5. Новое понятие

I) «Варвара Ардалионова была довольно вспыльчива, и бра­тец иногда даже побаивался этой вспыльчивости. Побаивался ее и сидевший теперь у них гость, Иван Петрович Птицын. Это был еще довольно молодой человек, лет под тридцать, скромно, но изящно одетый, с приятными, но как-то слишком уж солидными манерами. Темно-русая бородка обозначала в нем человека не с служебными занятиями». (Ф. Достоевский. «Идиот».)

2. «Передо мною, между двух рядов высоких тополей, стре­лою уходила вдаль дорога.

И через нее, через эту самую дорогу, в десяти шагах от меня, вся раззолоченная ярким летним солнцем, прыгала гуськом це­лая семейка воробьев, прыгала бойко, забавно, самонадеянно!

Особенно один из них так и надсаживал бочком, бочком, вы- пуча зоб и дерзко чирикая, словно и черт ему не брат!

Завоеватель — и полно!» (И. Тургенев. Стихотворение в прозе «Мы еще повоюем!»)

2. «Было раннее утро. Накрапывал дождь. Телега въехала в вековой сосновый лес. В траве, на обочине дороги, что-то бле­стело. Я соскочил с телеги, нагнулся и увидел дощечку, заросшую вьюнком. На ней была надпись черной краской. Я отвел мокрые стебли вьюнка и прочел забытые слова: «В разны годы под вашу сень, Михайловские рощи, являлся я». (К- Паустовский. «Ми­хайловские рощи».)

ПРАВИЛА ЧТЕНИЯ ПРОСТЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ

Остановимся на правилах расстановки логических пауз и уда­рений в простых нераспространенных и простых распространен­ных предложениях.

В простом нераспространенном предложении подлежащее стоит обычно на первом месте, а сказуемое — на втором. Такое предложение может быть прочтено несколькими способами. Наи­более правильным будет прочтение его «в два такта», когда под­лежащее составляет один речевой такт, а сказуемое — второй. В этом случае между подлежащим и сказуемым есть небольшая соединительная пауза.

В подобных предложениях, при произнесении их вслух, мы всегда слышим повышение голоса на подлежащем, перед логи­ческой паузой, и понижение голоса к точке на сказуемом.

Например, звучание предложения «Маша уснула» схемати­чески можно изобразить так:

Повышение голоса на подлежащем и понижение его к точке на сказуемом создает мелодический перелом, т. е. смену высоты голоса при произнесении двух стоящих рядом слов.

Простое нераспространенное предложение может быть проч­тено и по-другому. Например, с ударением на подлежащем и без паузы внутри предложения: «Маша уснула». В этом случае у слу­шателя возникает ощущение, что имя «Маша» выделено с целью противопоставить Машу кому-то, кого зовут иначе (Маша, а не Саша).

Или предложение может быть прочтено с ударением на ска­зуемом и тоже без паузы между составами: «Маша уснула». И тут возникает потенциальное противопоставление: слушатель предполагает, что Маша именно уснула, а не задремала, не уш­ла, не запела и т. п.

Таким образом, чтение простого предложения с небольшой паузой между подлежащим и сказуемым можно считать наибо­лее правильным, если мы не хотим специально отметить противо­поставление.

Еще один пример. Предложение «Море — смеялось» (М. Горь­кий «Мальва») прозвучит так:

Интересно отметить, что в предложении «Море — смеялось» М. Горький счел возможным поставить тире между подлежащим и сказуемым, хотя по правилам пунктуации никакого знака тут быть не должно. Это показывает, что автор ощущал необходи­мость паузы между составами, что автору нужно было подчерк­нуть необычность сказуемого, акцентировать образ смеющегося моря.

Так лишний раз подтверждается, что писатель хорошо слы­шит звучание написанной им фразы.

В простых предложениях, приведенных выше, ударения по­лучают и подлежащее («Маша», «море»), и сказуемое («уснула», «смеялось»). При этом сказуемое получает несколько более силь­ное ударение, так как оно стоит на последнем месте — в конце предложения.

«Маша I уснула».

«Море / — смеялось».

Однако если подлежащим является местоимение, оно, как правило, не получает логического ударения и не отделяется пау­зой от сказуемого. Такое простое предложение оставляет один речевой такт, а ударение падает на сказуемое:

«Я согласился». (А. Чехов. «Жена».)

Или:

«Все проснулись». (С. Антонов. «Поддубенские частушки».)

В обоих предложениях мелодический перелом между соста­вами отсутствует, а ударение, связанное с понижением голоса, падает на сказуемое. Исключение могло бы быть в том случае, если бы имелось противопоставление, т. е. если было бы сказа­но:

«Я I согласился, I а он I отказался».

Однако в русском языке сказуемое может стоять и на первом месте. В таком случае обычно отсутствует пауза между состава­ми (после сказуемого, стоящего на первом месте), а ударение падает на подлежащее.

Например:

«Зацвела ива». (А. Куприн. «Скворцы».)

Или:

«Близилась Москва». (М. Шолохов. «Тихий Дон».)

Перемещение ударения с подлежащего на сказуемое и наобо­рот, в зависимости от его места, говорит о свойственном русско­му языку тяготению ударения к концу предложения, к точке.

В связи с этим значительно реже может получить главное ударение подлежащее, стоящее на первом месте. Это бывает лишь в тех случаях, когда именно подлежащее несет смысловую нагрузку.

Например (берем на этот раз простое распространенное пред­ложение) :

«Чепуха совершенная I делается на свете». (Н. Гоголь. «Нос».)

Это предложение служит Гоголю для сатирического подчер­кивания «несообразности» происшествий, описанных в главах 1-й и 2-й повести «Нос». Слово «чепуха» (подлежащее) и выра­жает смысл событий.

Еще один пример:

«Новый план I созрел у него в голове». (Ю. Тынянов. «Кюхля».)

Подлежащее «план» несет наибольшую смысловую нагруз­ку: подчеркивая это слово, мы акцентируем внимание слушателя на новом намерении героя.

Однако можно считать допустимым ударение в этом примере и на прилагательном «новый», так как в контексте имеется про­тивопоставление старых планов Кюхли и его нового плана. В этом случае ударения будут следующие:

«Новый план I созрел у него в голове».

Особый вид простых предложений — номинативные (назыв­ные) предложения. Это односоставные предложения, обычно представляющие собой подлежащее — существительное в имени­тельном падеже, одно или с относящимися к нему словами. Та­кие предложения называют предметы, явления, характеризуют место действия, обстановку и пр.

И в литературе XIX века, и в литературе современной номи­нативные предложения очень распространены. Они дают воз­можность сосредоточить внимание читателя на деталях, передать события в сжатой форме.

Например:

«Чистые комнатки с мягкой мебелью. I Новый блестящий са­мовар. I Крупная чайная посуда, I мед к чаю». (JI. Толстой. «За­писки сумасшедшего».)

«Солнце. I Синева. I Золотой полет — I листопад. I Тишина». (Г. Николаева. «Наш сад».)

В номинативных предложениях ударение чаще всего падает на подлежащее.

В драматургии номинативные предложения встречаются очень часто в виде ремарок.

Например:

«Берег Днепра. I Мельница. I Мельник. I Дочь его». (А. Пуш­кин. «Русалка».)

Или:

«Цветущий луг. I Рассвет». (А. Блок. «Роза и крест».)

И в этом случае ударения, как уже было сказано, падают на подлежащее.

К номинативным относятся и те предложения, которые Ста­ниславский называл «групповыми наименованиями». Это загла­вия книг, статей, имена собственные, даты. Станиславский гово­рил, что в таком предложении последнее слово получает наибо­лее сильное ударение, связанное с понижением голоса. Внутри таких предложений не может быть логических пауз.

Например:

«Александр Сергеевич Пушкин».

«Васса Железнова».

Или:

«Петр Петрович Петух\ I Петух Петр Петрович! I — подхва­тил хозяин». (Н. Гоголь. «Мертвые души».)

В последних двух предложениях фамилия хозяина — Петра Петровича Петуха — получает более сильное ударение. Попав­шая на первое место во втором предложении, фамилия героя все равно несет более сильное ударение.

В простом распространенном предложении, кроме главных членов, есть второстепенные: определения, дополнения, обстоя­тельства. Благодаря им группы подлежащего и сказуемого уве­личиваются, а иногда второстепенные члены образуют отдельные группы (например, обстоятельства).

Определение относится к группе подлежащего. Опреде­ление, если оно не является обособленным, никогда не отделя­ется паузой от определяемого слова. Определения могут быть нескольких видов: согласованные определения, несогла­сованные определения и приложения.

Согласованные определения могут быть выраже­ны прилагательными, причастиями, числительными, местоиме­ниями.

Согласованные определения, если они стоят перед определя­емыми существительными, не получают ударения. (Исключение может быть, если есть противопоставление или обособление.) В таком случае ударение падает на определяемое слово — на су­ществительное:

«Замшелая черепица. Старые вязы. Угрюмый воздух». (К-Па­устовский. «Ветер скорости».)

В этом примере три номинативных предложения. В каждом из них есть согласованное определение. Ударения во всех трех предложениях падают на определяемые слова — подлежащие. Каждое определяемое слово вместе с определением представля­ет собой единство — образ.

Еще один пример:

«Мулин. Но, Евлалия Андреевна, I каждый дельный чело­век I составляет себе планы; I благородная бедность I в мои пла­ны I не входила». (А. Н. Островский. «Невольницы».)

В этом предложении три раза встречается определение с оп­ределяемым словом: это как бы три образа, которые герой про­тивопоставляет взглядам своей собеседницы. Мулин, человек расчетливый и трезвый, говорит о себе как о «дельном человеке», он высмеивает идеал героини пьесы — «благородную бедность»— и, наконец, противопоставляет ее предположениям свои планы («мои планы»), В этом последнем случае возможно ударе'ние не на определяемом слове, а на определении-местоимении «мои», так как в контексте имеется противопоставление его планов пла­нам Евлалии. Ударение на определении (на местоимении «мои») представляет исключение и возможно, только если имеется про­тивопоставление.

Вот два примера на определения-местоимения:

«Именно в такой день I случилось мне быть на охоте». (И. Тургенев. «Малиновая вода».)

«Это зрелище I не привлекло ничьего внимания». (Г. Нико­лаева. «Наш сад».)

В первом примере определение-местоимение и определяемое слово являются обстоятельственными словами. Более сильное ударение падает на существительное «день», местоимение «такой» ударения не получает, так как тут нет противопоставления. Оно сливается, примыкает к определяемому слову. Но ни определе­ние, ни определяемое слово не несут в этом предложении глав­ного ударения.

Во втором примере определение-местоимение и определяемое слово составляют группу подлежащего. Более сильное ударение получает определяемое слово (существительное).

Когда определение-прилагательное стоит после определяемо­го существительного, оно получает несколько большее ударение, чем когда оно стоит перед определяемым словом.

Например:

«Мы нашли место первобытное, I заросшее чинаровыми леса­ми, I цветущими кустарниками, I красным деревом, I магноли­ями, I гранатами, I среди которых поднимались веерные пальмы, I чернели кипарисы...» (И. Бунин. «Кавказ».)

В этом примере автор поставил определение-прилагательное на второе место и таким образом выделил его. Он заставил чита­теля обратить внимание на нужное ему по смыслу слово «перво­бытное», характеризующее обстановку. Находясь на втором

месте, это слово получает большее ударение, чем существительное.

Еще один пример:

«У некоторых дневник — потребность. Не потребность «само­любования» или «самоковыряния», как полагают литературные мещане, скрытники и скопцы, а сначала инстинктивное, но со зрелостью все более осознаваемое ощущение значительности все­общей жизни, проходящей сквозь его жизнь, а может быть, вер­нее сказать — ощущение значительности своей жизни, неотдели­мой от жизни всеобщей». (О. Берггольц. «Дневные звезды».)

В этом примере автору нужно обратить внимание читателя на слово «всеобщей» («жизни всеобщей»). Это слово несет важ­ную смысловую нагрузку, оно противопоставляется индивидуа­лизму— «самолюбованию». Прилагательное, поставленное после определяемого слова и при этом стоящее в конце предложения, получает в данном случае значительный вес и выделяется глав­ным ударением.

В обоих случаях нарушен обычный, прямой (определение пе­ред определяемым) порядок слов в предложении. Нарушение обычного порядка слов в предложении называется и н в е р с и - е й. Применение инверсии дает возможность писателю выделить нужное ему для донесения смысла слово. Как только это слово попадает «не на свое место», внимание читающего оказывается привлеченным к нему. Так и в приведенных выше примерах ав­торам с помощью инверсии удалось привлечь наше внимание к несущим смысловую нагрузку и стоящим на необычных местах прилагательным.

Прямой порядок слов в предложении есть обычный, свойст­венный нашему языку порядок размещения слов внутри предло­жения. Так, например, в русском языке обычно подлежащее на­ходится перед сказуемым, согласованное определение — перед определяемым словом, дополнение — после сказуемого и т. д. Во­обще русский язык характеризуется свободным порядком слов в предложении, но этот свободный порядок слов не предполага­ет абсолютного безразличия к перестановкам слов в предложе­нии. Есть определенные законы перестановки слов, их перегруп­пировки в тех пределах, когда не нарушается смысл.

Обратимся вновь к определениям. Определения несо­гласованные бывают двух видов.

1) Определение — существительное в родительном падеже.

В этом случае определение и определяемое слово всегда со­ставляют один речевой такт, а ударение падает на определение — на существительное в родительном падеже.

Станиславский пишет: «Не задумываясь, ставьте ударение на существительном в родительном падеже и идите дальше»

Например:

«Когда она, не мигая, долго смотрела вдаль, ей чудились I

¹ К. С. Станиславский Собр. соч., т. 3, стр. 122.

62

толпы людей, I торжественные звуки музыки, I крики восторга, I сама она в белом платье I и цветы, которые сыпались на нее со всех сторон». (А. Чехов. «Попрыгунья».)

«Тогда-то и вспомнилась мне I самая дивная из всех волшеб­ных стран — I страна моего детства». (В. Солоухин. «Капля росы».)

В первом примере несогласованные определения и определя­емые ими слова — «толпы людей», «(торжественные) звуки му­зыки», «крики восторга» — составляют отдельные речевые такты, причем большее ударение получают определения («людей», «му­зыки», «восторга»).

Во втором примере несогласованное определение с опреде­ляемым словом — «страна (моего) детства» — выделяется фразо­вым ударением I. И тут большее ударение получает определение («детства»).

2) Определение — существительное с предлогом.

При несогласованном определении — существительном с предлогом — ударение всегда падает на определение — существи­тельное с предлогом (исключение может быть вызвано только наличием противопоставления в контексте).

Например:

«Здесь уже были новые гости: I какая-то пожилая дама I и молодой человек в очках». (А. Чехов. «Жена».)

«Оля несла коробку с черепахой I и заглядывала в дырочки». (В. Аксенов. «Папа, сложи!»)

В первом примере ударение падает на определение — сущест­вительное с предлогом («в очках»). Во втором примере в слово­сочетании «коробку с черепахой» большее ударение получает су­ществительное с предлогом («с черепахой»), а не определяемое слово («коробку»).

В обоих случаях определения, характеризующие определяемые слова («молодой человек» и «коробку»), подчеркиваются силь­нее, так как они выделяют отличительные признаки названных предметов: не вообще «молодой человек», а «молодой человек в очках», не просто «коробка», а «коробка с черепахой».

Особый вид определений составляют приложения. Прило­жение обычно выражено существительным и согласуется с опре­деляемым словом в падеже. Это как бы второе название пред­мета. Ударение обычно падает на определяемое слово, стоящее после приложения, особенно если этим словом является имя соб­ственное.

Например:

с Дед Кузьма I жил со своей внучкой Варюшей I в дере­вушке Моховое I у самого леса». (К. Паустовский. «Стальное колечко».)

В этом примере три определения-приложения; во всех слу­чаях ударение падает на определяемые слова — имена собствен­ные: «Кузьма», «Варюшей» и «Моховое».

Еще один пример:

«Старик рыболов I прошел по лугам, I и в руке у него I красным огнем I полыхала крупная пойманная рыба» (В. Соло­ухин. «Капля росы».)

В этом примере ударение падает также на определяемое слово — «рыболов». Слово «старик» — определение-приложе­ние— получает меньшее ударение, чем определяемое слово.

К определениям (согласованным) следует также отнести причастные обороты. Если причастный оборот стоит перед определяемым существительным и специально не обособлен, он читается слитно с существительным: «Видны обращенные на лес окна». Если же причастный оборот стоит после определяемого сло­ва и, следовательно, выделен запятыми, то вторая запятая «чи­тается», на ней делается четкая пауза, первая же запятая почти «не читается». Ударение в таком случае падает на конец при­частного оборота.

Например:

«В окна (,) обращенные на лес, I ударяла почти полная лу­на». (Л. Толстой. «Детство».)

Или:

«Человек (,) любящий животных, I—поэт». (Ю. Олеша. «Ни дня без строчки».)

В обоих примерах определение представляет собой единство с определяемым словом: не вообще «окна», а «окна, обращенные на лес», не вообще «человек», а «человек, любящий животных». В этих случаях запятая не должна «читаться», пауза после нее отсутствует или почти отсутствует. Скорее тут на месте запятой возможна совсем короткая пауза — люфтпауза. Трудность чте­ния подобных определений заключается в том, что перед запя­той на определяемом слове почти нельзя повышать голос и сле­дует читать все определение как один речевой такт.

Приведем еще два примера:

«Она вынула из муфты I руку (,) обтянутую белой перчат­кой, I и крепко поздоровалась». (А. Толстой. «Для чего идет снег».)

«В большой прихожей (,) освещенной горящей печью, I про­тив печи, I на сундуке (,) покрытом волчьим мехом, I сидела Лиля I и глядела, как пляшет огонь». (А. Толстой. «Детство Ни­киты».)

В обоих примерах пауза на запятой, стоящей после определяе­мого слова, отсутствует; «читается» только запятая, стоящая после обособленного определения.

Однако в зависимости от смысла, от того, что нужно ска­зать, в некоторых случаях это правило может быть нарушено, и тогда обособленное определение будет окружено паузами.

Дополнение — второстепенный член предложения, чаще всего относящийся к группе сказуемого. Обычно это существи­тельное в косвенном падеже. В современном русском языке до­

полнение обычно стоит после глагола-сказуемого и ударение со сказуемого переходит на дополнение. Иначе говоря, ударение чаще всего падает на дополнение. Исключение может быть в том случае, если дополнение попадает на первое место в предложе­нии. Дополнение почти всегда составляет один речевой такт со сказуемым; если же дополнение состоит из нескольких слов, перед ним возможна небольшая пауза или люфтпауза.

Например:

«Молодые игроки I удвоили внимание». (А. Пушкин. «Пико­вая дама».)

«Вот Агаша I выбросила из кухни кота I и с шумом захлоп­нула дверь». (В. Каверин. «Открытая книга».)

В первом примере сказуемое и дополнение находятся в одном речевом такте, ударение падает на дополнение. Дополнение же несет и главное ударение в предложении.

Во втором примере внутри второго речевого такта, после обстоятельственных слов «из кухни», возможна люфтпауза пе­ред дополнением; но этой люфтпаузы может и не быть. В третьем речевом такте дополнение «дверь» получает наибольшее уда­рение.

Обстоятельственные слова могут обозначать вре­мя, место, причину, цель, образ действия, т. е. бывают обстоя­тельства места, причины, цели и т. д. Обычно обстоятельства со­ставляют отдельную группу и отделяются от группы подлежаще­го или группы сказуемого паузой. В группе обстоятельственных слов на последнее слово обычно падает второстепенное или третьестепенное ударение.

Например:

«Вскоре I на одной стороне улицы I из-за угольного дома I показался молодой офицер». (А. Пушкин. «Пиковая дама».)

В этом примере два вида обстоятельств: обстоятельство вре­мени («вскоре») и обстоятельства места («на одной стороне ули­цы» и «из-за угольного дома»). Из них более сильное ударение падает на то из обстоятельственных слов, которое стоит на по­следнем месте («дома»), но главное ударение в предложении бу­дет падать не на обстоятельственные слова, а на конец предло­жения, на подлежащее.

Если обстоятельства стоят на последнем месте в предложе­нии, то обычно именно они получают главное ударение. Вот два примера:

«Моя тройка I бежала очень шибко». (JI. Толстой. «Метель».)

«Грачи I собирают упавшие зерна I на убранных полях». (М. Пришвин. «Осенняя роска».)

