Тема души

Цветаевская героиня с присущей ей безоглядно­стью бесстрашно устремляется навстречу неизведан­ному. Она мечтает реализоваться, состояться в множе­стве «ролей» и призваний. В стихотворении «Молит­ва», вошедшем в сборник «Вечерний альбом», она страстно заявляет:

Всего хочу, с душой цыгана Идти под песни на разбой,

За всех страдать под звук органа И амазонкой мчаться в бой...

Принимая жизнь как дар Творца, поэт говорит о невероятной, почти непомерной для осознания про­стым смертным ценности этого дара: «Ты Сам мне подал — слишком много!/ Я жажду сразу — всех дорог!» И неким ответом на щедрость этого дара героине видится необходимость наполнить каждый день новым действием, движением вперед: «Чтоб был легендой — день вчерашний,/ Чтоб был безумь­ем — каждый день!»

Истовость натуры героини запечатлена и в стихотво­рении «В раю» (1912). Небесное и земное противостоят здесь друг другу. Горний мир — мир, где нет тревог и печалей, представляется ей гармоничным, но чужим:

Виденья райские с усмешкой провожая,

Одна в кругу невинно-строгих дев,

Я буду петь, земная и чужая,

Земной напев!

Но страстной, мятежной душе героини нет умиро­творения: «Где всё покой, я буду беспокойно/ Ловить твой взор». Слишком сильны ее земные чувства, слишком драгоценны воспоминания о земном. Даже боль пережитой любви — одно из сокровищ души. И это очарование всего земного — и печального, и радо­стного — невозможно забыть: «Я о земном заплачу и в раю...»

Редкое жизнелюбие героини цветаевской лирики парадоксальным образом связано с авторскими раз­мышлениями о смерти, уходе из жизни. Эта тема не раз возникает в творчестве Цветаевой. С ранних лет поэт ощущает тонкость той незримой грани, что отде­ляет бытие от небытия. Желая понять запредельное, Цветаева мысленно пытается перешагнуть эту грань. В очерке «Смерть Стаховича» (1919) она пишет: «...кем бы ни был мне мертвый, верней: как мало бы я ему, живому, ни была, я знаю, что в данный час (с часа, кончающегося с часами) я ему ближе всех. Может быть — потому, что я больше всех на краю, легче всех пойду (пошла бы) вслед. Нет этой стены: живой — мертвый, был — есть». Об отсутствии «этой стены» она сказала еще в стихотворении «Идешь, на меня похожий...» (1913).

И после земной жизни душа героини как бы со­зерцает оставленный ею мир, напоминающий о том, что она «тоже была*. «Прохожий» в стихотворении не имеет конкретных примет. Освещенный солнцем, он кажется героине похожим на нее саму — когда-то жившую — смешливую, ироничную:

Не думай, что здесь — могила,

Что я появлюсь, грозя...

Я слишком сама любила

Смеяться, когда нельзя!

Цветаевская героиня не приемлет безразличия и безучастности. Ей важно, чтобы «прохожий» остано­вился, почувствовал в ушедшем своего ближнего, за­думался, но без уныния и скорби: «Легко обо мне подумай,/ Легко обо мне забудь». «Голос из-под зем­ли» не должен быть пугающим для живущего: пусть он так же, как она, ощутит близость между двумя мирами, связь между ними. Поэтому голос лириче­ской героини так ласково-кроток, так полон заботы и нежности. И горечь: «Я тоже была, прохожий!/ Про­хожий, остановись!» сменяется любованием: «Как луч тебя освещает!/ Ты весь в золотой пыли...»

Развитие этой темы — в стихотворении «Уж сколько их упало в эту бездну...» (1913). Героиня пытается разглядеть в дали лет тот день, когда ей будет суждено исчезнуть «с поверхности земли». Никому из смерт­ных не миновать этого. Но как трудно представить, что когда-то наступит этот миг и — «застынет все, что пело и боролось,/ Сияло и рвалось», ведь героиня так доро­жит всем, что есть «на ласковой земле», всем многообра­зием звуков, голосов, красок. И мысль о том, что после ее ухода ничего не изменится вокруг, жизнь для других останется прежней — обыденной, полной забот, совер­шенно нестерпима для нее.

Со свойственным ей максимализмом она обраща­ется сразу «к вам всем». Это весьма характерный пример цветаевского гиперболизма чувствований: «что мне, ни в чем не знавшей меры,/ Чужие и свои?!» В искупление грядущей разлуки с землей она просит любви — большей, чем та, что достается ей ныне. Но эта просьба звучит крайне категорично и настойчиво: «Я обращаюсь с требованьем веры/ И с просьбой о любви». Она ждет, чтобы ее любили — за независимый и гордый нрав, за достоинство и велико­душие, за пережитые разочарования и боль, за сплав разнородных начал, причудливо соединившихся в ее ранимом и любящем сердце — и, наконец, за неиз­бежный уход с земли, столь трагический для нее — «такой живой и настоящей».