Эпоха екатерины II

Madame, при вас на диво

Порядок расцветёт, —

Писали ей учтиво

Вольтер и Дидерот, —

Лишь надобно народу,

Которому вы мать,

Скорее дать свободу,

Скорей свободу дать.

А. К. Толстой

Первые годы правления Екатерины, что, кстати, было свойственно и другим правителям России, были относительно либеральны. Она позволила издавать сатирические журналы, переписывалась с Вольтером и Дидро, весьма искусно играя роль просвещённой государыни. Как известно, она была весьма плодовитой писательницей, автором множества драматических произведений. Между прочим, с одним из них, хотя и по прошествии полувека после её смерти, произошёл курьёзный эпизод: произведение высочайшего автора было запрещено цензором эпохи Николая I. Им были не дозволены для представления на Симбирском театре присланные тамошним антрепренёром без указания имени автора две пьесы — «Г-жа Вестникова с семьёю» и «Именины г-жи Ворчалкиной».

«Все сии пьесы, — докладывал он, не подозревая, кто их автор, — замечательны пошлостию своего содержания, незнанием русского языка и частым употреблением ругательных слов». Разразился скандал⁶…

В 1783 году был издан «Указ о вольных типографиях», положивший начало частному книгоиздательскому делу в России. Этим указом впервые в России было повелено «типографии для печатания книг не различать от прочих фабрик и рукоделий», другими словами, было разрешено заводить частные типографии.

Одновременно, и неосмотрительно, надо сказать, указ возложил предварительный цензурный надзор за издаваемыми книгами на «управы благочиния», как назывались тогда полицейские учреждения.

Полуграмотные «несмыслённые урядники благочиния», как иронически назвал их Радищев в своём знаменитом «Путешествии…», должны были следить, чтобы «ничего в книгах противного законам Божеским и гражданским, или же к явным соблазнам клонящегося, не было; чего ради от Управы благочиния отдаваемые в печать книги свидетельствовать и ежели что в них противное Нашему предписанию явится, запрещать; а в случае самовольного напечатывания таковых соблазнительных книг, не только книги конфисковать, но и о виновных в подобном самовольном издании недозволенных книг сообщать куда надлежит, дабы оные за преступление законно наказаны были». Это всё равно как если бы в советское время предварительная цензура была возложена на, допустим, участковых милиционеров… Видимо, полицейские чины относились к свалившейся на них новой обязанности совершенно равнодушно, да и разобраться в представляемых рукописях вряд ли могли. Поэтому, как заметил А. М. Скабичевский, «за всё время действия указа 1783 г. (по 1796 год. — А. Б.) мы не видим ни одного запрещения книги непосредственно полицейскими цензорами»⁷. Даже «крамольная» книга Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», наполненная гневными инвективами против тирании, крепостничества и самой цензуры, вышла в 1790 году вполне легально, «с дозволения управы благочиния». Интересно, что Екатерина, назвав Радищева «бунтовщиком похуже Пугачёва», приказав сжечь книгу (замечу, впрочем, что подавляющую часть тиража сжёг сам Радищев, опасаясь за свою судьбу), а автора сослать в Илимский острог Тобольской губернии, против виновного в пропуске книги петербургского полицмейстера Никиты Рылеева дело повелела оставить — «по его глупости и ветрености».

Главу «Торжок» Радищев специально посвятил тогдашней цензуре, которая раздражала писателей бессмысленной придирчивостью и абсурдностью мотивов запрещения. А. С. Пушкин, который, надо сказать, относился к этой многострадальной книге и её автору весьма критически и без принятого (особенно в позднейшее время) безоговорочного преклонения и восхищения, писал в «Путешествии из Москвы в Петербург»: «О цензуре. Расположат обедать в славном трактире Пожарского, я прочёл статью под названием Торжок. В ней дело идёт о свободе книгопечатанья; любопытно видеть в сём предмете рассуждение человека, вполне разрешившего сам себе сию свободу, напечатав в собственной типографии книгу, в которой дерзость мыслей и выражений выходит изо всех пределов».