65

В первом примере главное ударение всего предложения па­дает на стоящее на последнем месте обстоятельство «шибко» (обстоятельство образа действия). Паузы между сказуемым и обстоятельством тут нет.

3 Заказ 1106

Во втором предложении главное ударение тоже может па­дать на последнее слово в группе обстоятельственных слов (обстоятельство места) — «полях». Между обстоятельственными словами и группой сказуемого тут есть пауза, обстоятельственные слова составляют отдельный речевой такт. Однако в этом пред­ложении главное ударение может быть сделано не на последнем слове — «полях», а на дополнении «зерна». Решить это можно в зависимости от исполнительской задачи.

ОДНОРОДНЫЕ ЧЛЕНЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

Однородные члены предложения несут одинаковую функцию в предложении и читаются чаще всего с интонацией перечисле­ния. Исключение составляют те случаи, когда есть специальное противопоставление одного однородного члена другому, напри­мер: «Конкордия. Мне важен принцип, а не салонные выра­жения». (А. Толстой. «Ракета».)

При перечислительной интонации каждый из однородных членов получает ударение и отделяется паузой от другого. Голос на каждом из них повышается. Повышения голоса на следующих один за другим однородных членах однотипны. Наиболее сильно голос повышается на предпоследнем из однородных, а на по­следнем понижается, ударение на этом слове наиболее сильное. Особенно заметно это последнее понижение, когда перечень однородных членов завершает предложение. Например:

«Комната Пульхерин Ивановны I была вся уставлена ' сун­дуками, I ящиками, I ящичками I и СУНДУЧОЧКАМИ». (Н. Го­голь. «Старосветские помещики».)

В этом примере однородные дополнения «сундуками», «ящи­ками», «ящичками» получают ударения, связанные с повы­шением голоса; на однородном «ящичками» голос повышается более сильно, а на последнем из однородных — «сундучочка- ми» — самое сильное ударение и голос понижается к точке.

В предложениях этого типа сказуемое или другой член пред­ложения играет роль обобщающего слова (в нашем примере ска­зуемое «уставлена», которое как бы объединяет в одну группу все однородные члены предложения).

В предложении может быть и настоящее обобщающее слово (в его грамматическом значении). Оно может стоять как перед однородными членами («Всё здесь было: и река, и лес, и необы­чайная тишина»), так и после них («И река, и лес, и необычай­ная тишина — всё мне нравилось»).

Если обобщающее слово (или слово, выполняющее его роль) стоит перед перечислением, то после этого слова необходима не­большая пауза; она и позволит отнести обобщающее слово к каждому из следующих за ним однородных членов предложения. Если не сделать этой паузы после обобщающего слова, то ска­зуемое будет отнесено лишь к первому, ближайшему к нему од-

кородному члену, а остальные составят как бы другое предло­жение.

Когда перечислению предшествует двоеточие, то голос повы­шается на ударном слове перед двоеточием, а после двоеточия однородные читаются так, как было сказано выше.

Например:

«Она свободно владела пятью языками I и каждую неделю меняла свои уменьшительные имена: I Маня, I Машенька, I Му­ра, I Муся, I Маруся, I Мэри I и МАРИ». (А. Куприн. «Юн­кера».)

«Кругом всё сверкало, I переливалось, I искрилось: I само­вар, I чернильницы, I татарские туфельки, I бутылки шампан­ского, I рупоры граммофонов, I будильники, I мандолины, I МЯ­СОРУБКИ». (К- Федин. «Первые радости».)

В первом примере перед двоеточием есть два ударения раз­ной силы: слабое — на слове «языками» и сильное, связанное с повышением голоса,— на слове «имена». Именно об именах и идет речь после двоеточия. Каждое из уменьшительных имен получает ударение, связанное с однотипным повышением голоса; более сильно повышается голос на предпоследнем имени — «Мэ­ри», а самое сильное, завершающее ударение и понижение го­лоса к точке делается на имени «Мари».

Во втором примере двоеточию предшествуют три однород­ных члена предложения, из которых «искрилось» получает бо­лее сильное ударение; на нем наиболее сильно повышается голос. Кроме того, в первой части предложения находится обоб­щающее слово второй группы однородных: «всё». Оно объединя­ет собой эту вторую группу, как бы предупреждает о необходи­мости паузы перед ними, на двоеточии. После двоеточия одно­родные читаются так же, как и в первом примере.

Однородные члены предложения могут быть обособленными. В таком случае они выделяются паузами и постепенным повыше­нием голоса на каждом из них (если они не завершают предло­жение,— тогда на последнем голос понижается).

Например:

«Здоровые, молодые, сильные, I они подхватили, почти под­няли Антипа на воздух I и бросили на палубу». (А. Серафимо­вич. «Заяц».)

К однородным членам предложения относится и такой слу­чай, как повторение слов. Повторение слов—это стилисти­ческий прием писателя, используемый для того, чтобы охаракте­ризовать, особо подчеркнуть смысл, эмоциональную окраску, ритм происходящих событий.

3*

Когда в тексте встречается повтор, то при чтении вслух каж­дое из повторяющихся однородных слов получает ударение, при этом на каждом следующем повторяющемся слове ударение уси­ливается.

67

Например:

«И везде блины, I блины, I блины. Блины ходячие, I бли­ны стоячие, I блины в обжорном ряду, I блины с коно­пляным маслицем. 11 И везде сбитень. I сбитень, 1 сбитень, I паром поднимающийся в воздухе». (А. Куприн. «Юнкера».)

«Скорей, I скорей I пройти это гиблое место!» (Ю. Казаков. «Северный дневник».)

В первом примере в энергичном повторении слов «блины» и «сбитень» ощущается необходимость усиления ударений на каж­дом из них. Голос на каждом ударном слове повышается, кроме последнего повтора «блины» в первом предложении — тут голос понижается к точке. Во втором предложении на повторяющемся слове «сбитень» голос только повышается, так как повтор не за­канчивает предложение.

Во втором примере при повторении слова «скорей» также не­обходимо усиление. Это восклицательное предложение требует активности: автор взволнованно призывает скорей спасаться.

Станиславский разделяет «повторные слова» на слова при «возрастающей энергии» и слова при «отливе энергии». Примеры «возрастающей энергии» мы уже привели выше. В случае «от­лива энергии» ударения ослабевают к концу повторения. Часто такие повторы кончаются многоточием. Всякий раз, когда встре­тится повтор, надо решить, к какому виду он принадлежит.

Вот два примера на повтор с ослабевающими ударениями:

«Помолчав немного, мы услышали, как в соснах четко и уве­ренно работает дятел. Отдых... I Отдых... I отдых...» (В. Соло­ухин. «Терновник».)

«Ветер. И снег, I снег, I снег...» (Г. Николаева. «Наш сад».)

Оба эти примера заканчиваются многоточием, что подчерки­вает убывающую энергию повторов. В обоих примерах ударения ослабевают на каждом из повторяющихся слов.

Могут быть случаи повторов, когда исполнителю следует самому решить, как такие повторы должны быть прочтены. В та­ких случаях все зависит от контекста, от смысла отрывка в целом.

ВВОДНЫЕ СЛОВА И ВВОДНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ.

ДЕЕПРИЧАСТНЫЕ ОБОРОТЫ

Вводные слова и вводные предложения придают мысли тот или иной оттенок, выражая отношение говорящего к факту или действующему лицу, указывая на степень достоверности сооб­щения, на источник высказывания и т. д.

К вводным словам относятся, например, следующие: «конеч­но», «вероятно», «несомненно», «впрочем», «очевидно», «ка­жется».

Очень часто единичные вводные слова не выделяются или почти не выделяются ни паузой, ни ударением, т. е. запятая по­сле вводного или перед ним «не читается», о чем уже было ска­зано на стр. 28. Вводное слово обычно входит в тот речевой такт, которому оно предшествует, в середине или в конце кото­рого стоит.

Например:

«Васильков. Вы так быстро меняете свои решения, I что (,) пожалуй (,) завтра же I захотите уехать от меня». (А. Остров­ский. «Бешеные деньги».)

В этом примере вводное елово «пожалуй», выделенное запя­тыми, не несет никакого ударения и входит в один речевой такт с обстоятельством времени «завтра же». Ударения тут падают на слова: «решения», «завтра же» и «уехать» (главное ударение).

Еще один пример:

«Наверное (,) он просто струсил I и ушел». (А. Фадеев. «Мо­лодая гвардия».)

В этом примере вводное слово не несет ударения и входит в первый речевой такт, где ударным является слово «струсил». Главным ударным словом этого предложения будет слово «ушел».

Но иногда вводные слова отделяются небольшой паузой или бывают окружены паузами и тогда, следовательно, получают не­большое ударение. При этом если вводное слово стоит в нача­ле предложения и читается с паузой после него, то голос на вводном слове повышается. Если же вводное слово стоит в сере­дине или в конце предложения, то голос на нем несколько пони­жается. Такие вводные слова произносятся с интонацией вводности, которая отличается понижением голоса на ввод­ном слове, как бы отсутствием ударения и некоторым ускорением темпа речи при произнесении вводного слова или нескольких вводных слов.

Например:

«Несомненно. I в этом районе I должно быть много мин». (А. Фадеев. «Молодая гвардия».)

Здесь вводное слсво отделено паузой от второго речевого так­та, оно выделяется небольшим ударением, голос на нем повыша­ется.

Еще один пример:

«Но у Брюллова, I напротив, I все предметы, I от великих до малых, I для него драгоценны». (Н. Гоголь. «Последний день Помпеи».)

В этом примере вводисе слово окружено паузами и несет не­большое ударение. Читается оно с понижением голоса сравни­тельно с первым и следующими за вводным словом речевыми тактами.

Так же, как вводное, — «приемом вводного» — читаются дее­причастия и деепричастные обороты. Голос на деепричастном обороте опускается как при чтении скобок, а чтобы предложение не закончилось раньше времени, ударная гласная деепричастия произносится с некоторым повышением голоса. Повышение это будет несколько меньшим, чем повышения голоса в предшеству­ющих и следующих за деепричастием речевых тактах Наиболее сильное повышение голоса будет перед деепричастием.

Например:

«Мать I и сын, I кланяясь, I вышли за барином». (JL Толстой. «Утро помещика».)

«В лампе I выгорел керосин, I огонь, 1 потрескивая, I угасал». (М. Горький. «Мать».)

В обоих предложениях деепричастия окружены паузами, го­лос на них понижается; ударная гласная деепричастия, однако, несколько повышается.

При разборе подобных предложений ударения и паузы можно разметить так:

Мать 1 и сын ,/ (^Чняясь_), 1 вышли за барином.

При самостоятельном графическом разборе деепричастные обороты и вводные части текста, читающиеся с паузами, лучше всего помещать в скобки, как это сделано на рисунке с дееприча­стием «кланяясь».

Тем же приемом вводного можно читать все те части текста, которые мы считаем второстепенными и хотим затушевать, не вы­делять при чтении.

Например:

«А во втором часу ночи, I при заходящем за тускло блестящи­ми хлебами месяце, I Егор, I шатаясь I и размахивая руками, I входил в Ланское». (И. Бунин. «Веселый двор».)

В этом примере главная часть предложения — «А во втором часу ночи Егор входил в Ланское». Она будет наиболее успешно выделена, если мы прочтем приемом вводного те части, которые являются пояснительными. Мы поместим эти части как бы в скобки и прочтем их так, как читаются скобки: с понижением го­лоса на протяжении скобок, но с обязательным повышением го­лоса на ударном слове внутри скобок,— иначе предложение ока­жется оконченным раньше времени.

Иначе говоря, этот текст может быть разобран следующим об­разом:

«А во втором часу ночи, I (при заходящем за тускло блестя­щими хлебами месяце), I Егор, I (шатаясь I и размахивая рука­ми), I входил в Ланское».

Еще один пример:

«В нашей обширной стране I обыкновенный автомобиль, I предназначенный, I по мысли пешеходов, I для мирной перевоз­ки людей' и грузов, I принял грозные очертания братоубийствен­ного снаряда». (И. Ильф и Е. Петров. «Золотой теленок».)

В этом примере мы выделили курсивом ту часть предложе­ния, которую можно прочитать приемом вводного. При анализе ее можно заключить в скобки, выделив внутри скобок ударное слово «грузов», на котором голос должен повыситься. Ударными словами в основной части предложения будут «автомобиль» и «снаряда» (главное ударение).

Таким же приемом могут читаться слова, вводящие прямую речь героя '(так называемая «авторская ремарка»). Голос при чтении на «авторской ремарке» обычно несколько понижается и чаще всего несколько ускоряется темп произнесения текста.

Например:

« — В пяти верстах! — I воскликнул Чичиков / и даже почув­ствовал небольшое сердечное биение. I — Но если выехать из ва­ших ворот, это будет направо I или налево?» (Н. Гоголь. «Мерт­вые души».)

« — Едем, — I неохотно отвечал Николай, I которому нынче, I так как он намеревался предпринять серьезную охоту, I не хоте­лось брать Наташу и Петю. I — Едем, да только за волками: те­бе скучно будет». (Л. Толстой. «Война и мир».)

Выделенные в обоих примерах авторские ремарки читаются тем же приемом вводного — с понижением голоса сравнительно с прямой речью, но с повышением его на ударных словах внутри ремарки.

СРАВНИТЕЛЬНЫЙ ОБОРОТ

Внутри простого предложения могут встретиться сравнитель­ные обороты со сравнительными союзами и союзными словами «как», «точно», «словно» и пр.

При сравнительном обороте то, с чем сравниваем, т. е. само сравнение, всегда получает ударение. Очень часто перед срав­нительным оборотом может не быть паузы, запятая «не чита­ется».

Например:

«Появилась звезда I в этой зеленеющей пустоте, I перелива­ясь, I сверкала (,) как вымытая». (А. Толстой. «Хождение по му­кам».)

Еще пример:

«Она вновь исчезла из комнаты, I ловко перепрыгивая через спящих, I бесшумная, I легкая (,) как мотылек». (Б. Полевой. «Повесть о настоящем человеке».)

В первом примере сказуемое «сверкала» сливается с сравни­тельным оборотом «как вымытая» — запятая перед сравнением «не читается». Главное ударение падает на сравнение «как вы­мытая».

Во втором примере сравнительный оборот тоже сливается со словом, после которого стоит, запятая перед ним «не читается». Главное ударение и здесь падает на сравнительный оборот «как мотылек».

Но в зависимости от смысла паузы на запятых перед сравни­тельным оборотом могут сохраняться, и тогда сравнительный оборот читается приемом вводного.

Например:

«В домах боялись зажигать огни, I густая тьма I заливала улицы, I и в этой тьме, I точно рыба в глубине реки, I безмолв­но мелькала женщина, I с головой закутанная в черный плащ». (М. Горький. «Сказки об Италии».)

Еще пример:

«Он, I как Диккенс, I плачет над страницами своей рукопи­си, II стонет от боли, I как Флобер, II или хохочет, I как Гоголь». (К. Паустовский. «Золотая роза».)

В первом примере сравнительный оборот лучше прочитать приемом вводного. Тогда и будет выделено сравнение (но оно не получит главного ударения), и более ярко выступит главная мысль предложения: «была тьма», а во тьме «мелькала жен­щина в плаще».

Во втором примере все сравнительные обороты читаются приемом вводного, не получают сильных ударений, запятые пе­ред ними «читаются». Если этого не сделать, то в данном случае вместо сравнения возникнет утверждение: «он как Диккенс» и т. п. Между тем автору важнее не само сравнение, а та илн иная черта, свойственная названным тут Диккенсу, Флоберу, Го­голю («плачет над рукописью», «стонет от боли», «хохочет»),

ОБРАЩЕНИЕ

Когда обращение стоит в начале предложения, оно обыч­но получает второстепенное ударение и отделяется паузой от последующих слов (запятая после него «читается»).

Например:

«Читатель, I знакомы ли тебе те небольшие дворянские усадь­бы, 1 которыми двадцать пять, 1 тридцать лет тому назад I изо­биловала наша Великорусская Украина?» (И. Тургенев. «Бри­гадир».)

Или:

« — Павел Васильич, I там какая-то дама пришла, I вас спра­шивает,— I доложил Лука». (А. Чехов. «Драма».)

В обоих этих примерах обращение не несет главного ударения, главное ударение падает на конец предложений.

Если обращение находится в середине предложения, то бы­вает, что запятая, предшествующая ему, «не читается», а запя­тая после обращения «читается».

Например:

«Граф. Скажите, пожалуйста (,) Дарья Ивановна, I сколько вам тогда было лет?» (И. Тургенев. «Провинциалка».)

В этом вопросительном предложении на обращение падает очень небольшое ударение, а главное ударение падает на слово, несущее вопрос,— «лет». Пауза после обращения здесь есть — вторая запятая «читается».

Еще один пример:

«Вспомни, I моя разлюбезная, I нашу прежнюю любовь, I как мы с тобой, I моя радость, I погуливали, I осенние долгие ночи просиживали...» (Н. Лесков. «Леди Макбет Мценского уезда».)

В этом примере обращения читаются совсем не так, как в предыдущем, хотя в обоих случаях обращение находится в се­редине предложения. Здесь оба обращения окружены паузами и читаются приемом вводного. Главное ударение на обращения не падает.

Наконец, если обращение стоит в конце предложения, то обычно оно отделяется паузой от предшествующих слов — запя­тая «читается». Главное же ударение падает не на обращение, а на предыдущие слова, несущие смысловую нагрузку.

Например:

« — Как я рад, I дорогой Максим Максимыч! I Ну, как вы по­живаете?— I сказал Печорин». (М. Лермонтов. «Герой нашего времени».)

Второй пример:

«Нет, ненужна ты мне, I Варюха-горюха. I Расти без меня, I милая, I —Одумал Давыдов, I рассеянно глядя в полыхающее ру­мянцем лицо девушки». (М. Шолохов. «Поднятая целина».)

Тут в обоих примерах на обращения падают второстепенные ударения. Главные же ударения падают на слова, несущие смыс­ловую нагрузку: «рад» в первом примере, «не нужна» и «без меня» — во втором.

Схема движения голоса в первом примере будет такая:

Ниже помещены упражнения на все правила постановки логи­ческих пауз и логических ударений в простых предложениях. Раз­бирая упражнения, надо выполнять графический анализ каждого из них.

Упражнения

Простые двусоставные предложения

1. «Она потупилась и не отвечала». (Л. Толстой. «Два гу­сара».)

2. «Стекали неторопливые годы». (М. Шолохов. «Тихий Дон».)

3. «Улетели птицы. Опустел сад, осыпались листья». (А. Тол­стой. «Детство Никиты».)

4. «Его сердце учащенно билось». (М. Казакевич. «Синяя тетрадь».)

Номинативные предложения

1. «Переходы, бои, отдых. Жара. Дождь». (М. Шолохов. «Тихий Дон».)

2. «Степи. Курганы. Брошенные шахты». (А. Толстой. «Хож­дение по мукам».)

3. «Розовый и тусклый молочный свет. Безветрие и густой снегопад». (Г. Николаева. «Наш сад».)

4. «Вечер. Городской бульвар. Павильон-кафе с прохлади­тельными напитками. Оркестр. Публика. Торговцы газетами, па­пиросами и прочие». (А. Тренев. «Любовь Яровая», ремарка.)

Групповые наименования

1. «Учитель чистописания Сергей Капитоныч Ахинеев выда­вал дочку Наталью за учителя истории и географии Ивана Пет­ровича Лошадиных». (А. Чехов. «Клевета».)

2. «Доктор Дмитрий Степанович Булавин лежал животом в раскрытом окне и слушал глухие раскаты артиллерийской стрель­бы». (А. Толстой. «Хождение по мукам».)

3. «— Это вот и есть председатель совета Андрей Размет- нов». (М. Шолохов. «Поднятая целина».)

Согласованные определения

(определения-прилагательные и определения-местоимения)

1. «Гайдуки подали им медвежьи шубы, и они поехали в Зим­ний дворец». (А. Пушкин. «Арап Петра Великого».)

2. «Мысли эти мелькали в моей голове; я не трогался с ме­ста и пристально смотрел на черные бантики своих башмаков». (Л. Толстой. «Детство».)

3. «Грубая женщина не поняла скромной гордости победите­ля,— она только погрозила ему железным кулаком». (М. Горький. «Сказки об Италии».)

4. «Любой звук казался ненужным среди этой полярной но­чи». (К. Паустовский. «Повесть о жизни».)

5. «Деревня эта находилась на берегу Волги». (М. Лермон­тов. Отрывок из начатой повести.)

