таких разработках, по-видимому, и от понятия неумышленное оскорбление (для журналиста - это одновременно указание на непрофессионализм, неумение учесть реакцию читателя). Задача это, нужно полагать, очень сложная. Вернемся, например, к заголовку упоминаемой выше статьи в “Московском комсомольце” - “Садальский обзывался на Азизу безнаказанно”. Словосочетание обзывался на Азизу, употребленное без кавычек, которые подчеркнули бы нарочитость употребления просторечно-детской грамматической неправильности (нормативное управление - обзывал Азизу), может продемонстрировать один из весьма тонких моментов лингвистической экспертизы определенных намерений автора (например, игровых, иронических, инвективных по отношению к участникам сюжета и т.п.) или отсутствия таковых. Вряд ли возможно обоснованно обвинить журналиста даже в непрофессионализме - незнании норм литературного языка: он, спохватившись, наверняка будет говорить об осознанной игре стилевого регистра и не без оснований говорить о том, что нельзя запретить использовать в публицистике нелитературные формы. Что же касается отсутствия кавычек, то правила употребления кавычек не являются жесткими, но даже если бы они были таковыми, ничто не обязывает журналиста, который наверняка в этой ситуации назовет себя творческим пользователем языка (среди функций языка есть и эстетическая), быть строгим пуристом. И вопрос юрислингвистики - а справедливо ли такое положение вещей, при котором журналиста в вопросах использования языка “ничто не обязывает”? Может быть, должны быть и обязанности (и следовательно - ответственность) за их выполнение, в частности и в особенности - ответственность за вольное или невольное оскорбление изображаемых в публикации лиц и за попрание языкового чувства читателей?

Последнее, однако, невозможно без признания лингвистического права личности в юридической теории и законодательстве, о котором мы сказали выше. Границы такого права сейчас совершенно нефиксированны в общественном и правовом сознании. В настоящее время может показаться например, что поэт, обидевшийся на заголовок “Поэт судится с газетой” (по поводу его претензий к журналисту) слишком уж капризен, а доводы поэта типа слово “судится” в нашей российской ментальности ассоциируется с сутяжничеством - слишком тонки и эфемерны. Но на чем основаны наши представления и почему представления “ранимого” поэта не имеют права на жизнь³⁷? Характерный пример. В прессе распространено снижение образа автора письма в редакцию путем “сохранения его орфографии и стиля” или нарочито точной передачи особенностей устной речи людей, плохо владеющих русским языком, что, разумеется, делается далеко не всегда, а весьма избирательно. К примеру в “Аргументах и фактах” (1998, №46) так передается речь скульптора Церетели, грузина по происхождению: “Я очень правильний художественное образование прошел в Грузии. Мой педагог приносил нам Сезанна.. Ми тихо смотрели, прятали. У меня диплом бил...” и т.д. в том же духе. С точки зрения (юрис)лингвистики - письменная речь не должна и не может строиться по образу и подобию устной; последняя при ее письменной передаче не может не подвергаться соответствующей переработке, и это норма для публикаций! Лингвоюристика же должна соотнести обязанность редакторов “править” устную речь и письма-первоисточники в редакцию с ответственностью за ее несоблюдение; для этого она должна указать, в каких случаях редакции позволительно нарушать названные нормы, в каких - нельзя (а эти указания в свою очередь должны быть выведены из собственно лингвистических оснований). Разумеется, все это желательно соотнести с моментами, возникающими с обратной стороны “обработки” читательских писем - мы имеем в виду возможность искажения читательской мысли.

Несколько иной аспект инвективности связан с использованием имен (омонимов, намеков на имя или их имитаций) в контекстах, оскорбительных для их носителя. Соседка называет свою свинью именем или фамилией своей бывшей подруги, известный писатель ввел в свой роман отрицательного персонажа, дав ему и, фамилию, имя и отчество своего недруга - директора областного драмтеатра. В “Комсомольской правде” за 25 сентября 1998 г. в статье “Маринина раскрывает тайну брака Пугачевой и Киркорова” приводится случай, когда писательница, вывела персонажей, весьма напоминающих известных людей, вдобавок к тому героиню назвала Стеллой, тем самым дополнительно вызвав ассоциацию с именем Алла. На этой же странице приводится случай с другой писательницей - П. Дашковой, которая фамилией Подосинский и различными узнаваемыми чертами поведения, внешности и биографии недвусмысленно наводит на мысль, что подразумевается фигура Березовского и одновременно - Гусинского, а фамилия (опять же вкупе с известными биографическими деталями) Цитрус с именем Лимонова. Обе писательницы уверяют, что все сходства с фамилиями - случайны, и решительно открещиваются от обвинений в намеренности сближения имен и фактов и переводят ответственность на самих “сближающих” - журналистов и читателей.. Особенно категорична П. Дашкова. На вопрос журналиста: “Вы не боитесь, что обладатели схожих Ф.И.О. выразят недовольство вашими “забавами”?” она отвечает: “Пускай выражают. Поймите, ни с одним из тех, кого считают прототипами, я не знакома, никого конкретно не имела в виду. Однако характеры многих известных людей стали неотъемлемой частью нашей действительности”. Рискнем предположить, что ответ “пускай выражают” возможен только на фоне полной неразработанности данного вопроса в теории и практике юриспруденции, хотя он явно нуждается в такой разработке³⁸. Лингвисты здесь могли бы немало сказать о суггестивной функции языка, в частности о характере формальных сближений, способности формы содержательно воздействовать на восприятие языко-речевых единиц, изоморфном характере формальной и содержательной сторон языковых единиц, который хотя и может с течением времени преодолеваться, но на первых порах употребления имени его воздействие на восприятие имени весьма существенно (см. об этом, например: [Голев, 1998]).

* * *

Таким образом, в наших заметках рассмотрены разнообразные факторы, доказывающие закономерный характер возникновения юрислигвистики, выявлены и очерчены ее теоретические и практические предпосылки.

Глубинная причина актуализации проблем на стыке языка и права - естественная (обусловленная социальными потребностями) необходимость “юридизации” разнообразных взаимоотношений между людьми в связи с языком и отношениями человека к языку. Определенные предпосылки “юридизации” этих отношений стихийно возникают в самом языке, прежде всего в процессе выработки объективных норм его функционирования. Мы стремились обосновать мысль о том, что процесс “трансформации” естественных норм в юридические установления не может осуществиться абсолютно стихийно, но и его регламентация не должна быть волюнтаристской, поскольку язык в любой форме своего существования не может не быть ограниченным законами и тенденциями живого естественного языка. Последнее же невозможно без квалифицированного учета языковой стихии и регламентирующих усилий лингвистов.

То же самое касается формирования юридического языка, с той разницей, что здесь стихийную сторону (с лингвоцентристской точки зрения, конечно) представляет деятельность юристов, создающих и толкующих уже созданные юридические тексты в лингвистическом аспекте.

Мы стремились обосновать, что для обоих аспектов “юридизации” языка требуется наличие промежуточных подсистем научного знания, названные нами соответственно юрислингвистикой и лингвоюристикой.