6. «Григорий развернул свою сотню у вершины лога». (М. Шо­лохов. «Тихий Дон».)

Определения несогласованные

(существительные в родительном падеже и существительные

с предлогом)

1. «Шепот ветра в моих ушах, тихое журчание воды за кор­мою меня раздражали, и свежее дыхание волны не охлаждало меня; соловей запел на берегу и заразил меня сладким ядом сво­их звуков». (И. Тургенев. «Ася».)

2. «Впервые Петр видел такие просторы полноводных рек, та­кую мощь беспредельных лесов». (А. Толстой. «Петр Первый».)

3. «В Москве последний счастливый день Мити был девятого марта». (И. Бунин. «Митина любовь».)

4. «Урок смелости. Урок гордости. Урок верности. Урок судь­бы. Урок одиночества». (М. Цветаева. «Мой Пушкин».)

5. «За хижиной телеграфа на деревянной сцене шел спектакль для кочевников». (И. Ильф и Е. Петров. «Золотой теленок».)

6. «Около очереди вертелся и приглядывался к ней развязно­го вида молодой человек в маленькой кепке с пуговкой». (К.Пау­стовский. «Повесть о жизни».)

7. «От красненьких веток с белыми пушистыми шариками веяло такой свежестью, точно сама весна вошла в сорок вторую палату». (Б. Полевой. «Повесть о настоящем человеке».)

Приложение

1. «Сейчас исправнику все расскажут, и через полчаса раз­бойник Селиван будет уже в его руках». (Н. Лесков. «Пугало».)

2. «Студент-драгун ходит в самые модные рестораны». (А. Куприн. «Студент-драгун».)

3. «Тошка вернулся из Сибири четыре года спустя с красави­цей сибирячкой, которую звали Агнесса». (В. Солоухин. «Капля росы».)

Распространенное определение

1. «Дождик захватил нас, когда уже мы повернули в бере­зовую аллею, ведущую к даче». (Л. Толстой. «Юность».)

2. «Фосфорическая женщина. Мы шли друг к другу, как две бригады, прорывающие тоннель, пока не встретились се­годня». (В. Маяковский. «Баня».)

3. «В суровости осенних ночей, в далеком крике паровозов на Северной дороге родилось чувство новой эпохи — напряжен­ное, как ветер, дующий в упор в похолодевшее лицо». (К- Пау­стовский. «Морская прививка».)

4. «Когда я с ним познакомился коротко, я почувствовал, что это человек, считающийся только со своей душой, человек, живу­щий по собственным законам». (Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки».)

Дополнение

1. «Колокольчик что-то прозвякал бубенчикам, бубенчики ласково ответили ему». (А. Чехов. «Почта».)

2. «Макар разнуздал коня, привязал повод уздечки к его пе­редней ноге, ослабил подпруги». (М. Шолохов. «Поднятая це­лина».)

3. «Мальчики строят модели, а девочки играют в куклы и за­нимаются рукоделием. Эта девочка строила модели». (В. Пано­ва. «Кружилиха».)

Обстоятельства

1. «На другой день нарвала Лиза самых лучших ландышей и опять пошла с ними в город». (Н. Карамзин. «Бедная Лиза».)

2. «Братья их умирают на поле сражения, а они дурачатся в гостиных». (А. Пушкин. «Рославлев».)

3. «Все как будто умерло; вверху только, в небесной глуби­не, дрожит жаворонок, и серебряные песни летят по воздуш­ным ступеням на влюбленную землю, да изредка крик чайки или звонкий голос перепела отдается в степи». (Н. Гоголь. «Соро- чинская ярмарка».)

4. «Зимою, около Крещенья, в 1839 году в Петербурге была сильная оттепель». (Н. Лесков. «Человек на часах».)

5. «На оголившихся ветках сада висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья». (Л. Толстой. «Война и мир».)

6. «Спустя два дня сильный морской ветер с утра погнал вдоль улиц дождь и мокрые хлопья». (А. Толстой. «Буря».)

7. «Где-то в померкшем небосклоне ворчливо и глухо прока­тился гром». (Л. Леонов. «Русский лес».)

8. «Утром серый дождь все еще висел над Смоленском. Я вы­шел в город. Среди валов и старых ив тускло поблескивал боль­шой пруд». (К- Паустовский. «Ветер скорости».)

9. «Вечерами из-за копий голого леса ночь поднимала кале­но-красный огромный щит месяца». (М. Шолохов. «Тихий Дон».)

Однородные члены предложения

1) «Рудин говорил умно, горячо, дельно; выказал много зна­ния, много начитанности». (И. Тургенев. «Рудин».)

5. «Райский поглядел на нее, прошелся по комнате и остано­вился перед ней». (А. Гончаров. «Обрыв».)

6. «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте Революцию». (А. Блок. «Интеллигенция и Революция».)

7. «От цветов — белых, синих, розовых, желтых — рябит в глазах». (И. Бунин. «Веселый двор».)

8. «Ни зима, ни весна, ни лето, ни осень не оказывали ни ма­лейшего видимого влияния ни на него, ни на образ его жизни». (И. Бунин. «Далекое».)

9. «Здесь строили машины и механизмы, которые там, за мрачными стенами завода, наполняли жизнь светом, теплом, движением, разумностью, роскошью. Здесь пахло железными стружками, машинным маслом, землей и махоркой». (А. Тол­стой. «Хождение по мукам».)

10. «Вся степь была в движении: мчалась конница, ползли полки, грохотали колесами батареи, слышались ругань, удары, выстрелы, конский визг, хриплые крики команды». (А. Толстой. «Хождение по мукам».)

11. «Сюда должно было войти все: телеграммы, статьи, хро­ника, письма рабкоров, объявления, один стихотворный фель­етон и два в прозе, карикатуры, фотографии, специальные отделы: театр, спорт, шахматы, передовая и подпередовая, изве­щения советских, партийных и профессиональных организаций, печатающийся с продолжением роман, художественные очерки столичной жизни, мелочи под названием «Крупинки», научно- популярные статьи, радио и различный случайный материал». (И. Ильф и Е. Петров. «Двенадцать стульев».)

12. «Все мелкое, жалкое, дурное отшелушилось от воспоми­нания, осталось что-то горячее, трепетное, летящее, необыкно­венное, перед чем меркли другие воспоминания, другие радости, другие переживания его жизни». (Ю. Нагибин. «Школа для взрослых».)

Повторение слов

1. «Ростов был очень счастлив любовью, которую ему выка­зывали; но первая минута его встречи была так блаженна, что теперешнего его счастья ему казалось мало и он все ждал чего- то еще, и еще, и еще». (Л. Толстой. «Война и мир».)

2. «А глуповцы между тем все жили, все жили». (М. Салты- ков-Щедрин. «История одного города».)

3. «Чудесен шум ночного дождя. «Спи, спи, спи»,—торопли­во барабанил он по стеклам; и ветер в темноте порывами рвал тополя перед домом». (А. Толстой. «Детство Никиты».)

4. «Ночь, ночь, ночь лежала над всей страной». (И. Ильф и Е. Петров. «Золотой теленок».)

5. «Она прошептала:

— Я ничего не знаю... Я ничего больше не понимаю... Я дол­жна быть убеждена, я должна быть убеждена...» (А. Толстой. «Хождение по мукам».)

6) «На тысячи верст тянулись окопы, окопы, окопы». (А. Тол­стой. «Хождение по мукам».)

Вводные слова, вводные предложения, «прием вводного»

1. «Она ничего не подозревала, по крайней мере, мне тогда гак показалось». (И. Тургенев. «Первая любовь».)

2. «—Конечно, если смотреть с точки зрения толпы, — ска­зал Саша, — то, конечно, эта высокохудожественная вещь пред­ставляется в ином свете...» (А. Чехов. «Произведение искусства».)

3. «Сейчас, почти через сорок лет, весь тот путь, что мы про­шли тогда втроем, конечно, изменился, и никто из нас его, дол­жно быть, сразу и не узнает. Возможно, что от прошлого сохра­нились только очертания гор, но даже и в этом я не всегда уве­рен». (К- Паустовский. «Повесть о жизни».)

4. «И, закусывая, они долго сидели на мелкой и яркой весен­ней траве». (И. Бунин. «Последний день».)

5. «У колена, там, где Дон, избочившись, заворачивает вле­во, образовался затор». (М. Шолохов. «Тихий Дон».)

6. «Они о чем-то говорили, озираясь, как будто отыскивая кого-то». (Ю. Нагибин. «Шампиньоны».)

7. «Иван Яковлевич, как всякий порядочный русский ма­стеровой, был пьяница страшный». (Н. Гоголь. «Нос».)

8. «Косой холодный дождик, предпоследний перед распуска­нием зелени, заладил на весь день». (Л. Леонов. «Русский лес».)

9. «Автомобиль, повелением властей прикрепленный к гостям на срок их пребывания в Грузии, когда-то являлся венцом тех­ники, и, по преданию, на нем ездил сам Наместник Кавказа». (Л. Леонов. «Евгения Ивановна».)

«Авторская ремарка»

1. «— О чем вы говорите, Иван Федорович? — произнес с конца стола Григорий Григорьевич.

• Я, то есть, имел случай заметить, что какие есть на све­те далекие страны! — сказал Иван Федорович, будучи сердечно доволен тем, что выговорил столь длинную и трудную фразу.

• Не верьте ему, Иван Федорович!—сказал Григорий Гри­горьевич, не вслушавшись хорошенько,— все врет!» (Н. Гоголь. «Иван Федорович Шпонька и его тетушка».)

  2. « — Сочинение пишет! — говорит он бывало, ходя на цы­почках еще за две комнаты до кабинета Фомы Фомича.— Не знаю, что именно,— прибавлял он с гордым и таинственным ви­дом,— но уж верно, брат, такая бурда... то есть в благородном смысле бурда». (Ф. Достоевский. «Село Степанчиково и его оби­татели».)

3) «Яков, когда их разговор оборвался, сказал, задумчиво вздохнув:

• И конца, кажись, нет этому морю...

Все трое молча взглянули в пустыню перед ними.

• Ежели бы все это земля была! — воскликнул Яков, широ­ко размахнув рукой. — Да чернозем бы! Да распахать бы!» (М. Горький. «Мальва».)

Сравнительный оборот

1. «С черных вершин гор в долину спускались тучи и, точно крылатые кони, летели на город, обреченный смерти». (М. Горь­кий. «Сказки об Италии».)

2. «Девушка помолчала, опять взглянула на него длин­ными глазами, серыми, как туча». (А. Толстой. «Хождение по мукам».)

3. «Машина понеслась, как торпеда, лишь изредка приседая на рессорах». (К- Паустовский «Повесть о лесах».)

4. «В эмалированных кружках дымился горький, как хина, кофе». (К- Паустовский. «Повесть о жизни».)

5. «Одетые в бушлаты и кожаные куртки, они чернели на снегу, как стая присевших в отлете грачей...» (М Шолохов. «Ти­хий Дон».)

6. «Над тусклой полосой заката в зеленом небе теплилась чистая, как льдинка, звезда». (А. Толстой. «Детство Никиты».)

Обращение

1. «Мой друг, со мной было то же самое, и ты видишь, од­нако, что я обедаю, ужинаю, и сплю преспокойно, и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!» (М. Лермонтов. «Герой наше­го времени».)

2. «Б е л я е в. Спасибо за урок, Михайло Алексаидрыч, хотя я в нем и не нуждался». (И. Тургенев. «Месяц в деревне».)

3. «Спросила журналистку:

• Скажите, товарищ, есть тут в деревне библиотека-читаль­ня?» (В. Вересаев. «Мимоходом».)

1. «Нос мне щекотал кислый дым от выстрелов, и я слышал, как одна мамаша крикнула:

• Стреляйте, дети, поменьше, вы задохнётесь!» (Н. Тихонов. «Как я был актером».)

5. «И р и н а. А вам надо б.ы изменить жизнь, голубчик». (А. Чехов. «Три сестры».)

Литературные отрывки («цепочка» простых предложений)

Помещенные ниже литературные отрывки следует подробно проанализировать, применяя пройденные правила расстановки логических пауз и ударений в простых нераспространенных и распространенных предложениях, а также выполнить графиче­ский разбор каждого из предложений.

1. «Визг. Пыль. Часть казаков повернула — рубиться. Сме­шались, сбились. Подбегала пехота, строились четырехугольни­ками. Стрельцы на веревках втаскивали пушки. Полумесяц та­тар смыкался. Нестройно раздались залпы. Слоями дыма затя­нуло возвышенности. Пролетела взбешенная лошадь. По земле катился татарин. Свистело ядро. Разрывались залпы. Люди, обезумев, стреляли. Кричали, метались офицеры. Весь шум по­крыли грохотом ломовые пушки». (А. Толстой. «Петр Первый».)

2. «Песня плыла, как дым. И мы двигались навстречу зака­ту. Его кипящие реки стекали по расшитым полотенцам кресть­янских полей. Тишина розовела. Земля лежала, как кошачья спина, поросшая мерцающим мехом хлебов На пригорке ссу­тулилась мазанная деревушка Клекотов. За перевалом нас жда­ло видение мертвенных и зубчатых Брод. Но у Клекотова нам в лицо звучно лопнул выстрел. Из-за хаты выглянули два поль­ских солдата. Их кони были привязаны к столбам. На пригорок деловито въезжала батарея неприятеля. Пули нитями протяну­лись по дороге». (И. Бабель. «Конармия».)

3. «Вдруг дождя нанесло. Он тихо, тепло просочился из мягонького, просвеченного солнцем облака. Будто парное моло­ко процедили сквозь сито. Солнечный блеск помягчал. И тотчас все снова переменилось. Ветер ударил холодно, резко, клочья туч полетели, пригасили солнце. Дождь стал жестким, косым. Надбавил. На рыхлой, жаркой еще за минуту дороге вспухли и лопнули с шумом пузыри». (Г. Горышкин. «Близко море».)

4. «Это случилось вечером в саду. Солнце заходило. Было прохладно. Цветы пахли очень приятно. Ветерок чуть качал от­дельные ветки. Люди не шумели. Ни на одной даче не играл патефон.

Собаки не лаяли. Даже стрижи носились вверх и вниз где-то в другом месте. Попугай взглянул на петуха. Петух взглянул на попугая». (Н. Тихонов. «Друзья».)

О ЛОГИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

Логическая перспектива — это донесение основной мысли при чтении вслух предложения, «цепочки» из нескольких пред­ложений, законченных по мысли и композиционно, отрывка, рассказа, статьи, монолога и пр.

Когда мы в главе «Логическое ударение» говорили о фразо­вых ударениях I и II, мы практически уже касались передачи ло­гической перспективы фразы и небольшой «цепочки» предложе­ний.

Станиславский называл перспективой «расчетливое гармони­ческое соотношение и распределение частей при охвате всего це­лого»

Об особенностях логической перспективы он говорил так:

«В перспективе передаваемой мысли (логиче­ской перспективе) важную роль играют логика и последовательность при развитии мысли и при создании соотношения частей на протяжении всего целого. Такая пер­спектива в развертывающейся мысли создается с помощью длинного ряда выделенных ударениями слов, которые придают смысл фразе. Подобно тому, как в слове мы выделяем тот или другой слог, а в фразе то или иное слово, следует в большой мысли выделить наиболее важные фразы, а в целом длинном рассказе, диалоге, монологе — их наиболее важные составные части, точно так, как- в целой большой сцене, акте и прочее — их наиболее важные эпизоды. Получается вереница ударных мо­ментов, которые отличаются друг от друга силой и выпук­лостью» ¹.

Иными словами, для того чтобы речь имела перспективу, на­до знать главную мысль отрывка и создать звуковые соотноше­ния между всеми ударяемыми (сильно, средне, слабо) и неуда­ряемыми словами, составляющими предложение или ряд пред­ложений.

Чтобы наиболее точно и выразительно донести свои мысли и чувства, исполнитель прежде всего должен овладеть техникой передачи логической перспективы в звучании. Внутреннее не мо­жет быть выражено без помощи внешнего.

Определяя, в прямой зависимости от мысли целого предло­жения или отрывка, главные и второстепенные ударения, произ­нося соответствующие части текста «приемом вводного» и пр., мы приходим к передаче главной мысли отрывка. Умение выде­лить главное, не пропустив и не скомкав второстепенное и третье­степенное, умение привести слушателей «к цели» — к финалу предложения, отрывка, рассказа — есть умение донести логиче­скую перспективу.

Донесение логической перспективы требует координирования различных по силе и качеству ударений. Это подобно разным планам в живописи — по сравнению, употребляемому Станислав­ским. В живописи наиболее важное выдвинуто на передний план; менее важное находится на втором, на третьем плане; на­конец, наименее важное почти незаметно, затушевано.

«У нас в речи существуют такие же планы, которые дают перспективу фразы. Наиболее важное слово ярче всех выделяет­ся и выносится на самый первый звуковой план. Менее важные слова создают целые ряды более глубоких планов»²,— пишет Станиславский.

Логическая перспектива (перспектива передаваемой мысли) находится в зависимости от того, что важно для данной пьесы, рассказа, статьи, для данного литературного отрывка. В полной зависимости от этого должны быть установлены главные удар­ные слова отрывка и может быть решено, что именно в данном случае является второстепенным, т. е. логическая перспектива, ее «построение» зависит от идеи данного произведения и от за­дач исполнителя.

Станиславский писал: «Только когда мы изучим читаемое в целом и изведаем перспективу всего произведения, можно пра­вильно расположить планы, красиво распределить составные части в гармонических соотношениях и выпукло вылепить их в словесной форме.

Лишь после того, как актер продумает, проанализирует, пе­реживет всю роль в целом и перед ним откроется далекая, кра­сивая, манящая к себе перспектива, то его речь становится, так сказать, дальнозоркой, а не близорукой, как раньше. Тогда он сможет играть не отдельные задачи, говорить не отдельные фра­зы, слова, а целые мысли и периоды»¹.

Станиславский советует при определении ударений в первую очередь выбрать «среди всей фразы одно самое важное слово и выделить его ударением. После этого следует сделать то же с менее важными, но все-таки выделяемыми словами. Что же ка­сается неглавных, невыделяемых, второстепенных слов, которые нужны для общего смысла, то их надо отодвинуть на задний план и стушевать»

Для того чтобы выполнить этот совет, надо помнить пройден­ные нами правила постановки ударений в предложении. Откло­нения от правил, случаи исключений из правил-единичны, они всегда бывают оправданы необходимостью.

Например, хотя мы говорили, 4fo слово, стоящее в конце предложения, обычно получает главное ударение, в следующем предложении это правило нарушается: главное, конечное уда­рение— по смыслу — необходимо поставить на последнее из од­нородных:

«И опять I стало,скучно, I тихо I и глухо кругом». (И. Бу­нин. «Веселый двор».)

Обстоятельства образа действия тут «перевешивают», так как именно они характеризуют обстановку.

Станиславский утверждает: «Даже самая маленькая само­стоятельная фраза, взятая отдельно, и та имеет свою коротень­кую перспективу. Целая мысль, складывающаяся из многих предложений, тем более не обходится без нее» ².

Итак, даже маленькая фраза имеет свою перспективу. Что же это значит? Это значит, что и в короткой фразе есть своя «цель» — главное ударное слово, несущее основную мысль,— и есть ударения второстепенные.

Например:

«Лариса. Это дело кончено: он для меня не существует». (А. Островский. «Бесприданница».)

Этими словами Лариса отрекается от своего жениха — Ка- рандышева. Главное слово, без которого ее отречение не может быть выражено, — «не существует». Второстепенное ударение падает на слово «кончено». «Кончено», взятое отдельно, может показаться словом, лучше выражающим конец отношений Лари­сы и Карандышева. Но не надо забывать, что у Островского после слова «кончено» стоит не точка, а двоеточие, и он хочет этим сказать, что мысль о конце еще будет раскрыта и Каран- дышев последующими словами Ларисы будет уничтожен окон­чательно.

И действительно, после двоеточия стоит главное слово, вы­черкивающее Карандышева из жизни Ларисы,— он «не сущест­вует». Совсем слабое ударение на слове «дело» может быть и вовсе снято; тогда перед двоеточием будет один речевой такт, а после двоеточия — еще один. Слова «это» и «он для меня» сту­шевываются, не несут ударений. Все это помогает ярче выделить важное для мысли слово «кончено» в первой части фразы и са­мое главное — «не существует» — во второй части.

Таким образом, ударения в этой фразе будут следующие:

«Это дело кончено: I он для меня не существует».

Еще один пример:

«Где-то в тундре, где-то за горизонтом, за озерами, за кар­ликовыми соснами живут ненцы». (Ю. Казаков. «Северный днев­ник».)

В этом предложении автор как бы нагнетает обстоятельст­венные слова, они тут составляют четыре речевых такта. И лишь в конце предложения стоит главное по смыслу слово «ненцы», как бы спрятанное за всеми обстоятельствами на самое «дно». Четыре группы обстоятельственных слов подготавливают нас к этому главному слову. Эти несколько речевых тактов (несколь­ко обстоятельств) создают ощущение недосягаемости, трудного пути к главному слову, так же как трудно, по словам автора, добраться до мест, где обитают ненцы.

Подлежащее, стоящее на последнем месте, получает обыч­но главное ударение. В этом предложении оно тоже несет глав­ное ударение. Весь последний речевой такт является тут удар­ным, он выделен фразовым ударением I, а наиболее сильное уда­рение получает подлежащее «ненцы».

Таким образом, в этом предложении ударения распределя­ются так:

«Где-то в тундре, I где-то за горизонтом, I за озерами, I за карликовыми соснами I живут НЕНЦЫ».

Тот же анализ можно применить при разборе приведенных ниже литературных отрывков. Они состоят из нескольких пред­ложений. Каждый отрывок имеет свою перспективу, которая ве­дет к завершающему предложению, обычно несущему основную смысловую нагрузку.

«Скоро я пригляделся ко всей труппе. Признаюсь, я и до мое­го невольного актерства никогда не был высокого мнения о про­винциальной сцене. Но благодаря Островскому в моем вообра­жении все-таки засели грубые по внешности, но нежные и широ­кие в душе Несчастливцевы, шутоватые, но по-своему преданные искусству и чувству товарищества Аркашки... И вот я увидел, что сцену заняли просто-напросто бесстыдник и бесстыдница». (А. Куприн. «Как я был актером».)

В этом небольшом отрывке четыре предложения. В первом ударение падает на дополнение («к труппе»). Ударение во вто­ром предложении на первый взгляд хочется сделать на словах «не был высокого мнения», так как кажется, что речь в отрывке идет именно о невысоком мнении об актерах. Но разобравшись в третьем предложении, мы видим, что на этих словах во втором предложении нельзя делать главное ударение, так как в третьем предложении говорится не о мнении, а именно о провинциаль­ных актерах — «о провинциальной сцене» — и специально при­водятся действующие лица из «Леса» Островского. Значит, глав­ное ударение во втором предложении падает на слова «о про­винциальной сцене».

И, наконец, четвертое предложение в целом может быть вы­делено фразовым ударением II. Это предложение несет главную мысль отрывка. Два однородных подлежащих, которыми закан­чивается отрывок, получают наиболее сильное ударение.

Вот схема ударений в этом отрывке:

«Скоро I я пригляделся ко всей труппе. I Признаюсь, I я и до моего невольного актерства I никогда не был высокого мне­ния ' о провинциальной сцене. Но благодаря Островскому I в моем воображении I все-таки засели I грубые по внешности, I но нежные и широкие в душе ' Несчастливцев ы, I шутоватые, I но по-своему преданные искусству ' и чувству товарищества I А р каш к и... И вот я увидел (,) что сцену I заняли просто-на­просто ' БЕССТЫДНИК и БЕССТЫДНИЦА».

Еще один пример:

«Спокойный и уверенный снегопад.

Ветка сгибается под тяжестью снега.

Поле свежей изумрудной озими, как бы разлинованное ряд­ками. Тепло укрывает снег нежную зелень.

Березка в лесу под снегом. Снег изгибает ее верхушку до земли, образуя своеобразную арку.

Елочкам не страшно. На них особенно много снегу.

Рябины в лесу. Ярко-красные гроздья рябин в снежной бе­лизне. Это очень красиво — рябиновые кисти на заснеженных рябинах.

Спокойно падает снег». (В. Солоухин. «Времена года».)

Весь отрывок состоит из простых предложений. Короткие предложения передают отдельные картины зимней природы. Поэтому здесь особенно важно отделить паузами все подлежа­щие. Автор называет объект за объектом: «снегопад», «ветка», «поле озими», «снег», «березка» и т. д. Все они обязательно по­лучают ударения (не всегда главные).

Отрывок начинается и заканчивается словами «снегопад» и «снег». Они должны быть выделены сильнее. После предложе­ния о снегопаде — фразовое ударение I — идет перечисление то­го, что засыпал снег,— здесь ударения более слабые. Последнее предложение выделяется фразовым ударением II.

Более подробно ударения отмечены на схеме (см. стр. 86).

Разберем еще два примера. Они представляют собой неболь­шие, но вполне законченные по мысли отрывки из романов.

«Еще с утра я чувствовал себя нездоровым, а к закату солн­ца мне стало даже и очень нехорошо; начиналось что-то вроде лихорадки. К тому же я целый день был на ногах и устал. К ве­черу, перед самыми сумерками, проходил я по Вознесенскому проспекту. Я люблю мартовское солнце в Петербурге, особенно

Спокойны^ уверенный снегопад. II ветка I сгибается под тяжестью снега. I Поле свежей изумрудной озими, I (как бы разлинованное рядками). Тепло укрывает снег I нежную зелень I

Березка I Б лесу I под снегопадом. I Снег I изгибает ее Верхушку I до земли, I (образуя своеобразную арку). Т Елочкам I не страшно. 1 На них особенно много с негу.I Рябина в лесу. I Ярко - красные гроздья рябины I В снежной белизне. I

Это очень красиво -1 рябиновые кисти I на заснеженных рябинах. II

Спокойно падает снег.

закат, разумеется, в ясный, морозный вечер. Вся улица вдруг блеснет, облитая ярким светом. Все дома как будто вдруг за­сверкают. Серые, желтые и грязно-зеленые цвета их потеряют всю свою угрюмость; как будто на душе проясняет, как будто вздрогнешь или кто-то подтолкнет тебя локтем. Новый взгляд, новые мысли... Удивительно, что может сделать один луч солн­ца с душой человека!» (Ф. Достоевский. «Униженные и оскорб­ленные».)

О чем говорится в этом отрывке? О том, что луч солнца при­носит надежду, радость даже человеку, замученному жизнью города; о том, что герой как бы изменяется душой, когда вечер­нее солнце ранней весны освещает ему дорогу.

Значит, скорее всего наиболее важными для главной мысли отрывка будут такие слова: «на душе проясняет», «новый взгляд, новые мысли» и, наконец, заключительная фраза, являющаяся главным выводом автора.

Первые два предложения представляют собой небольшое вступление, экспозицию. Третье предложение, тоже в какой-то мере экспозиция, подводит нас к наиболее важному сообще­нию — о солнечном ясном закате. Пятое, шестое и седьмое пред­ложения содержат похвалу героя городскому пейзажу, изменен­ному и украшенному лучами солнца. Вторая половина седьмого предложения — после точки с запятой — уже содержит в себе авторскую оценку, вывод. Наконец, два последних предложе­ния— самые важные для всего отрывка — говорят о радостной перемене в настроении героя, принесенной ему лучами петер­бургского заката.

Таким образом, схема ударений будет, вероятно, такой: «Еще с утра I я чувствовал себя нездоровым, I а к закату солнца I мне стало даже и очень нехорошо;1 начиналось что- то вроде лихорадки. I К тому же я целый день был на ногах I и устал. II К вечеру, I перед самыми сумерками, I проходил я по Вознесенскому проспекту. II Я люблю мартовское солнце в Петербурге, I особенно закат, I (разумеется (,) в ясный, морозный вечер). I Вся улица I вдруг блеснет, I облитая ярким светом. I Все дома как будто вдруг засверкают. I Серые, I жел­тые I и грязно-зеленые цвета их I потеряют всю свою угрюмость, II как будто на душе проясняет, I как будто вздрогнешь I или кто-то подтолкнет тебя локтем. II Новый взгляд, \ но­вые мысли... II Удивительно, I что может сделать один луч СОЛНЦА с душой человека!»

Не менее содержателен и ярок следующий отрывок: «Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косяч­ных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губа­ми и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок, суходолов, красноглинистых яров, ковыльный простор с затравевшим гнез- доватым следом конского копыта, курганы в мудром молчании, берегущие зарытую казачью славу... Низко кланяюсь и по-сы- новьи целую твою пресную землю, донская, казачьей не ржавею­щей кровью политая степь!» (М. Шолохов. «Тихий Дон».)

Ради чего рассказано все это автором? Куда должна вести нас логическая перспектива? — Автор, глубоко любящий родные места, ведет нас к главному для него предложению: «Низко кла­няюсь и по-сыновьи целую твою... землю...» Первое восклица­тельное предложение — «Степь родимая!» — выделяется поэтому фразовым ударением II. Она сразу собирает наше внимание на главном, о чем пойдет речь,— на степи. Кстати, здесь инверсия не должна быть принята нами во внимание, т. е. определение- прилагательное, стоящее после определяемого слова, не получит большего ударения. Ударение падает на слово «степь», ибо имен­но о ней будет идти речь. В середине отрывка с этим первым предложением перекликается второе восклицательное предложе­ние: «Родимая степь под низким донским небом!» Оно тоже вы­деляется фразовым ударением II. Находящаяся между этими двумя «опорными» восклицательными предложениями цепь предложений говорит о дорогих автору приметах степной жиз­ни. Эти предложения оканчиваются многоточием, которое пока­зывает конец описательного куска. Наконец, стоящее после мно­готочия последнее предложение несет фразовое ударение II и является главным в отрывке.

Схема ударений может быть примерно такой: «Степь родимая! I Горький ветер, I оседающий на гривах ко­сячных маток I и жеребцов. I На сухом конском храпе I от ветра I

солоно, I и конь, (вдыхая горько-соленый запах), I жует шел­ковистыми губами I и ржет, I чувствуя на них привкус ветра I и солнца. II Родимая степь I под низким донским небомt II Вшно- жины балок, I суходолов, I красноглинистых яров, I ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, I курганы I в мудром молчании, I берегущие зарытую казачью славу... II Низко к лан я юс ь I и по-сыновьи целую твою прес­ную землю, I донская, казачьей не ржавеющей кровью политая СТЕПЫ»

В этом учебном пособии мы не имеем возможности подобным же образом проанализировать целый рассказ. Но при работе над большими отрывками или рассказами следует так же подробно разбирать их, как были разобраны эти отрывки.

Упражнения

Ниже приводятся упражнения на разные виды логической перспективы: логическая перспектива предложения, логическая перспектива «цепи» предложений, логическая перспектива не­большого законченного отрывка. Каждое из упражнений должно быть разобрано графически.

Логическая перспектива предложения

1. «Она смотрела на него и, по-видимому, ждала, что он предложит ей пойти в сад, но он молчал». (А. Чехов. «Ионыч».)

2. «Они горели сознанием силы своей, предчувствие победы сверкало в их глазах». (М. Горький. «Товарищ».)

3. «Стало понятно, что им уже не удастся расстаться без какой-то заключительной трагической концовки». (Л. Леонов. «Евгения Ивановна».)

Логическая перспектива «цепи» предложений

1. «Было мертвенно тихо. Нигде ни единой души. Ровная бледная синева вечернего неба надо всем. Далекий лесок, тем­неющий в конце лощины. Над ним полный, уже испускающий сияние месяц. Длинный, голый зеленый выгон и ряд изб вдоль него. Три огромных зеркальных пруда, а между ними две широ­ких навозных плотины с голыми, сухими ветлами — с толстыми стволами и тонкими прутьями сучьев. На другом боку другой ряд изб.

И так четко все в этот короткий чае между днем и ночью: и контуры серых крыш, и зелень выгона, и сталь прудов». (И. Бунин. «Захар Воробьев».)

2. «Скворцы вывелись и улетели, и давно уже их место в скворечнике занято воробьями. Но до сих пор на ту же яблоню в хорошее росистое утро прилетает старый скворец и поет.

Вот странно! Казалось бы, все уже кончено, самка давно вы­вела птенцов, детеныши выросли и улетели... Для чего же старый скворец прилетает каждое утро на яблоню, где прошла его вес­на, и поет?» (М. Пришвин. «Старый скворец».)

3) «Ночью за Сухиничами поезд застрял в заносах. Ветер визжал в жестяных вентиляторах. Через вагон пробегали кон­дуктора с фонарями, белые, мохнатые от снега, как лесовики из берлоги. Каждый из них изо всей силы захлопывал за собой дверь. Я всякий раз просыпался.

Утром я вышел на площадку. Зернистый воздух покалывал лицо. На полу около щелей ветер надул маленькие сыпучие су­гробы.

Я с трудом открыл дверь. Метель стихла. Вагоны по буфера стояли в великолепном снегу. В нем можно было утонуть с голо­вой». (К. Паустовский. «Повесть о жизни».)

Логическая перспектива небольшого литературного отрывка

1. «По рассказам бабушки я знал, что за эти годы дядя Яков окончательно разорился, все прожил, прогулял; служил помощ­ником смотрителя на этапном дворе, но служба кончилась пло­хо: смотритель заболел, а дядя Яков начал устраивать в кварти­ре у себя веселые пиры для арестантов. Это стало известно, его лишили места и отдали под суд, обвиняя в том, что он выпускал арестантов по ночам в город «погулять». Никто из арестантов не убежал, но один был пойман как раз в ту минуту, когда он усерд­но душил какого-то дьякона. Долго тянулось следствие, однако до суда дело не дошло,— арестанты и надзиратели сумели вы­городить доброго дядю из этой истории». (М. Горький. «В лю­дях».)

2. «Как солнцу вставать, на всех крышах и скворечниках просыпались, заливались разными голосами скворцы, хрипели, насвистывали то соловьем, то жаворонком, то какими-то афри­канскими птицами, которых они наслушались за зиму за мо­рем, — пересмешничали, фальшивили ужасно. Сереньким пла­точком сквозь прозрачные березы пролетел дятел: садясь на ствол, оборачивался, дыбом поднимал красный хохолок.

И вот в воскресенье, в солнечное утро, в еще не просохших от росы деревьях, у пруда закуковала кукушка: печальным, оди­ноким, нежным голосом благословила всех, кто жил в саду, на­чиная от червяков:

— Живите, любите, будьте счастливы, ку-ку. А я уж одна проживу ни при чем, ку-ку...

Весь сад слушал молча кукушку. Божьи коровки, птицы, всег­да всем удивленные лягушки, сидевшие на животе, кто на до. рожке, кто на ступеньках балкона, — все загадали судьбу. Ку­кушка откуковала, и еще веселее засвистал весь сад, зашумел листьями». (А. Толстой. «Детство Никиты».)

3. «В эти часы все чаще ныло сердце при мысли, что там, за Брестским вокзалом, за Ходынкой, куда медленно ушел закат, роса уже ложится на березовые рощи и журчит, обмывая коря­ги, вода в прозрачной подмосковной реке. От реки тянет прохла­дой, тиной, гнилыми сваями. На брошенных дачах темно, и зацветают в одиночестве давно посаженные пионы. Роса стекает с мезонина на крышу заколоченной терраски, и, кроме равномер­ного звона капель, ничего больше не слышно в густеющем сум­раке вечера.

Оставленные на время в покое парки, поля и леса стояли ря­дом с растревоженной Москвой и прислушивались сквозь сон к ее напряженному гулу». (К. Паустовский. «Повесть о жизни».)

4. « — Лебеди, лебеди летят!

Где, какие лебеди? Это ведь только в старину лебеди запро­сто летали, а сейчас разве только на картинках увидишь. Может, оттого и развелись эти коврики с лебедями в каждом доме.

А в вечернем небе и в самом деле пролетали лебеди. Высоко­высоко забрались лебедушки. Как две лодочки белые качаются в синем раздолье. А как стали к лесу приближаться, клич дали: принимай, земля. Целый день крыльями машем, пора и нам от­дохнуть.

И потянули, потянули к дремучему ельнику, туда, к Лебяжь­им озерам, где кумачом разливалась заря». (Ф. Абрамов. «Про­летали лебеди».)

ПРАВИЛА ЧТЕНИЯ СЛОЖНЫХ ПРЕДЛОЖЕНИЙ

Сложное предложение — законченное в смысловом и интона­ционном отношении синтаксическое целое. Сложное предложе­ние может состоять из двух или нескольких частей (простых предложений).

Сложные предложения делятся на сложносочиненные и сложноподчиненные. Составные части сложных предло­жений могут быть связаны между собой сочинительными («и», «а», «да», «но», «или» и др.) или подчинительными («что», «что­бы», «как», «когда», «если», «хотя», «потому что» и др.) сою­зами.

Могут быть и бессоюзные сложные предложения. В них интонация приобретает особую роль.

СЛОЖНОСОЧИНЕННЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

Сложносочиненное предложение — это соединение в одно целое двух или нескольких относительно равноправных простых предложений.

Части сложносочиненного предложения связаны между со­бой сочинительными союзами. Это могут быть соединительные союзы («и», «ни... ни...», «тоже», «также»).

Например:

«А время идет своим чередом, и осень уже вбивает в безбреж­ное небо последние журавлиные клинья». (В. Белов. «Старый да малый».)

Соединять части сложносочиненного предложения могут и противительные союзы («а», «но», «да», «зато», «же», «однако»).

Например:

«Болен он был уже тяжело, но сил, жизненного и актерского блеска было в нем еще много». (И. Бунин. «Шаляпин».)

«Вскоре стало жарко, тени укоротились и завернулись напра­во, а в деревне наступила окончательная тишина». (В. Белов. «День за днем».)

В сложносочиненных предложениях могут встретиться и раз­делительные союзы («или... или...», «то... то...», «не то... не-то...»):

«Наташа. Или я не понимаю, или же ты не хочешь меня понять». (А. Чехов. «Три сестры».)

Части сложносочиненных предложений иногда бывают само­стоятельны, составляют как бы цепь простых предложений. При анализе и чтении таких предложений надо каждую часть разо­брать так, как мы это делали, изучая простые предложения, но при этом необходимо помнить о логической перспективе, иначе эта цепь простых предложений окажется никак не связанной и распадется на отдельные части.

Сложносочиненное предложение очень часто имеет главное фразовое ударение I и несколько второстепенных ударений. Каж­дая часть его отделяется от другой соединительной логической паузой. Важно помнить, что ударения в сложносочиненном пред­ложении распределяются с нарастающей силой и обычно послед­няя часть получает наиболее сильное ударение. Если же во всех частях такого предложения ударения будут равной силы, то все окажется одинаково важным. Тогда звучание фразы не передаст ее движения к финалу, ее перспективы.

Разберем два примера:

«Прошло несколько минут, и Сильвио прервал молчание». (А. Пушкин. «Выстрел».)

«Поезд отходил в двадцать один час пять минут, а мне надо было еше найти в Поддубках председателя, отметить в команди­ровке число выезда и километров двадцать ехать до станции». (С. Антонов. «Поддубенские частушки».)

В первом примере — два простых предложения, отделенных друг от друга запятой. Первое простое предложение составляет один речевой такт, ударение в нем падает на последнее слово — «минут». Во втором простом предложении два речевых такта, вто­рой речевой такт этого предложения может нести фразовое ударение I. Оно и будет главным ударением этого сложносочи­ненного предложения. Итак, ударения и паузы распределятся следующим образом:

«Прошло несколько минут, I и Сильвио I прервал мол­чание».

Во втором примере предложение состоит из четырех частей, отделенных друг от друга запятыми. Логические соединительные паузы в данном случае совпадают с запятыми. В каждой части есть свое ударное слово, а фразовое ударение падает на послед­ний речевой такт.

Ударения и паузы в этом примере распределяются так:

«Поезд I отходил в двадцать один час пять минут, I а мне надо было еще найти в Поддубках I председателя, I отметить в командировке I число выезда I и километров двадцать I ехать до станции».

Когда в сложносочиненном предложении встречается проти­вительный союз, это указывает на содержащееся в предложении противопоставление одного явления другому. Противопоставляе­мые явления всегда получают ударения. При этом ударение на том, чему противопоставляется, обычно связано с повышением го­лоса, а ударение на том, что противопоставляется, связано чаще всего с понижением голоса; это последнее ударение — более сильное.

Например:

«На платье ее I были нашиты не цветы, I а какие-то сушеные грибы». (А. Пушкин. «Роман в письмах».)

«Немцы I окружили их на рассвете, I а теперь I уже солн­це I склонялось к вечеру». (А. Фадеев. «Молодая гвардия».)

В первом примере в первой части предложения два речевых такта: слово «цветы» (то, чему противопоставляется) получает ударение, связанное с повышением голоса. Во второй половине предложения, после запятой и противительного союза «а», — один речевой такт, в нем находится главное ударное слово пред­ложения: то, что противопоставляется,— «грцбы». Ударение на этом слове связано с понижением голоса к точке.

Во втором примере в первой части предложения два речевых такта, из них второй содержит то, чему противопоставляется,— здесь это — обстоятельство времени «на рассвете». Во второй половине предложения, после паузы, совпадающей с запятой, и противительного союза «а»,— три речевых такта: первый содер­жит обстоятельство времени («теперь»), второй — группу подле­жащего, а третий, заключительный,— то обстоятельство времени, которое противопоставляется («к вечеру»). Это слово связано с понижением голоса к точке, на него падает главное ударение.

СЛОЖНОПОДЧИНЕННЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

Сложноподчиненное предложение — это сложное предложе­ние, имеющее главную часть и придаточную часть, связанную с главной с помощью подчинительного союза или союзного слова.

Существует много видов придаточных предложений. В дан­ном учебном пособии не могут быть приведены примеры всех видов придаточных: это потребовало бы очень много места и вре­мени. Мы изучаем не синтаксис, а правила логического чтения сложных предложений и выделяем из них только основные, наи­более распространенные виды.

Все пройденные до сих пор правила логического чтения тек­ста остаются в силе и при чтении сложноподчиненных предложе­ний. И главная и придаточная части подлежат анализу: в них или между ними должны находиться логические паузы соответствую­щей длительности. Известные уже правила постановки ударений тоже должны быть применены при работе над сложноподчинен­ными предложениями. Каждое сложноподчиненное предложение не может не иметь главного ударения, второстепенных ударений, своей логической перспективы.

В чем заключаются основные ошибки при чтении сложнопод­чиненных предложений и каковы правила чтения этих предло­жений?

Во многих сложноподчиненных предложениях главная их часть не несет по смыслу главного ударения, — оно чаще всего падает на конец придаточного предложения.

Наиболее частая ошибка при чтении сложноподчиненных предложений та, что на запятой перед придаточным предложе­нием делается пауза, близкая к паузе при точке. При этом удар­ное слово в главной части сложноподчиненного предложения получает чрезмерно сильное ударение, и тогда возникает интона­ция, какая должна быть при чтении двух отделенных друг от друга точкой предложений. Это приводит к бессмыслице, так как главная и придаточная части сложноподчиненного предло­жения представляют собой единство.

Так же неправильно звучат многие сложноподчиненные пред­ложения, когда запятая между главной и придаточной частями подчеркнуто соблюдается, «читается». Между тем именно в сложноподчиненных предложениях чаще всего нарушается пра­вило чтения по запятым, именно тут они чаще всего «не чита­ются».

Например:

«Я побежал домой, гордясь тем (,) что сумел исполнить по­ручение». (М. Горький. «Мои университеты».)

Или:

«Они разговаривали редко, — все (,) что можно рассказать, уже было рассказано». (К. Паустовский. «Созвездие гончих псов».)

В примере из произведения М. Горького первая запятая «чи­тается». В первом речевом такте ударение получает обстоятель­ство места «домой». Но если сделать паузу после второй запя­той, то выделенным паузой окажется местоимение «тем», не не­сущее в предложении смысловой нагрузки. Важно тут — чем именно «гордясь».

Поэтому правильнее будет сделать паузу после слова «гор­дясь» и небольшое ударение на этом слове, а дальше читать вторую половину предложения как один речевой такт с главным ударением на дополнении («поручение»). Читая таким образом предложение, мы наиболее точно донесем содержащуюся в нем мысль: «я гордился, что исполнил поручение».

В результате паузы и ударения будут распределяться сле­дующим образом:

«Я побежал домой, I гордясь I тем (,) что сумел исполнить поручение».

Возможно и такое прочтение этого предложения, когда «гор­дясь» не получит ударения и пауза после него будет отсутство­вать. Тогда в предложении будет всего два речевых такта. Схе­ма будет такой:

«Я побежал домой, I гордясь тем(,) что сумел исполнить поручение».

И в том и в другом случае мысль будет донесена правильно.

Могут быть случаи, когда придаточное следует читать как вводное (это чаще всего относится к определительным придаточ­ным).

Например:

«Во время этого перерыва Пьер заметил, что князь Василий вышел из-за своей спинки стула, и с тем же видом, который по­казывал, что он знает, что делает, и что тем хуже для других, ежели они не понимают его, не подошел к больному, а пройдя мимо его, присоединился к старшей княжне и с нею вместе на­правился в глубь спальни, к высокой кровати под шелковыми за­навесками». (Л. Толстой. «Война и мир».)

Если в этом предложении прочитать придаточные приемом вводного, тогда паузы и ударения будут такие (то, что мы реко­мендуем читать приемом вводного, выделено курсивом и заклю­чено в скобки):

«Во время этого перерыва I Пьер I заметил (,) что князь Ва­силий вышел из-за своей спинки стула, I и с тем же видом, I (который показывал (,) что он знает (,) что делает, I и что тем хуже для других, I ежели они не понимают его), I не подошел к больному, I а пройдя мимо его, I присоединился к старшей княжне I и с нею вместе направился в глубь спальни, I к высо­кой кровати под шелковыми з ана в е с к ам и».

Еще один пример:

«На снежном обрыве, где желтели пятна и полосы от золы, которую сегодня утром выгребли из печек, двигались малень­кие фигурки». (А. Толстой. «Детство Никиты».)

Если в этом примере определительные придаточные читать приемом вводного, то предложение может прозвучать так:

«На снежном обрыве, I (где желтели пятна I и полосы от золы (,) которую сегодня утром выгребли из печек), I двигались маленькие фигурки».

Здесь первое придаточное определительное («где желтели пятна и полосы от золы») отделяется от главной части паузой, а второе придаточное определительное («которую сегодня вы­гребли из печек») присоединяется к первому без паузы.

Наконец, могут быть такие виды сложноподчиненных пред­ложений, где придаточные обычно отделяются от главной части, хотя и не читаются приемом вводного.

Например:

«Как все — I и поэзия теряет свою святую простоту, I когда из поэзии делают профессию». (М. Горький. «Коновалов».)

В этом примере придаточное времени, стоящее после главной части предложения, требует перед собой паузы. Это нужно для того, чтобы противопоставить главную часть предложения ее придаточной части, что требуется по смыслу предложения.

Если придаточное такого же вида стоит на первом месте, то пауза после придаточного тоже обязательна.

Например:

«А когда всходит луна, I ночь становится бледной и томной». (А. Чехов. «Степь».)

Еще один пример:

«Это было так удивительно, что он даже приостановился, на миг оторопел». (И. Бунин. «Митина любовь».)

В последнем примере, чтобы правильно донести мысль авто­ра, надо выделить ударное слово в главной части предложения («удивительно») и противопоставить его двум сказуемым в при­даточной части. Запятая в данном случае должна «читаться».

Таким образом, ударения в этом предложении будут такие:

«Это было так удивительно, I что он даже приостановился, I на миг оторопел».

Необходимо обратить еще раз внимание на частую ошибку читающих, которые подчеркивают ударением слова, стоящие пе­ред придаточными, но не несущие смысловой нагрузки, и посто­янно делают паузы на запятых, которых читать не следует.

Вот еще несколько примеров разного вида сложноподчинен­ных предложений, в которых паузы не совпадают с запятыми:

1. «Эти слова I убедили меня I не только в том (,) что я не красавец, I но еще и в том (,) что я непременно I буду добрым I и умным мальчиком». (Л. Толстой. «Детство».)

2. «В полусумраке I казалось (,) что комнатам I конца нет». (И. Бунин. «Последний день».)

3. «Я слушал I и тоже смеялся, I но чувствовал (,) что мас­терская I со всем (,) что я пережил там,— I далеко от меня». (М. Горький. «В людях».)

4. «Задача I в том (,) чтобы извлечь эти растительные соки, I узнать их свойства I и употребить на благо человеку». (К. Пау­стовский. «Во глубине России».)

Каждый из этих примеров достаточно ясно показывает, что паузы, «снятые» с запятых, стоящих перед придаточными, и пере­несенные туда, где они помогают выделить важное для мысли слово, дают возможность наиболее ясно и точно передать смысл этих сложноподчиненных предложений.

Когда в сложноподчиненном предложении встречаются при­даточные условные («если», «коли») и придаточные времени («когда», «с тех пор как», «после того как», «пока» и др.), они всегда имеют определенный звуковой рисунок при чтении вслух.

Станиславский называл придаточные условные «двухколен­ным периодом» и говорил, что для такого придаточного сущест­вует «обязательная интонация и звуковой рисунок». Он при­водил и графическое изображение голосового хода при чтении условного придаточного:

Станиславский утверждает, что в такой интонационной фигу­ре «после звукового повышения, на самом верху, там, где запя­тая сливается с логической паузой, после загиба и временной остановки речи, голос резко падает вниз, на самое дно, как пока­зывает этот рисунок»

В чтении условных придаточных и придаточных времени в процессе тренировки следует ощутить свойственный им активный ход голоса «к вершине» и обязательное падение его вниз в конце.

Вот два примера таких предложений:

«Если исчезнет воображение, I то человек I перестанет быть человеком». (К. Паустовский. «Золотая роза».)

«Когда она входит, I я ее не вижу». (Г. Николаева. «По­весть о директоре МТС и главном агрономе».)

И в том и в другом примере сильное ударение, связанное с повышением голоса, будет на конце придаточных («воображе­ние», «входит»), а главное ударение, связанное с понижением го­лоса к точке, — на конце главной части предложения.

Когда в сложноподчиненном предложении встречается при­даточное сравнительное («как», «точно», «словно» и др.), это придаточное получает перевес и главное ударение в предложении всегда падает на него, особенно если оно стоит в конце предло­жения.

Например:

«В вербах шумели грачи, I потревоженные этой ездой, I и (,) надсаживаясь, I не умолкая, I пели скворцы, I как будто радо­вались (,) что у Цыбукиных I свадьба». (А. Чехов. «В овраге».)

В этом примере придаточное сравнительное отделено от глав­ной части паузой. Главное ударение падает на придаточное «как будто радовались, что у Цыбукиных свадьба», особенно на его последнюю часть.

Еще один пример:

«•Девушка I села на стул так осторожно, I точно боялась (,) что стул I улетит из-под нее». (М. Горький. «Мои университе­ты».)

В этом примере придаточное сравнительное отделено от глав­ной части логической соединительной паузой, что дает возмож­ность сравнить главную часть с придаточной. Главное ударение также падает на вторую часть придаточного: «стул улетит из-под нее».

Когда придаточное сравнительное находится перед главной частью предложения, главное ударение обычно также сохраняет­ся на нем, а не на главной части.

Например:

«А над нами I точно ил течет, I так вязки I и густы I тем­ные, I сочные облака». (М. Горький. «Мои университеты».)

Когда в сложноподчиненных предложениях встречаются при­даточные сопоставительные с союзными словами «чем... тем...», «подобно тому как» и др., ударения падают на оба сопоставляе­мых явления. При этом то из сопоставляемых явлений, которое стоит на первом месте, получает обычно несколько меньшее уда­рение, связанное с повышением голоса. Главное ударение, свя­занное с понижением голоса, получает то из сопоставляемых, ко­торое стоит на последнем месте.

Например:

«Чем выше солнце, I тем больше птиц I и веселее их щебет». (М. Горький. «В людях».)

«Чем ближе к старости, I тем чаще I мысль Левитана I останавливалась на осени». (К. Паустовский. «Исаак Левитан».)

В первом примере сопоставляются два явления: «выше солн­це»— с одной стороны, и «больше птиц» и «веселее щебет» — с другой. Все они получают ударения. Из них главное ударение падает на второе слово из второй группы сопоставляемых — «ще­бет», стоящее на последнем месте.

Во втором примере сопоставляются «старость» и «осень», оба слова получают ударения. Из них «осень», стоящая на последнем месте, получает главное ударение.

БЕССОЮЗНЫЕ СЛОЖНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

Бессоюзные сложные предложения по характеру составляю­щих их частей (простых предложений) близки или к сложносо­чиненным, или к сложноподчиненным предложениям. В первом случае их части относительно самостоятельны и чтение их тре­бует чаще всего интонации перечисления (с небольшими равно-

мерными паузами), сопоставления или противопоставления (в двух последних случаях — с более длительной паузой между разными по высоте тона частями: от повышения к пони­жению) .

Например — интонация перечисления:

«-Метель I не утихала, I небо I не прояснялось». (А. Пушкин,

«Капитанская дочка».)

Интонация сопоставления (действие и его результат):

«Вы раздвинете мокрый куст, — I вас так и обдаст ' накопив­шимся теплым запахом ночи...» (И. Тургенев. «Лес и степь».)

Интонация противопоставления:

«Но перед ним стоял не нищий,— I перед ним стоял помещик». (Н. Гоголь. «Мертвые души».)

Бессоюзные сложные предложения, близкие по значению к сложноподчиненным, выражают взаимозависимость явлений (обусловленность, причинность), раскрывают содержание одной части предложения в другой и т. д. Интонация бессоюзных слож­ных предложений этого типа близка интонации соответствующих сложноподчиненных, но с более резким мелодическим переломом между частями, так как именно интонация связывает предложе­ние в одно целое, без помощи союзов передает соотношение частей.

Приведем примеры такого вида связи — по типу сложнопод­чиненного:

«Тут его осенила мысль: I партизаны I должны быть где-то здесь, I поблизости!» (Б. Полевой. «Повесть о настоящем чело­веке».)

Интонация этого предложения, в котором вторая часть рас­крывает содержание первой, — от повышения к понижению, с наиболее сильным ударением на конце второй части и соедини­тельной паузой между частями.

«Биться в одиночку I — жизни не перевернуть». (Н. Остров­ский. «Как закалялась сталь».)

Здесь первая часть бессоюзного сложного раскрывает усло­вие второй. Интонация близка интонации сложноподчиненного с придаточным условным, но с более резким мелодическим пере­ломом между частями.

«Было ясно: II Котик I дурачилась». (А. Чехов. «Ионыч».)

Интонация этого предложения, в котором вторая часть рас­крывает содержание первой, — от повышения к понижению, с наиболее сильным ударением на конце второй части и паузой между частями.

4*

Все части бессоюзного сложного предложения, каждая из ко­торых чаще всего представляет собой простое распространенное предложение, подвергаются такому же анализу, какому мы под­вергаем простое распространенное предложение. В каждой части бессоюзного сложного предложения имеются различной силы ударения, и все они подчинены главному фразовому ударению I,

99

обычно стоящему на последнем месте и представляющему собой последнюю часть бессоюзного предложения.

Чтение бессоюзного предложения с перечислительной связью во многом сходно с чтением однородных членов: вся целиком предпоследняя часть, и особенно ударное ее слово, повышается, а последняя часть, как последнее из однородных, вся понижает­ся к точке.

Например:

«Мокрый снег I валил хлопьями; II дома I казались гряз­ны \ и темны\ II лица прохожих I были зелены, II и извозчи­ки на биржах I дремали под рыжими полостями своих саней; I мокрая длинная шерсть их бедных кляч I завивалась бараш­ком; II туман I придавал отдаленным предметам I какой-то серо-лиловый цвет». (М. Лермонтов. Отрывок из начатой пове­сти.)

В этом примере шесть частей — шесть простых распростра­ненных предложений. Чтобы правильно прочесть это предложе­ние, надо помнить о логической перспективе. Для этого, делая соответствующей силы ударения на тех словах, которые должны быть выделены, следует вести предложение к финалу, к его за­ключительной части: «туман придавал отдельным предметам ка­кой-то серо-лиловый цвет». Вся эта последняя часть бессоюзного предложения получает ударение, близкое к фразовому ударе­нию II, хотя эта часть и не является самостоятельным предложе­нием.

Еще один пример:

«Но солнечный луч I потух; II мороз I крепчал 1и начинал пощипывать нос; II сумерки I густели; II газ I блеснул из магазинов и лавок». (Ф. Достоевский. «Униженные и оскор­бленные».)

В этом предложении четыре части. Каждая из них является простым предложением, и ударения внутри нее соответствуют правилам постановки ударений в простых предложениях.

Все предложение должно быть прочтено с интонацией пере­числения, как читаются однородные члены предложения. Вся последняя часть — «газ блеснул из магазинов и лавок» — близ­ка к чтению при фразовом ударении II, но главное ударное сло­во в данном случае находится не в конце предложения. По смыс­лу лучше сделать ударение на подлежащем «газ». Это слово несет основную смысловую нагрузку, так как означает признак вечера — свет в окнах магазинов.

ПЕРИОД

Особым видом сложного предложения является период.

Период — это очень разветвленное сложное предложение, со многими придаточными. Такого рода предложение дает автору возможность подробно изложить и развить какую-либо мысль, нарисовать большую картину. Период представляет собой само­стоятельную часть, завершенную по содержанию, внутри лите­ратурного произведения. Построение периода напоминает зам­кнутый круг, кольцо. Для автора период является особым стилистическим приемом. В самом построении периода заключен особый ритм, который создается с помощью определенной орга­низации текста внутри каждой его части, а также с помощью повышений и понижений голоса, замедления или ускорения тем­па речи при чтении периода.

Период всегда состоит из двух частей. Первая часть периода обычно бывает длиннее второй и содержит сложное перечисле­ние, состоящее из нескольких сравнительно небольших частей.

Вся первая часть читается с постепенным повышением голо­са на ударных словах внутри каждой части. Максимально голос повышается на главном ударном слове в конце первой части. .

Между первой и второй частями периода находится наиболее длительная пауза (автор часто ставит тут тире). Эта пауза пред­ставляет собой как бы границу между частями. После этой пау­зы происходит резкий мелодический перелом. При переходе ко второй части голос сравнительно с первой частью резко пони­жается.

Вторая часть периода называется заключением («выводом») периода. Обычно она гораздо короче первой части. Внутри нее голос на ударных словах несколько повышается, но повышения эти меньше, чем в первой части, а максимальное понижение го­лоса происходит на главном ударном слове всего периода, нахо­дящемся в конце второй части. Тут ставится завершающая точка.

Обычно периоды бывают условные («если...») и временные («когда...»); встречаются и периоды уступительные («как ни...», «хотя...»).

Станиславский дает практический совет, как надо готовиться к чтению периода. Анализируя чтение монолога Отелло, он го­ворит: «Слежу, чтобы второй такт был сильнее первого, третий — сильнее второго, четвертый — сильнее третьего! Не кричать! Громкость — не сила! Сила — в повышении!.. Однако если каж­дый такт поднимать на терцию, то для сорока слов фразы по­требуется диапазон в три октавы! Его нет! Поэтому после повы­шения делаю оттяжку вниз! Пять нот — вверх, две — оттяжка! Итого: только терция! А впечатление как от квинты! Потом опять четыре ноты вверх и две — оттяжка вниз! Итого: толь­ко две ноты повышения. А впечатление—четырех! И так все время»

Эту рекомендацию Станиславского об оттяжке вниз необхо­димо применять при чтении периода, так как встречаются чрез­вычайно сложные, громоздкие периоды.

Разберем сначала сравнительно простой случай периода.

Например:

«Если вам восемь лет, и у вас синие глаза, и одна рука в ком­поте, а другая в замазке, и если у вас брат, которому пять лет, у которого насморк и который каждые пять минут теряет свой платок, и если ваша мама ушла на целый день,— то тогда вам жить становится очень трудно». (В. Инбер. «Тосик, Мура и «от­ветственный коммунист».)

В этом примере первая часть, как и обычно, значительно длиннее, чем вторая. На границе между первой и второй частями автор ставит тире. Первая часть делится на три куска, каждый из кусков представляет собой придаточное условное. Паузы меж­ду кусками первой части будут длительнее, чем паузы между речевыми тактами внутри первой части. Пауза же, отделяющая первую часть периода от второй и обозначенная тире, будет бо­лее длительна, а голос на ударном слове, предшествующем ей («день»), повысится наиболее сильно, так как это — главное ударное слово первой части.

После паузы — границы между частями — голос резко пони­зится, начиная со слов «то тогда». Максимальное понижение го­лоса будет на слове «трудно». Это — главное ударное слово всего периода.

На таком сравнительно небольшом тексте читающему должно хватить диапазона его голоса для того, чтобы повышать голос на каждом новом куске первой части. Но если это окажется затруд­нительно, то даже и на этом тексте можно применить совет Ста­ниславского об «оттяжке» вниз после повышения. Тогда, повысив голос на слове «замазке», надо начать снова со средней высоты на словах «если у вас брат». Добравшись до «вершины» второго куска — «платок», опять повысить голос, но повышение будет лишь немного выше, чем было на слове «замазке».

То же самое следует сделать и в третьем куске («и если ва­ша мама...»), но тут нужно резко повысить голос на главном ударном слове первой части — «день». Необходимо выдержать паузу между первой и второй частями и лишь после этого можно переходить ко второй части периода. После паузы со слов «то тогда» голос резко понижается (сравнительно с высотой на сло­ве «день») —тут начинается вторая часть периода, заключение, итог, вывод. Слово «трудно» — это конец, максимальное пониже­ние голоса, полная точка.

Вот схема ударений и пауз в этом примере:

«Если вам восемь лет, I и у вас синие глаза, I и одна рука в компоте, I а другая в замазке,\\и если у вас брат, I которому пять лет, I у которого насморк I и который каждые пять минут те­ряет свой платок, II и если ваша мама I ушла на целый ДЕНЬ — III го тогда I вам жить становится очень ТРУДНО».

Разберем еще один пример периода. Этот период — вступле­ние из рассказа Л. Толстого «Два гусара». Он значительно труд­нее для чтения, чем предыдущий. Автор отмечает некоторые кус­ки в первой части (с помощью тире). Однако границу между первой и второй частями периода должен отметить сам чита­ющий.

Период из «Двух гусаров» — это целая картина, законченная характеристика эпохи:

«В 1800-х годах, в те времена, когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пру­жинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стеклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше вре­мя,— в те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Петер­бург в повозке или карете, брали с собой целую кухню домаш­него приготовления, ехали восемь суток по мягкой, пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские ко­локольчики и бублики, — когда в длинные осенние вечера наго­рали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, ког­да наши отцы были еще молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин, из другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава ь решали семейные дела выниманием билетиков, когда прелестные дамы-камелии прятались от дневного света, — в наивные време­на масонских лож, мартинистов, тугендбунда, во времена Мило- радовичей, Давыдовых, Пушкиных,—в губернском городе К- был съезд помещиков и кончались дворянские выборы». (Л. Толстой. «Два гусара».)

Чрезвычайно трудно графически передать все богатство инто­наций при чтении подобного периода.

Вот примерная схема ударений и пауз в этом периоде:

«В 1800-х годах, I в те времена (,) когда не было еще I ни железных, I ни шоссейных дорог, 1 ни газового, I ни стеариново­го света, II ни пружинных низких диванов, II ни мебели без ла­ку, II ни разочарованных юношей со стеклышками, II ни либе­ральных философов-экенцмн, II ни милых дам-камелий, (кото­рых так много развелось в наше время,)—III в те наивные времена, I когда из Москвы, I (выезжая в Петербург I в повоз­ке I или карете,) I брали с собой I целую кухню домашнего приготовления, I ехали восемь суток I по мягкой, I пыльной I или грязной дороге I и верили в пожарские котлеты, I валдай­ские колокольчики I и бублики, — III когда в длинные осенние вечера I нагорали сальные свечи, I освещая семейные кружки I из двадцати I и тридцати человек, II на балах I в канделябры вставлялись восковые I или спермацетовые свечи, II когда ме­бель I ставили симметрично, II когда наши отцы I были еще мо­лоды не одним отсутствием морщин I и седых волос, I а стре­лялись за женщин, I из другого угла комнаты I бросались под­нимать I нечаянно I и не нечаянно I уроненные платочки, II наши матери I носили коротенькие талии I и огромные рукава I и решали семейные дела I выниманием билетиков, — II когда пре­лестные дамы-камелии I прятались от дневного света,— III в на­ивные времена масонских лож, I мартинистов, I тугенбунда, III во времена Милорадовичей, I Давыдовых, I ПУШКИНЫХ, III — в губернском городе К. был съезд помещиков I и конча­лись дворянские ВЫБОР Ы».

Чтобы правильно прочитать такое произведение (ибо этот период есть как бы рассказ в рассказе), надо много упражнять­ся, начав с самых несложных периодов и кончая такими, как дан­ный период из «Двух гусаров».

Упражнения

Сложносочиненное предложение

1. «Черт, перелетев через шлагбаум, оборотился в коня, и кузнец увидел себя на лихом бегуне середи улицы». (Н. Гоголь. «Ночь перед Рождеством».)

2. «Я видел кругом одно безбрежное лазурное море, все по­крытое мелкой рябью золотых чешуек, а над головами такое же безбрежное, такое же лазурное море — и по нем, торжествуя и словно смеясь, катилось ласковое солнце». (И. Тургенев. Стихо­творение в прозе «Лазурное царство».)

3. «Прибыли дамы. Они наполнили комнату запахом духов и тоненькими голосами; большие шляпы и перья заслонили про­изведения искусств; в ту пору хорошо было быть худой, и дамы в черных и темно-лиловых платьях казались едва живыми, едва держащими в руках муфты и меха». (А. Толстой. «Егор Або- зов».)

Противопоставление (при противительном союзе)

1. «Г у р м ы ж с к а я. Он рожден повелевать, а его застав­ляли чему-то учиться в гимназии». (А. Н. Островский. «Лес».)

2. «Два дня снегопад, а сегодня морозец и лазурь». (Г. Ни­колаева. «Наш сад».)

3. «Маленькая бабушка слушала разговор молча, но потом и ей захотелось поговорить». (В. Белов. «Гудят провода».)

4. «Теперь, вспоминая тот год, я стыжусь тех полудетских слез, но они до сих пор кипят в горле». (В. Белов. «Плотницкие рассказы».)

Бессоюзное сложносочиненное предложение

1. «Была ростепель, грязь, холод, реки взломало, дороги сде­лались непроездны; по нескольку дней не выдавали ни лоша­дям, ни людям провианта». (Л. Толстой. «Война и мир».)

2. «Ярко горели восковые свечи, блестели серебро и хрус­таль посуды, наряды дам и золото эполет; вокруг стола сновали слуги в красных кафтанах; слышались звуки ножей, стаканов, тарелок и звуки оживленного говора нескольких разговоров во­круг этого стола». (Л. Толстой. «Война и мир».)

3. «Солнце опустилось за выжженные холмы; в гавани по­явились огни; зажгли маяк, и он стал повертываться то красным, то белым светом; вечерний бриз затянул город запахом водо­рослей и рыбы, на улицах подвалило народу; на бульваре игра­ла военная музыка; звенели колокольчики в кинематографах». (А. Толстой. «В гавани».)

Сложноподчиненное предложение

1. «Кто никогда не видел, как растет клюква, тот может очень долго идти по болоту и не замечать, что он по клюкве идет». (М. Пришвин. «Кладовая солнца».)

2. «Отец верил, что Никита останется добрым на весь свой долгий век». (А. Платонов. «Никита».)

3. «Хозяин небольшого дома, в котором жил Чартков, был одно из творений, какими обыкновенно бывают владетели домов где-нибудь в пятнадцатой линии Васильевского острова, на Пе­тербургской стороне или в отдаленном углу Коломны,— тво­ренье, каких много на Руси и которых характер так же трудно определить, как цвет изношенного сюртука». (Н. Гоголь. «Порт­рет».)

4. «Больная Марья жила где-то на чердаке и редко спуска­лась вниз, а когда она приходила, я чувствовал себя неловко, точно меня связывало невидимыми путами». (М. Горький. «В людях».)

5. «Музыка уже не пела. Она звала. Звала за собой в ту страну, где никакие горести не могли охладить любви, где никто не отнимет друг у друга счастья, где солнце горит, как золотая корона в волосах сказочной доброй волшебницы». (К. Паустов­ский. «Корзина с еловыми шишками».)

6. «Чем прозрачнее воздух, тем ярче солнечный свет». (К. Паустовский. «Золотая роза».)

7. «Чем дальше жил я в городе, тем больше чувствовал себя в нем как-то совершенно ни к чему,— даже Авилова почему-то изменилась ко мне, стала суха, насмешлива; чем темней и скуч­ней становилась моя городская жизнь, тем чаще тянуло меня быть наедине с ней, — что-нибудь читать, рассказывать, выска­зываться». (И. Бунин. «Лика».)

8. «И чем ближе я к нему подходила, тем яснее видела, что нет на этом месте ничего похожего на детство и на счастливый сон». (О. Берггольц. «Дневные звезды».)

9. «Если отец, у которого болит голова, услышит плач, то закричит, затопает ногами и начнет драться, а с похмелья дерет­ся он ужасно». (А. Чехов. «Старый дом».)

10. «Конкорд и я. Если дача сгорит, мы станем опять ин­теллигентными людьми». (А. Толстой. «Ракета».)

11. «Если писатель, работая, не видит за словами того, о чем он пишет, то и читатель ничего не увидит за ними». (К. Па­устовский. «Золотая роза».)

12. «Когда пели тягучие, грустные песни, казалось, что ка­менные стены трактира сжимаются и душат, а когда хор пел бойко, удало и пестро одетые молодцы плясали — стены точно ветер колебал». (М. Горький. «Дело Артамоновых».)

13. «Когда мы возвратились к окошку билетной кассы, возле окошка собралась толпа народа». (В. Солоухин. «Тер­новник».)

14. «Когда зашел разговор о дачах, я вдруг рассказал, что у князя Ивана Ивановича есть такая дача около Москвы, что на нее приезжали смотреть из Лондона и Парижа, что там есть ре­шетка, которая стоит триста тысяч, и что князь Иван Иванович мне очень близкий родственник, и я нынче у него обедал, и он звал меня непременно приехать к нему на эту дачу жить с ним целое лето, но что я отказался, потому что хорошо знаю эту да­чу, несколько раз бывал на ней, и что все эти решетки и мосты для меня не занимательны, потому что я терпеть не могу рос­коши, особенно в деревне, а люблю, чтоб в деревне уж было совсем как в деревне... Сказав эту страшную ложь, я сконфузил­ся и покраснел, так что все, верно, заметили, что я лгу». (Л. Тол­стой. «Юность».)

15. «Но мысль о том, что его товарищи, даже, наверное, Ку­кушкин, который быстро поправляется, будут участвовать в них, а он обречен на прозябание в тылу и что ничем это уже не испра­вишь, была для него так горька, что когда теперь Комиссар чи­тал газеты или начинался разговор о войне, Алексей закрывался с головой одеялом и двигал щекой по подушке, чтобы не видеть и не слышать». (Б. Полевой. «Повесть о настоящем че­ловеке».)

16. «Но у ворот рынка, где всегда стоят несколько старух с букетами полевых цветов, та же женщина, которая только что отдала часть своего хлеба на молоко для детей, останавливается и совсем уж за крошечный ломтик покупает большой букет ро­машки или колокольчиков и несет его, нередко под обстрелом, к себе домой, чтобы украсить свою комнату», (О. Берггольц. «Говорит Ленинград».)

Период (разные виды) ¹

1. «Мелузов. А если я перестану учить, перестану верить в возможность улучшать людей или малодушно погружусь в бездействие и махну рукой на все,— тогда покупайте мне писто­лет, спасибо скажу». (А. Островский. «Таланты и поклонники».)

2. «Если бы не рев воды, если бы не удары грома, кото­рые, казалось, грозили расплющить крышу дворца, если бы не стук града, молотившего по ступеням балкона, можно было бы расслышать, что прокуратор что-то бормочет, разговаривая сам с собой». (М. Булгаков. «Мастер и Маргарита».)

3. «Если хотите быть подлинными сыновьями своей страны и всей земли, людьми познания и духовной свободы, людьми, создающими духовные ценности,— то будьте верны музе дале­ких странствий и путешествуйте в меру своих сил и свободного времени». (К. Паустовский. «Муза дальних странствий».)

4. «В осеннюю тишину, когда холодный, суровый туман с земли ложится на душу, когда он тюремной стеною стоит перед глазами и свидетельствует человеку об ограниченности его воли, сладко бывает думать о широких, быстрых реках с привольны­ми, крутыми берегами, о непроходимых лесах, безграничных степях». (А. Чехов. «Мечты».)

5. «В одну из тех минут, когда с уроком в руке занимаешься прогулкой по комнате, стараясь ступать только по одним щелям половиц, или пением какого-нибудь несообразного мотива, или размазыванием чернил по краю стола, или повторением без вся­кой мысли какого-нибудь изречения,— одним словом, в одну из тех минут, когда ум отказывается от работы и воображение, взяв верх, ищет впечатлений, я вышел из классной и без всякой цели спустился к площадке». (Л. Толстой. «Отро­чество».)

6. «Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц,— весна была вес­ною даже и в городе». (Л. Толстой. «Воскресение».)

7. «Можно смело сказать, что любой человек, если он прове­дет хотя бы один только день с удочками на реке или озере, если он надышится запахом трав и воды, услышит пересвист, птиц и курлыканье журавлей, увидит в темной воде блеск круп­ной рыбы, если он, наконец, почувствует ее упругий бег на тон­чайшей леске, будет потом долго вспоминать этот день, как один из самых спокойных и счастливых дней своей жизни». (К. Па­устовский. «Великое племя рыболовов».)

8. «Когда Ростов подъезжал к полку, он испытывал чувство, подобное тому, которое он испытал, подъезжая к Поварскому дому. Когда он увидал первого гусара в расстегнутом мундире своего полка, когда он узнал рыжего Дементьева, увидал коно­вязи рыжих лошадей, когда Лаврушка радостно закричал свое­му барину: «Граф приехал!» и лохматый Денисов, спавший на постели, выбежал из землянки, обнял его и офицеры сошлись к приезжему,— Ростов испытал такое же чувство, как когда его обнимала мать, отец и сестры, и слезы радости, подступив­шие ему к горлу, помешали ему говорить». (Л. Толстой. «Война и мир».)

9. «В конце марта, в один из тех передовых весенних дней, неожиданно врывающихся в белый от снега, тепло закутанный город, когда с утра заблестит, зазвенит капель с карнизов и крыш, зажурчит вода по водосточным трубам, верхом потекут под ними зеленые кадки, развезет по улицам снег, задымится асфальт и высохнет пятнами, когда тяжелая шуба повиснет на плечах, глядишь,— а уж какой-то мужчина с острой бородкой идет в одном пиджаке, и все оглядываются на него, улыбаются, а поднимешь голову — небо такое бездонное и синее, словно вы­мыто водами,— в такой день, в половине четвертого, Иван Ильич вышел из технической конторы, что на Невском, расстегнул хорь­ковую шубу и сощурился от солнца». (А. Толстой. «Хождение по мукам».)

10. «Но когда седовласый почтенный профессор с дрожью в голосе просит вас привезти из заграничной поездки спичечный коробок, когда он дрожащим пинцетом наклеивает новую спи­чечную этикетку к себе в альбом (этикеток у него около восьми тысяч), когда он готов заплатить за редкую этикетку... не будем говорить, сколько он готов заплатить, — то это не просто увлече­ние, но и в некотором роде болезнь или, скажем точнее, страсть». (В. Солоухин. «Черные доски».)

11. «Почти месяц спустя после того утра, когда на раскис­шем картофельном поле, под мелким сырым дождиком ждал я, пока нагрузят тяжелый самосвал, и когда все было еще впере­ди — и прозрачная синева южного моря, и солнце, и чудесная галька, и когда казалось, что я покидаю разложенные на столе бумаги и теплый (потому что нет в нем ветра), пахнущий гри­бами и еловым дымом лес, и продрогшую речку нашу, когда ка­залось, что все это я покидаю самое большее на неделю,— почти месяц спустя после этого утра приехал я снова в родное село». (В. Солоухин. «Терновник».)

12. «Когда взошел я на Адмиралтейский бульвар,— это было накануне светлого воскресения вечером,— когда Адмиралтейским бульваром достиг я пристани, перед которою блестят две яшмо­вые вазы, когда открылась передо мною Нева, когда розовый цвет неба дымился с Выборгской стороны голубым туманом, строения стороны Петербургской оделись почти лиловым цве­том, скрывшим их неказистую наружность, когда церкви, у ко­торых туман одноцветным покровом своим скрыл все выпукло­сти, казались нарисованными или наклеенными на розовой ма­терии, и в этой лилово-голубой мгле блистал один только шпиц Петропавловской колокольни, отражаясь в бесконечном зеркале Невы,— мне казалось, будто я переехал в какой-нибудь другой город, где уже я бывал, где все знаю, и где то, чего нет в Петер­бурге». (Н. Гоголь. «Москва и Петербург».)

13) «Даже в те часы, когда совершенно потухает петербург­ское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью,— когда все уже отдохнуло после департаментского скрипенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых заня­тий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек,— когда чиновники спешат пере­дать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-ка­ких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах ка- кой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет, просто, к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лам­пой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний; словом, даже в то время, когда все чинов­ники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с ко­пеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоя­нии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, ко­торому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади фалько- нетова монумента, — словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, Акакий Акакиевич не предавался никакому развле­чению». (Н. Гоголь. «Шинель.)

ПРИЛОЖЕНИЕ ¹

1. «Но до чтения ли, до письма ли было тут, когда душистые черемухи зацветают, когда пучок на березах лопается, когда черные кусты смородины опушаются беловатым пухом распус­кающихся сморщенных листочков, когда все скаты гор покры­ваются подснежными тюльпанами, называемыми сон, лилового, голубого, желтоватого и белого цвета, когда полезут везде из земли свернутые в трубочки травы и завернутые в них головки цветов; когда жаворонки с утра до вечера висят в воздухе над самым двором, рассыпаясь в своих журчащих, однообразных, замирающих в небе песнях, которые хватали меня за сердце, ко­торых я заслушивался до слез; когда божьи коровки и все бу­кашки выползают на божий свет, крапивные и желтые бабочки замелькают, шмели и пчелы зажужжат; когда в воде движенье, на земле шум, в воздухе трепет, когда и луч солнца дрожит, пробиваясь сквозь влажную атмосферу, полную жизненных на­чал... А сколько было мне дела, сколько забот!» (С. Аксаков. «Детские годы Багрова-внука».)

2. «Автор чрезвычайно затрудняется, как назвать ему обеих дам таким образом, чтобы опять не рассердились на него, как серживались прежде. Назвать выдуманной фамилией опасно. Какое ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-ни­будь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, нося­щий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно с тем, чтобы выведать все, что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит поку­шать. Назови же по чинам —боже сохрани, и того опасней! Те­перь у нас все чины и сословия так раздражены, что все, что ни есть в печатной книге, уже кажется им личностью: таково уж, вид­но, расположенье в воздухе. Достаточно сказать только, что есть в одном городе глупый человек, это уже и личность: вдруг выско­чит господин почтенной наружности и закричит: ведь я тоже че­ловек, стало быть, я тоже глуп, словом, вмиг смекнет, в чем дело. А потому, для избежания всего этого, будем называть даму, к которой приехала гостья, так, как она называлась почти едино­гласно в городе N, именно дамою приятною во всех отношениях.

Это название она приобрела законным образом, ибо, точно, ничего не пожалела, чтобы сделаться любезною до последней степени. Хотя, конечно, сквозь любезность прокрадывалась ух какая юркая прыть женского характера! и хотя подчас в каждом приятном слове ее торчала ух какая булавка! а уж не приведи бог, что кипело в сердце против той, которая бы пролезла как- нибудь и чем-нибудь в первые. Но все это было облечено самою тонкою светскостью, какая только бывает в губернском городе. Всякое движение производила она со вкусом, даже любила сти­хи, даже иногда мечтательно умела держать голову, и все согла­сились, что она, точно, дама приятная во всех отношениях. Другая же дама, то есть приехавшая, не имела такой многосто­ронности в характере, и потому будем называть ее: просто при­ятная дама». (Н. Гоголь. «Мертвые души».)

3. «Марья Александровна Москалева, — конечно, первая да­ма в Мордасове, и в этом не может быть никакого сомнения. Она держит себя так, как будто ни в ком не нуждается, а, напро­тив, все в ней нуждаются. Правда, ее почти никто не любит и даже очень многие искренно ненавидят; но зато ее все боятся, а этого ей и надобно. Такая потребность есть уже признак вы­сокой политики. Отчего, например, Марья Александровна, кото­рая ужасно любит сплетни и не заснет всю ночь, если накануне не узнала чего-нибудь новенького, — отчего она, при всем этом, умеет себя держать так, что, глядя на нее, в голову не придет, чтоб эта сановитая дама была первая сплетница в мире или, по крайней мере, в Мордасове. Напротив, кажется, сплетни должны исчезнуть в ее присутствии; сплетники — краснеть и дрожать, как школьники перед господином учителем, и разговор должен пой­ти не иначе как о самых высоких материях. Она знает, напри­мер, про кой-кого из мордасовцев такие капитальные и сканда­лезные вещи, что расскажи она их, при удобном случае, и дока­жи их так, как она их умеет доказывать, то в Мордасове будет Лиссабонское землетрясение. А между тем, она очень молчали­ва на эти секреты, и расскажет их разве уж в крайнем случае, и то не иначе, как самым коротким приятельницам. Она только пугнет, намекнет, что знает, и лучше любит держать человека или даму в беспрерывном страхе, чем поразить окончательно. Это ум, это тактика!

Она не имеет соперниц в Мордасове. Она, например, умеет убить, растерзать, уничтожить каким-нибудь словом соперницу, чему мы свидетели, а между тем, покажет вид, что и не замети­ла, как выговорила это слово. А известно, что такая черта есть уже принадлежность самого высшего общества». (Ф. Достоев­ский. «Дядюшкин сон».)

4. «Это была страшная история; это история покинутой жен­щины, пережившей свое счастье; больной, измученной и остав­ленной всеми; отвергнутой последним существом, на которое она могла надеяться, — отцом своим, оскорбленным когда-то ею и, в свою очередь, выжившим из ума от нестерпимых страданий и унижений. Это история женщины, доведенной до отчаяния; хо­дившей со своей девочкой, которую она считала еще ребенком, по холодным грязным петербургским улицам и просившей ми­лостыню; женщины, умиравшей потом целый месяц в сыром под­вале, и которой отец отказывал в прощении до последней мину­ты ее жизни и только в последнюю минуту опомнившийся и при­бежавший простить ее, но уже заставший один холодный труп вместо той, которую любил больше всего на свете». (Ф. Досто­евский. «Униженные и оскорбленные».)

5. «Утро было совершенно ясное. Вдруг он увидал — шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту,— чи­сто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воздушную линию их вершин и далекого неба. И когда он понял всю даль между им и горами и небом, всю громад­ность гор, и когда почувствовалась ему вся бесконечность этой красоты, он испугался, что это призрак, сон. Он встряхнулся, чтобы проснуться. Горы были все те же. На быстром движении тройки по ровной дороге горы, казалось, бежали по горизонту, блестя на восходящем солнце своими розовыми вершинами.

Сначала горы только удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в эту, не из черных гор, но прямо из степи вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он мало-помалу начал вникать в эту красоту и почувствовал го­ры. С этой минуты все, что только он видел, все, что он думал, все, что он чувствовал, получало для него новый, строго вели­чавый характер гор. Все московские воспоминания, стыд, рас­каяние, все пошлые мечты о Кавказе, все исчезли и не возвраща­лись более. «Теперь началось», — как будто сказал ему какой-то торжественный голос. И дорога, и вдали видневшаяся черта Те­река, и станицы, и народ — все это казалось ему теперь уже не шуткой. Взглянет на небо, и вспомнит горы. Вот едут два казака верхом, и ружья в чехлах равномерно поматываются у них за спинами, и лошади их перемешиваются гнедыми и серыми но­гами; а горы... За Тереком виден дым в ауле; а горы... Солнце всходит и блещет на виднеющемся из-за камня Тереке; а горы... Из станицы едет арба, женщины ходят, красивые женщины, мо­лодые; а горы... Абреки рыскают в степи, и я еду, их не боюсь, у меня ружье и сила, и молодость; а горы...» (Л. Толстой. «Ка­заки».)

6. «Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и по­тому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеху. Пете было весело оттого, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом-мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на днях будут драться, и, главное, весело оттого, что Наташа, наст­роению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтобы ее машина совершенно сво­бодно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда-то, что вообще происходит что-то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого». (Л. Толстой. «Война и мир».)

7. «В Москве, как только он въехал в свой дом с засохшими и засыхающими княжнами, с громадной дворней, как только он увидел — проехав по городу — эту Иверскую часовню с бесчис­ленными огнями свеч перед золотыми ризами, эту кремлевскую площадь с незаезженным снегом, этих извозчиков и лачужки Сивцева Вражка, увидал стариков московских, ничего не желаю­щих и, никуда не спеша, доживающих свой век, увидал стару­шек — московских барынь, московские балы и московский Анг­лийский клуб, — он почувствовал себя дома, в тихом пристанище. Ему стало в Москве покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате.

Московское общество все, начиная от старух до детей, как своего давно жданного гостя, которого место всегда было готово и не занято, приняло Пьера.

Для московского света Пьер был самым милым, добрым, ум­ным, веселым, великодушным чудаком, рассеянным и душевным, русским, старого покроя, барином.

Кошелек его всегда был пуст, потому что открыт для всех. Бенефисы, дурные картины, статуи, благотворительные общества, цыгане, школы, подписные обеды, кутежи, масоны, церкви, кни­ги— никто и ничто не получало отказа, и ежели бы не два его друга, занявшие у него много денег и взявшие его под свою опе­ку, он бы все роздал». (Л. Толстой. «Война и мир».)

8. «Некоторое время, за оскудением градоначальников, го­родом управляли квартальные; но так как либерализм еще про­должал давать тон жизни, то они не бросались на жителей, но учтиво прогуливались по базару и умильно рассматривали, ко­торый кусок пожирнее. Но даже эти скромные походы не всегда сопровождались для них удачею, потому что обыватели настоль­ко осмелились, что охотно дарили только требухой.

Последствием такого благополучия было то, что в течение целого года в Глупове состоялся всего один заговор, но и то не со стороны обывателей против квартальных (как это обыкно­венно бывает), а, напротив того, со стороны квартальных против обывателей (чего никогда не бывает). А именно: мучимые голо­дом квартальные решились отравить в гостином дворе всех со­бак, дабы иметь в ночное время беспрепятственный вход в лавки. К счастью, покушение было усмотрено вовремя, и заговор раз­решился тем, что самих заговорщиков лишили на время уста­новленной дачи требухи. После того прибыл в Глупов стат­ский советник Иванов, но оказался столь малого роста, что не мог вмещать ничего пространного. Как нарочно, это слу­чилось в ту самую пору, когда страсть к законодательству при­няла в нашем отечестве размеры чуть-чуть не опасные; канцеля­рии кипели уставами, как никогда не кипели сказочные реки мле­ком и медом, и каждый устав весил отнюдь не менее фунта. Вот это-то обстоятельство именно и причинило гибель Иванову, рас­сказ о которой, впрочем, существует в двух совершенно различ­ных вариантах. Один вариант говорит, что Иванов умер от ис­пуга, получив слишком обширный сенатский указ, понять кото­рый не надеялся. Другой вариант утверждает, что Иванов совсем не умер, а уволен был в отставку за то, что голова его вследст­вие постепенного присыхания мозгов (от ненужности в их упот­реблении) перешла в зачаточное состояние». (М. Салтыков-Щед­рин. «История одного города».)

9. «Около нашего вагона, облокотившись о загородку пло­щадки, стоял кондуктор и глядел в ту сторону, где стояла кра­савица, и его испитое, обрюзглое, неприятно сытое, утомленное бессонными ночами и вагонной качкой лицо выражало умиление и глубочайшую грусть, как будто в девушке он видел свою мо­лодость, счастье, свою трезвость, чистоту, жену, детей, как будто он каялся и чувствовал всем своим существом, что девушка эта не его и что до обыкновенного человеческого, пассажирского сча­стья ему с его преждевременной старостью, неуклюжестью и жирным лицом так же далеко, как до неба.

Пробил третий звонок, раздались свистки, и поезд лениво тронулся. В наших окнах промелькнули сначала кондуктор, на­чальник станции, потом сад, красавица со своей чудной, детски- лукавой улыбкой...

Высунувшись наружу и глядя назад, я видел, как она, про­водив глазами поезд, прошлась по платформе мимо окна, где сидел телеграфист, поправила свои волосы и побежала в сад. Вокзал уже не загораживал запада, поле было открыто, но солн­це уже село, и дым черными клубами стлался по зеленой бар­хатной озими. Было грустно и в весеннем воздухе, и на темнев­шем небе, и в вагоне. Знакомый кондуктор вошел в вагон и стал зажигать свечи». (А. Чехов. «Красавицы».)

10. «С конца сентября наши сады и гумна пустели, погода, по обыкновению, круто менялась. Ветер по целым дням рвал и трепал деревья, дожди поливали их с утра до ночи. Иногда к вечеру между хмурыми низкими тучами пробивался на западе трепещущий золотистый свет низкого солнца; воздух делался чист и ясен, а солнечный свет ослепительно сверкал между лист­вою, между ветвями, которые живою сеткою двигались и волно­вались от ветра. Холодно и ярко сияло на севере над тяжелыми свинцовыми тучами жидкое голубое небо, а из-за этих туч мед­ленно выплывали хребты снеговых гор-облаков. Стоишь у окна и думаешь: «Авось, бог даст, распогодится». Но ветер не унимался. Он волновал сад, рвал непрерывно бегущую из трубы людской струю дыма и снова нагонял зловещие космы пепельных обла­ков. Они бежали низко и быстро — и скоро, точно дым, зату­манивали солнце. Погасал его блеск, закрывалось окошечко в голубое небо, а в саду становилось пустынно и скучно, и снова начинал сеять дождь... сперва тихо, осторожно, потом все гуще и, наконец, превращался в ливень с бурей и темнотою. Наступала долгая, тревожная ночь...

Из такой трепки сад выходил почти совсем обнаженным, за­сыпанным мокрыми листьями и каким-то притихшим, смирив­шимся». (И. Бунин. «Антоновские яблоки».)

11) «Каждая весна есть как бы конец чего-то изжитого и на­чало чего-то нового. Той далекой московской весной этот обман был особенно сладок и силен—для меня по моей молодости и по­тому, что кончались мои студенческие годы, а для многих про­чих просто по причине весны, на редкость чудесной. Каждая вес­на— праздник, а та весна была особенно празднична.

Москва прожила свою сложную и утомительную зиму. А по­том прожила великий пост, пасху и опять почувствовала, будто она что-то кончила, что-то свалила с плеч, дождалась чего-то настоящего. И было множество москвичей, которые уже меняли или готовились изменить свою жизнь, начать ее как бы сначала и уже по-иному, чем прежде, зажить разумнее, правильнее, мо­ложе, и спешили убирать квартиры, заказывать летние костюмы, делать покупки, — а ведь покупать (даже нафталин) весело! — готовились, одним словом, к отъезду из Москвы, к отдыху на ца- чах, на Кавказе, в Крыму, за границей, вообще к лету, которое, как всегда кажется, непременно должно быть счастливым и долгим, долгим.

Сколько прекрасных, радующих душу чемоданов и новень­кие, скрипящих корзин было куплено тогда в Леонтьевском пе­реулке и у Мюра-Мерилиза! Сколько народу стриглось, брилось у Базиля и Теодора! И один за другим шли солнечные, возбужда­ющие дни, дни с новыми запахами, с новой чистотой улиц, с но­вым блеском церковных маковок на ярком небе, с новым Страст­ным, с новой Петровкой, с новыми светлыми нарядами на щеголихах и красавицах, пролетавших на легких лихачах по Куз­нецкому, с новой светло-серой шляпой знаменитого актера, то­же быстро пролетавшего куда-то на «дутых».

Все кончали какую-то полосу своей прежней, не той, какой нужно было, жизни, и чуть не для всей Москвы был канун жизни новой, непременно счастливой,— был он и у меня, и у меня даже особенно, гораздо больше других, как казалось мне тогда». (И. Бунин. «Далекое».)

12. «На Перу¹ блестят сотни витрин, развеваются над по­сольствами иноземные флаги, двенадцатиязычная толпа шумит, суетится, шатается из лавок в лавки; едят сладости, бросают апельсиновые корки, чистят себе башмаки, забираясь на пере­крестках на высокие кресла под балдахин.

На Перу, толкая локтями людишек в фесках, презрительно шагает посреди замусоренного тротуара английский офицер. Гу­ляет в малиновой с золотом кепи усатый француз, похлопывая стеком себя по коричневым крагам и с готовностью поворачивая великолепный профиль к мелькнувшему личику за полупрозрач­ной чадрой, к напудренному носику под соломенной шляпкой, к сизоволосой головке бледной гречанки.

На Перу кучками бродят русские офицеры с черепом и костя­ми на погонах, в измятых лихо картузиках, с облезлыми маузе­рами, торчащими из кармана. Странно и нище одетые русские женщины с тоской отворачиваются от витрин.

Русские интеллигенты, в пыльниках, испачканных дегтем и вагонным салом, поправляют разбитое пенсне перед вертящимся торчком на угольях многопудовым вертелом, с которого лосня­щийся, щетинистый восточный человек срезает длинным ножом лакомые кусочки. В мистической тоске бродит меж запахами жареного и сладкого прокуренный журналист, мечтая о разре­шении на русскую антибольшевистскую газету в Констан­тинополе.

На Перу, на лотках и тележках у торговцев остатками немец­кого товара и местной дряни, трещат, сводят прохожих с ума звонки, будильники, звоночки и колокольчики. Не переставая звонят трамваи, хрипят, взвывают автомобили, щелкают бичи парных извозчиков, из ресторанных дверей вырываются, вслед за пьяными, растленные звуки оркестриков. Вся эта суета — высоко над морем, на Перу». (А. Толстой. «Похождения Невзорова, или Ибикус».)

12. «Серой тонкой змеей, протянутой через весь партер, ухо­дящей неизвестно куда, лежал на полу партера электрический провод в чехле. От него питалась малюсенькая лампочка на сто­лике, стоящем в среднем проходе партера. Лампочка давала ровно столько света, чтобы осветить лист бумаги на столе и чер­нильницу. На листе была нарисована курносая рожа, рядом с рожей лежала еще свежая апельсинная корка и стояла пепель­ница, полная окурков. Графин с водой отблескивал тускло, он был вне светящегося круга. Партер настолько был погружен в полумрак, что люди со свету, входя в него, начинали идти ощупью, берясь за спинки кресел, пока не привыкал глаз.

Сцена была открыта и слабо освещена сверху из выносного софита.

На сцене стояла какая-то стенка, задом повернутая на пуб­лику, причем на ней было написано: «Волки и овцы — 2». Стояло кресло, письменный стол, два табурета. В кресле сидел рабочий в косоворотке и пиджаке, а на одном из табуретов — молодой человек в пиджаке и брюках, но опоясанный ремнем, на котором висела шашка с георгиевским темляком. В зале было душно, а на улице полный май.

Это был антракт на репетиции — актеры ушли в буфет завтра­кать». (М. Булгаков. «Театральный роман».)

14) «Даже спокойнейшее кафе в Москве не может идти в сравнение с подобными институтами в прочих мировых столицах. Там чинный посетитель, прежде чем выцедить сквозь зубы по­следнюю каплю кофия, перелистает полсотни газетных полос, усеянных рекламными голенькими красотками, сам засеет при­ветами и поклонами две-три почтовых открыточки друзьям-зна­комым—и все это с приятной расстановкою, исподволь соизме­ряя глазом структуры дам за соседними столиками с конструк­циями дам на рекламах. Когда еще он дойдет до того, чтобы потребовать счет за свою чашечку кофия; когда еще проверит, правильно ли гарсон начислил себе проценты за услуги; когда еще поднимется, выйдет за дверь и приступит к своему тактовому движению по тротуару, которое на музыкальном языке можно бы обозначить как анданте грациозо. В Москве происходит все наоборот. Кафе бурлит, роится, кафе парится, потеет. Самая ужасная для москвича пытка — ждать. Дожидать­ся, когда примут на вешалку пальто; когда освободится столик; когда стряхнет с него крошки подавальщица; когда запишет она в блокнотик заказ; когда заказ появится перед носом. И вот уже куда-то ты опаздываешь; где-то кого-то ты уже не застанешь; и кто-то нацелился уже на твой столик из очереди дожидающихся, с ненавистью наблюдая, скоро ли ты дожуешь свой кусок и про­пустишь, наконец, последний глоток какого-нибудь пития. Скорее бы только подбежала взмокшая от трудовой перегрузки офици­антка; скорее бы рассчитаться с нею; скорее бы вытянуть свою одежду меж столпившихся в гардеробной прибывающих и ухо­дящих посетителей; скорее бы нырнуть в людскую речку на ули­це; а там — вынырнуть из речки и по мостовой броситься к оста­новившемуся автобусу; а там уж как-нибудь втиснуться в него, чтобы через остановку вывалиться с кучей пассажиров у метро и кинуться в его наземный павильон. Тут после уличных порывов движения, которые музыкант назвал бы аллегро энержико, от­крывается счастливая пауза. Москвич ступил на эскалатор и, опускаясь в подземелье, поднимается на седьмое небо блаженст­ва; нигде не отыщется такой живительной прохлады, как в этой дворцово-блистательной преисподней. Можно вздохнуть, можно утереть лицо, можно прикинуть в уме — как исхитриться и по­спеть в два служебных учреждения, если времени в обрез только на одно? Чудесное путешествие — это минутное ниспускание на эскалаторе к поезду метро! Есть, правда, люди, которым не тер­пится и тут — им хочется свести минуту спуска хотя бы до трех четвертей минуты, — они проталкиваются между отдыхающими на самоходной лестнице бездельниками и бегут по ней на шум близящихся туннелями поездов. Москва не может не бежать». (К. Федин. «Костер».)

15. «Знакомство с Парижем придавало любви к своим рус­ским местам особое очарование. Я знал, что вернусь к себе обо­гащенный знакомством не только с Парижем, но и с другими странами. И вот тогда-то, вернувшись, я и почувствую самую сильную и самую нежную любовь к каждой прожилке на сыром листочке ольхи, тогда-то и узнаю окончательную прелесть России, туманной, машущей в лицо тысячами километровых столбов. Наш русский туман не совсем такой, как резкие гуманы Запада, как высокие туманы здешних морей. Наш туман — это синею­щая дымка. Она порождена огромной глубиной равнинного кру­гозора с его реками, заводями, лесами и перелесками.

Я всчомнил мое советское отечество на набережных Сены. Неожиданно передо мной открылось в новом качестве ощущение своей страны. Оно неизмеримо больше и сложнее, чем мы дума­ем. Оно стесняет дыхание, как сердцебиение.

Нельзя ничего отделить от чувства своей страны, даже лю­бовь к женщине. Эта любовь расцветает для нас под небом имен­но нашей России и каждой своей — то счастливой, то печальной — минутой связана с ней. Понятие родины вмещает все, что может вместить наша жизнь». (К. Паустовский. «Мимолетный Париж».)

15. «Внезапно в темноте ночи уверенно и громко заиграла гармошка. Радостная, широкая мелодия разлилась по деревне, и все звуки вечерней улицы: и чирканье шагов, и торопливый го­вор девчат, и сердитый шепот засыпающей листвы, и равномер­ный шум далекого товарного поезда—все потонуло в этой певу­чей струе музыки. И только иногда, когда гармонист рассыпал заливистую затихающую трель, становилось слышно, что возле него смеются девчата и на задах басом лает собака. Гармонист шел серединой улицы и играл, повторяя мелодию и украшая ее все новыми и новыми узорами... И вдруг, как будто не в лад, как будто немного опаздывая, смелый пронзительный девичий голос начал частушку, и тут уже не стало слышно собачьего лая. Я при­слушался, но не смог разобрать слов: только сильный переливча­тый голос, то кокетливо отставая, то нагоняя мотив, разливался по улице, повторяя все затейливые колена гармошки. Частушка оборвалась так же внезапно, как и возникла, но гармонист все играл и играл, ни на что не обращая внимания, терпеливо дожи­даясь, когда к нему подстанет следующая певица». (С. Антонов. «Поддубенские частушки».)

16. «Все, что было наиболее здорового и молодого среди лю­дей, они отдали фронту; и в то же время они производили угля, металла, хлеба, совершенных, по последнему слову, машин во много раз больше, чем до войны; и в то же время переводили на восток наиболее крупные, стоящие под угрозой захвата или раз­рушения предприятия — тысячи станков, десятки тысяч рабочих, сотни тысяч семей; и в то же время изыскивали на месте новое оборудование и новых рабочих в опустевшие корпуса, чтобы сно­ва вдохнуть в них жизнь, держали все производство и всех лю­дей в том состоянии готовности, когда все это в любой момент можно было снять и вывезти; и в то же время изобретали техни­ческие усовершенствования на производстве, применяли новые, более интенсивные сорта сельскохозяйственных культур, изыски­вали заменители тех продуктов и сырья, которых не хватало; и в то же время делали все то, что они делали и до войны, и без чего немыслима жизнь людей в государстве, особенно в дни вой­ны,— снабжали людей, кормили их, одевали, учили детей, лечили больных, выпускали новых инженеров, учителей, врачей, агро­номов, содержали милицию, клубы, театры, столовые, бани, пра­чечные, парикмахерские, спортивные залы и стадионы, создава­ли детские дома для сирот, а главное — неустанно поддерживали во всех людях нечеловеческое напряжение их физических и ду­шевных сил, чтобы люди вынесли все, что война возложила на их плечи». (А. Фадеев. «Молодая гвардия».)

17. «...Степь под ветром могуче и мерно дышала во всю свою широченную грудь пьянящим и всегда немного грустным арома­том скошенной травы, от дубовых перелесков, мимо которых бе­жала дорога, тянуло прохладой, мертвым, но бодрящим запахом сопревшей дубовой листвы, а вот прошлогодние листья ясеня почему-то пахли молодостью, весной и, быть может, немножко — фиалками. От этого смешения разнородных запахов обычному человеку всегда почему-то становится не очень весело, как-то не по себе, особенно тогда, когда он остается сам с собой, наедине... Но не таков был дед Щукарь. Удобно устроив больную ногу, по­ложив ее на свернутый зипун, а правую беспечно свесив с линей­ки, он уже широко улыбался беззубым ртом, довольно щурил обесцвеченные временем глазки, а крохотный, облупленный и красный носик его так и ходил ходуном, жадно ловя родные за­пахи родной степи.

А почему ему было и не радоваться жизни? Боль в ноге стала понемногу утихать, туча, принесенная ветром откуда-то с дале­кого востока, надолго закрыла солнце, и по равнине, по буграм, по курганам и балкам поплыла густая, сиреневая тень, дышать стало легче, а впереди как-никак ожидал его обильный ужин... Нет, как хотите, но деду Щукарю жилось пока не так уж пло- xol» (М. Шолохов. «Поднятая целина».)

15. «До сих пор не могу забыть эту картину: черная камен­ная лестница с потертыми черными перилами, больное деревцо, окно — обыкновенное нью-йоркское окно без переплета, с поды­мающейся нижней рамой, как в вагоне,— и в этом окне, увешан­ном птичьими клетками, среди множества цветочных горшков, прелестная и очень бледная в своей грустной прелести девушка — подросток лет четырнадцати, с длинными волосами, старомодно ниспадающими на ее узкие плечи, с тонкими полуобнаженными руками и длинными пальцами, которыми она грациозно каса­лась своего еще совсем по-детски овального подбородка и неж­ной шейки с голубыми каменными бусами. Это была полуженщи- на-полуребенок, и она нежно и грустно смотрела на мальчика, сидевшего на черных ступенях, как бы у ее ног, положив свою ирландскую рыжую голову на поднятые колени. Я понял, что они любят друг друга, и я также понял, что им некуда уехать из Нью-Йорка в это знойное августовское воскресенье. Я понял, что здесь их рай, счастье, их грусть, их безнадежность, их все. Они скользнули блуждающим взглядом по моим слегка пыльным бо­тинкам и снова погрузились в глубину своего горестного, нищего счастья под сенью единственного на всей улице деревца с лом­кими перистыми листьями и слегка неприятным ореховым за­пахом, которое у нас на юге называется чумак-дерево». (В. Ката­ев. «Святой колодец».)

20) «Я увидел в иллюминаторе ночь, как пласт угля, по ко­торому во всю ширь до самого горизонта медленно и молча­ливо двигались в обратную сторону врезанные в него световые сигналы, целая сложная система сигналов: точки, пунктиры, ли­нии, геометрические фигуры, параболы, заставляющие меня со­ставить представление о населенном материке, где шла своя, еще не понятая мною ночная жизнь. Я видел ряды бело-зеленых сильных газосветных фонарей вдоль непомерно длинных го­родских магистралей, разноцветные огни светофоров, светящиеся тельца бегущих автомобилей, эллипсоиды освещенных стадионов с бегающими крошечными фигурками спортсменов, провисшие цепи мостов, иллюминаторы трансатлантических пароходов и вра­щающиеся маяки с узкими крыльями прожекторов, обегающих горизонт со скоростью секундной стрелки. Подо мной на страш­ной глубине плавал ночной Нью-Йорк, который, несмотря на весь свой блеск, был не в состоянии превратить ночь в день — настоль­ко эта ночь была могущественно черна.

О, если бы вы знали, как я был одинок и беззащитен, когда, спустившись по трапу высотой с двухэтажный дом, я вошел в лилово-зеленое пекло почти тропической нью-йоркской ночи — тяжелой, влажной, бездыханной,— и как я пошел по однообраз­но светящимся коридорам таможни, как бы вырезанным в ледя­ном теле айсберга, где, освещенный со всех сторон, я был лишен своей тени, где воздух был «кондишен», так что я мог несколько минут наслаждаться искусственной прохладой, и как я потом под взглядом красавицы таможенницы, острой блондинки с раско­ванными глазами кинозвезды, с пистолетом в белой кобуре, взял со светящегося конвейера мой полвущий чемодан и снова оку­нулся в ночной зелено-лиловый зной, где все виды искусственного света были не в состоянии хотя бы немного отодвинуть от меня черноту этой дьявольской, почти тропической августовской пол­ночи незнакомого континента, где вместо Цельсия температуру показывал Фаренгейт, чудовищно ее преувеличивая, отчего влаж­ная жара казалась еще более невыносимой». (В. Катаев. «Святой колодец».)

21. «В последние годы мне много приходилось наблюдать, как играют, чем развлекаются московские ребятишки разных возрастов — от малышей до подростков.

Каждый раз, когда смотришь на городского мальчишку, мча­щегося вдоль тротуара на роликовом самокате, или виснущего на подножке трамвая, или отправившегося с коньками в чемо­данчике на ближайший каток, или на мальчишек, толкающихся возле кинотеатра, или бегающих увлеченно по лестницам мно­гоэтажного дома, или разводящих рыбок в аквариуме, или кор­мящих чижиков в клетке, или гоняющих голубей, или продаю­щих тех голубей на Птичьем рынке, или строящих авиамодель во Дворце пионеров, да и мало ли еще чего делающих, что свой­ственно делать городским мальчикам,— когда я вижу все это, я каждый раз вспоминаю наши игры, увлечения, забавы, игрушки, вспоминаю свое деревенское детство.

Не может быть, думаю я, чтобы детство, проведенное в столь разных условиях, за столь разными играми, не сформировало и разных психологий. Но, видимо, были какие-то большей значи­мости общие вещи (может быть, школа, чтение, ибо мы на коло­кольне, а они во дворе, но играли в одного и того же «Чапая»), либо общие интересы страны, которые касались и ребятишек, общая Красная площадь, общая Кремлевская башня, общий бой часов на той башне, общий пионерский галстук, общая карта Родины с яркими значками полезных ископаемых на ней,— как бы то ни было, но вот я сижу и разговариваю со своим сверстни­ком, выросшим в городе, коренным москвичом, и разговариваем мы на равной нопе и вполне понимаем друг друга в тонкостях, как если бы росли вместе». (В. Солоухин. «Капля росы».)

21. «Дело было лунной ночью, это я помню. В ту эпоху, меж­ду прочим, как-то заметней было, что ночь именно лунная. Вер­нее, в нашу эпоху по сравнению с той лунная ночь совершенно не отличается от обыкновенной. Вдруг неожиданно для себя об­наружишь где-то в красноватом от отблесков неона небе круг лу­ны — не сияющий, плоский, белый и уж во всяком случае не кол­довской. Вот, собственно, и весь эффект нынешней лунной ночи. Клянусь, уже много лет, как я не видел лунного света на земле с черной тенью, скажем, стены; много лет не видел силуэта кош­ки в лунном свете! Даже странно подумать, что эти эффекты были. Как будто мы даже были все вместе дети, которых мир не только пугал, но даже развлекал! А лунный свет на пороге сеней1 А лунный свет в садике! А город — весь со своими крышами, трубами, деревьями, далекими балконами — в лунном свете! Ку­да все это исчезло!

Мне скажут: поезжайте на дачу, поезжайте в маленький го­род. Нет, и там этого нет! И на дачах красные отблески, крик радио и маленькая, круглая, очень высокая луна. Теперь она только влияет на приливы и отливы.

Просто хоть рассказывай молодым, как выглядел плющ на бе­лой стене в лунном свете, как можно было увидеть лунный блеск на спине ползущего по дорожке майского жука, как в мире становилось при лунном свете тихо — та тишина, о которой Го­голь сказал, что так тихо, будто даже все спит с открытыми гла­зами.

Так вот, лунной ночью шел я с молодым человеком по одес­ским улицам. Молодой человек был выше меня ростом, носатей, губастей и с зажигавшимися в глазах звездами. Он читал наи­зусть стихи, призывая меня слушать даже толчками в грудь. Как известно, Багрицкий начинал в Одессе». (10. Олеша. «Ни дня без строчки».)

МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ

ДЛЯ ПРЕПОДАВАТЕЛЯ

Освоение правил логики сценической речи требует внимания и времени. Надо, чтобы студенты хорошо освоили правила логи­ки сценической речи и научились применять их на практике, что­бы это стало «второй натурой» каждого студента, каждого уча­щегося.

Студентам не следует бояться кажущейся сложности содер­жащихся в учебном пособии правил. Большинство из них выпол­няется всеми читающими бессознательно, и лишь некоторые требуют к себе внимания, так как часто нарушаются.

Некоторые боятся правил при работе над текстом и считают, что правила «убивают индивидуальность» или «свободу твор­чества». Но, по свидетельству М. О. Кнебель, «Станиславский говорил, что изучение законов творчества способно притупить искру вдохновения у посредственного актера, но оно раздувает эту искру в большое пламя у подлинного художника».

Практическим занятиям по логике сценической речи лучше всего предпослать беседу о сущности этого раздела, о том, что дает он будущему актеру и работнику культуры.

На первом же занятии можно предложить учащимся попро­бовать, пока без изучения правил логики сценической речи, про­читать сложный литературный отрывок. Обычно это не удается учащимся: они не умеют правильно определить место логиче­ских пауз и ударений, чаще всего не могут дочитать сложный отрывок до конца — ставят точку раньше, чем следует.

Это может дать преподавателю повод для разговора с уча­щимися о необходимости овладения техникой чтения сложных предложений, сложных литературных отрывков.

Практические занятия лучше всего строить таким образом: вначале изложить то или иное правило логики сценической ре­чи, дать 1—2 примера на это правило и тут же предложить уча­щимся (студентам) в тетрадях и на доске произвести графиче­ский анализ этих примеров. После этого можно предложить не­скольким учащимся прочитать примеры вслух.

Чрезвычайно важно выработать у учащихся привычку посто­янно производить графический анализ текста, анализ каждого предложения так, как это указано на рисунках в нашем учебном пособии. Это поможет им соединять зрительное восприятие тек­ста со слуховым при чтении любого отрывка.

На дом может быть задано разобрать те тексты, которые при­ведены на каждое правило в разделах «Упражнения». Заданные на дом упражнения должны быть обязательно проверены на оче­редном занятии — их графический разбор и их прочтение вслух. Кроме того, полезно предлагать учащимся самим находить ли­тературные примеры на каждое правило, анализировать их и прочитывать на занятиях.

Некоторая часть правил обычно легко усваивается учащими­ся, на других же приходится задержаться, а иногда — снова вер­нуться к ним и повторить не один раз.

Встречаются известные трудности при овладении правилами логики сценической речи. Может быть, главная трудность за­ключается в том, что студенты творческих специальностей тяго­тятся тем, что вынуждены как бы вновь браться за изучение правил русской грамматики. Изучение правил логики сцениче­ской речи в их «чистом виде» далеко не всегда может увлечь учащихся. Поэтому особенно полезно и даже необходимо логиче­ский анализ каждого предложения (определение мест логиче­ских пауз и ударений разной силы) соединять с фантазирова­нием, оживлять самый короткий текст (даже отдельное предло­жение) видениями, оценками, введением в чтение того или иного словесного действия.

Конечно, это будет особенно легко сделать в тех случаях, когда учащиеся знакомы с литературным произведением, из ко­торого взят пример или упражнение. Но даже в том случае, ког­да произведение неизвестно занимающимся, не следует отказы­ваться от включения в работу фантазии, определения оценок, словесных действий. Даже если оценки окажутся неточны (о чем ученик узнает позже, прочтя незнакомое ему произведение, отку­да взят пример),— даже в этом случае оживленное фантазией учащегося предложение (пример) будет во много раз интереснее и ценнее чисто формального грамотного чтения.

Иногда некоторая часть студентов возражает против изуче­ния правил логики сценической речи, так как будто бы «техника убивает творчество». Обычно это утверждение есть результат неумения и нежелания учиться чему-либо новому. Такие заявле­ния исходят от людей, держащихся за свои крохотные «достиже­ния» и боящихся, что новые, трудные на первых порах правила осложнят их работу. Это заблуждение необходимо рассеивать.

Учащимся следует доказать на конкретных примерах, что слу­чайные ударения, случайные паузы, неточная интонация уро­дуют исполняемое вслух литературное произведение; что без смыслового анализа текста исполнение любого литературного отрывка, рассказа или роли значительно обеднит и самого ис­полнителя и в результате мало что даст слушателям или зрите­лям. Потери в таких случаях могут быть невосполнимыми.

Перед зачетом по разделу «Логика сценической речи» можно предложить учащимся вопросы по пройденному курсу, приводи­мые ниже. Цель этих вопросов — помочь учащимся систематизи­ровать свои знания по данному разделу и повторить прой­денное.

ВОПРОСЫ ПО ПРОЙДЕННОМУ КУРСУ «ЛОГИКА СЦЕНИЧЕСКОЙ РЕЧИ»

1. Что такое речевой такт? Что дает чтение по речевым тактам?

2. Что такое логическая пауза? Для чего нужна логическая пауза? Какие бывают виды логических пауз? В каких случаях в предложении могут быть логические паузы? Как различаются логические паузы по длительности?

3. Помогает ли пунктуация передавать смысловую сторону речи? Что дает чтение по знакам препинания? Какие виды точек могут встретиться? Как «читается» точка с запятой? Как «чита­ется» запятая? Какие случаи повышения голоса перед запятой могут встретиться? Всегда ли с запятой совпадает пауза? Как «читается» двоеточие? Как читается предложение, содержащее тире? Как читается вопросительное предложение с вопроситель­ным словом? Как звучит вопросительное предложение без вопро­сительного слова? Как читается восклицательное предложение? В каких случаях авторы пользуются многоточием? Как «чита­ется» многоточие? Как читается предложение, содержащее скоб­ки? Как читается предложение, заканчивающееся скобками? В каких случаях ставятся кавычки? Как читается текст, заклю­ченный в кавычки?

4. Что такое ударение? Для чего нужно ударение? Помогает ли ударение донесению мысли? Сколько может быть ударений в предложении, как они различаются? Какие есть виды ударений? Что такое курсив? Как следует читать текст, выделенный кур­сивом?

5. Что такое «новое понятие»? Получает ли оно ударение?

6. Как может быть прочтено простое предложение (нерас­пространенное)? Как читается номинативное предложение? Как читаются «групповые наименования»?

7. Как читается простое распространенное предложение? Ка­кие есть виды определений? Как читаются согласованные оп­ределения? Как читаются несогласованные определения? Как чи­тается приложение? Как читаются причастные обороты и обособ­ленные согласованные определения? Выделяется ли ударением дополнение? Какое ударение получают обстоятельства? Состав­ляют ли они отдельный речевой такт? Как читаются однородные члены предложения? Как могут быть прочтены повторяющиеся слова? Как могут быть прочтены вводные слова? Как читается деепричастный оборот? Как читается «авторская ремарка»? Как может быть прочтен сравнительный оборот? Как могут быть прочтены обращения?

8. Что такое логическая перспектива, какое она имеет зна­чение?

9. Как читается сложносочиненное предложение? Как чита­ются противопоставления?

10. Как может быть прочтено сложноподчиненное предло­жение?

11. Как читается бессоюзное предложение?

12. Что такое период? Как он построен? Как следует читать период?

Вопросы по пройденному курсу могут быть использованы пе­дагогом и во время занятий. Любой из этих вопросов, предло­женный учащимся, поможет им сформулировать то или иное только что пройденное правило.

Самое важное в работе педагога над этим разделом сцени­ческой речи — сделать занятия интересными, увлекательными, живыми, вызывающими у учащихся желание узнать новое и при­менить на практике все пройденное. Необходимо добиться того, чтобы пройденные правила не мешали, а помогали раскрытию содержания любого текста, чтобы ученики приобрели на всю жизнь привычку прежде всего анализировать текст со смысловой стороны.

ЛИТЕРАТУРА

1. Аксенов В. Н. Искусство художественного слова. М., «Искусство», 1954.

2. Артоболевский Г. В. Очерки по художественному чте­нию. М., Учпедгиз, 1959.

3. Б а ж е н о в Н. М., Ч е р к а ш и н Р. А. Выразительное чте­ние. Харьков, 1960.

4. Германова М. Г. Книга для чтецов. М, Профиздат, 1960.

5. Головина О. М., Вербовая И. П., Урнова В. В. Ис­кусство речи. М., «Советская Россия», 1954.

6. «Искусство звучащего слова», вып. 7. М., «Советская Рос­сия», 1970.

7. «Звучащее слово». М„ «Искусство», 1969.

8. К неб ел ь М. О. Слово в творчестве актера. М., «Искус­ство», 1954 (или М., ВТО, 1964, 1970).

9. Саричева Е. Ф. Сценическая речь. М., «Искусство»,

10. Саричева Е. Ф. Работа над словом. М., «Искусство»,

1956. 11. Саричева Е. Ф. Сценическое слово. М., 1963.

      12. Ста н и с л а веки й К. С. Собрание сочинений в 8 т. М., «Искусство», 1954—1961.

      13. Станиславский К. С. Работа актера над собой. М., «Искусство», 1951.

      14. Топорков В. О. О технике актера. М,, «Искусство», 1954.

      15. Ш е в е л е в И. И. Логика речи. М., 1959.

¹ М. О. К н е б е л ь. О действенном анализе пьесы и роли. М., «Искусст­во», 1961, стр. 120.

¹ С. Г. Бирман. Путь актрисы. М., «Искусство», 1964, стр. 203—204.

¹ М. О. К н е б е л ь. О действенном анализе пьесы и роли. М., «Искусство», 1964, стр. 103.

¹ К. С. Станиславский. Собр. соч., т. 3, стр. 327.

¹ Контёкст — законченный по смыслу отрезок текста, позволяющий уста­новить значение и важность входящего в него слова или фразы.

¹ В. О. Топорков. Станиславский на репетиции М.—Л., «Искусство», 1949, стр. 72—73.

¹ К. С. Станиславский. Собр. соч., т. 3, стр. 135.

¹ К. С. Станиславский. Работа актера иад собой. М., «Искусство», 1951, стр 534.

1^аВ. О. Топорков. О технике актера. М., «Искусство», 1954, стр. 102.

1 М. О. К неб ель. О действенном анализе пьесы и роли. М., «Искусст­во», 1961, стр 110.

В языкознании речевой такт называется также «речевым звеном» или «синтагмой».

Запятая, стоящая в скобках, показывает у нас отсутствие паузы, совпа­дающей с запятой.

1 Н. И. Ж и н к и н. Развитие письменной речи учащихся III—VII классов. «Известия АПН РСФСР», 1956, вып 78, стр. 149.

В. О. Топорков. О технике актера. М., «Искусство», 1954, стр. 86, 90.

1 А. Н Толстой. Собр. соч., т. 10. М., Гослитиздат, 1961, стр. 76.

1 Цит по кн.: М. О. К небель. О действенном анализе пьесы и роли. М._р «Искусство», 1961, стр. 111.

1 К. С. Станиславский. Работа актера над собой. М., «Искусство», 1951, стр. 545—546.

2 К. С. Станиславский Собр. соч., т. 3, стр. 124.

1 К. С. Станиславский. Работа актера над собой. М., «Искусство», 1951, стр. 546.

2 Т а м же, стр. 545.

К. С. Станиславский. Собр. соч., т. 3, стр. 128.

Упражнения на чтение периода расположены по степени трудности.

1 В приложении мы даем литературные примеры на все виды слож­ных предложений для работы по всем разделам курса.

1 Улица в Константинополе.

0