Классические представления о науке: дюркгейм и маркс

Все те, кто в XIX веке больше всего сделал для только лишь зарождающейся тогда социологии знания, были едины в своих сомнениях относительно возможности включения естественных наук в число ее объектов. Это утверждение можно проиллюстрировать творчеством Эмиля Дюркгейма¹ и Карла Маркса. Не вызывает сомнения то, что Дюркгейм пытался построить социологическое объяснение генезиса основных категорий и логических структур человеческого мышления. Он, например, утверждал, что идеи силы, противоречия, времени и пространства неодинаковы у разных человеческих групп и меняются с течением времени в рамках одной и той же группы. С точки зрения Дюркгейма, существование этой культурной вариабельности показывает, что основные категории и правила логики в какой-то степени зависят от исторических, а тем самым и социальных факторов [44, с. 18]. Это, очевидно, делает явно возможным социологический анализ содержания научного знания, ибо представляется, что результаты деятельности каждого конкретного интеллектуального [:9] сообщества будут хотя бы частично определяться такими факторами, как доступные ему культурные ресурсы², его социальная структура и его положение в окружающем обществе. Однако, хотя Дюркгейм в целом всегда придерживался этой позиции, он внес в нее ряд отдельных изменений с целью удаления научного мышления из сферы социологического анализа.

Прежде всего Дюркгейм стремится избежать чисто релятивистского подхода, по которому социальное происхождение категорий и форм мышления могло бы пониматься как их произвольное применение в отношении природы.

«Из того, что идеи времени, пространства, рода, причины, личности сформированы с помощью социальных элементов, не нужно, следовательно, заключать, что они лишены любой объективной ценности. Напротив, их социальное происхождение позволяет скорее предположить, что существуют они не без оснований, лежащих в самой природе вещей» [44, с. 26].

К этому заключению Дюркгейм приходит, постулируя единство физического мира и мира социальных явлений. Так, он предполагает, что разделяемые некоторой группой людей представления о времени будут производными от социальных ритмов ее коллективной жизни. Однако сами эти ритмы будут связаны с какими-то более фундаментальными периодическими процессами физического мира, являясь даже в некотором смысле частью этих процессов. Физический и социальный миры в своей совокупности образуют одну всеобщую область естественных явлений. Поэтому из взглядов Дюркгейма вытекает, что понятия, возникающие на основе социальных регулярностей, применимы и к параллельным регулярностям физического мира. Однако рассуждения [:10] Дюркгейма в настоящем виде изложены в чрезвычайно общей форме. Они могут относиться в равной мере к любым социальным группам и говорят самое большее лишь о том, что все социально обусловленные категории будут в какой-то неопределенной степени «объективными». Однако при этом остается проблема сравнительной оценки несхожих друг с другом объяснений физического мира, предлагаемых членами различных социальных групп. Судя по всему, эту трудность Дюркгейм четко не осознавал. Однако из его объяснения социальной эволюции становится ясно, что он не только мог использовать более четкий критерий объективности, но и действительно оперировал им. Он утверждает, что объективность становится все более достижимой по мере развития процесса социальной эволюции, в ходе которого наука заменяет религию в качестве основы человеческой мысли о законах природы.

«Как мы сами видели, важнейшие понятия научной логики имеют религиозное происхождение. Несомненно, чтобы их использовать, наука их заново перерабатывает; она очищает их от всех побочных элементов; во все свои усилия наука вносит общий дух критицизма, неизвестный религии; она окружает себя предосторожностями, чтобы „избежать опрометчивости и предубежденности“, чтобы держать в отдалении страсти, предрассудки и любые субъективные влияния… Отделившись от религии, наука стремится заменить ее во всех познавательных и интеллектуальных функциях» [44, с. 613].

Дюркгейм в довольно общем виде описывает те социальные условия, которые, с его точки зрения, ответственны за этот фундаментальный переход в человеческом мышлении. Главный его тезис состоит в том, что по мере развития человеческих обществ, сопровождающегося их прогрессирующей дифференциацией, интеллектуальная деятельность все больше освобождается от социальных ограничений. Научное мышление является результатом подобной либерализации, и его продукты поэтому обладают относительным иммунитетом от прямых социальных воздействий. Религиозные же объяснения природы, возникшие в пределах небольших сплоченных обществ, были пронизаны категориями и предрассудками, порож[:11]денными социальной жизнью. Но как только общества усложняются, а формы социальной солидарности делаются менее ограничивающими, для некоторых секторов общества появляется возможность во все большей степени уточнять свои представления и способы наблюдений в соответствии с реальными явлениями природы. Растущее принятие понятий и выводов науки, подчеркивает Дюркгейм, оказывается следствием их истинности, а не только лишь, как это имеет место по отношению к религиозным верованиям, их коллективного характера [44, с. 622].

Таким образом, для Дюркгейма социологический анализ науки возможен, но все же в более ограниченной форме, чем по отношению к другим областям интеллектуальной деятельности. В принципе мы можем показать, как некоторые процессы социального развития привели к рождению науки; мы можем исследовать, действительно ли научное сообщество обладает такими специфическими качествами, которые делают возможной институционализацию¹ научного метода и реальное упразднение предрассудков, предубеждений и интеллектуальных искажений; мы можем также понять, каким образом особые частные взгляды ученого-специалиста получают признание в других секторах высокодифференцированных обществ. Однако мы не можем дать социологическое объяснение научного знания, ибо как раз в той мере, в какой это знание является подлинно научным, оно оказывается независимым от своего социального контекста. В основе таких наук, как астрономия, физика и биология, лежат наблюдаемые факты, относящиеся к физическому миру. Результаты этих наук выводятся из этих фактов, а не навязываются последним. [:13] Наука описывает явления не на основе культурно обусловленных понятий, «а на основе их собственных имманентно присущих свойств» [45, с. 35].

Свой анализ социальных корней знания и веры Дюркгейм осуществил именно в качестве исследования по социологии знания. В результате приговор, который он вынес науке, относительно однозначен. Напротив, точка зрения Маркса на науку как на социальный феномен возникает постепенно, по частям в ходе производимого им всестороннего исследования сознания, идеологии и способов производства. Поэтому его выводы относительно науки выражены с меньшей определенностью, в силу чего имеются различные интерпретации той роли, которую Маркс отводил воздействию социальных факторов на содержание науки. Из-за этого придется кратко рассмотреть два различных подхода, каждый из которых считает, что он является формой марксистского анализа. (В марксистской традиции написано много важных работ, посвященных науке, для обсуждения которых в моем распоряжении слишком мало места; см., например, [110 и 73]².) Разрешите начать с важных для нашего рассмотрения особенностей творческого наследия Маркса, которые не вызывают больших споров.

История человечества протекает в условиях природного окружения, представляющего собой объективный мир, который постоянно преобразуется человеческой деятельностью. Воздействуя на природу, человек производит средства собственного существования. В основе существования любого общества лежат устойчивые взаимоотношения, в которые вступают люди в процессе этой производственной, экономической деятельности, и именно эти отношения оказывают наиболее определяющие воздействия на существенные структуры в целом и на духовную жизнь. В ходе своего воздействия на природу человек создает знание о внешнем мире. Это знание возникает в ответ на экономические и иные потребности [:13] различных социальных групп и в соответствии с их интересами; оно ограничено идеологическими предпосылками, характерными для тех или иных способов производства. Такое знание используется для управления природными явлениями и для поддержки или в определенных обстоятельствах для преобразования существующих общественных отношений.

Возникновение капиталистического общества дало огромный толчок росту и разработке научных знаний о природе. В XVII и XVIII веках экономические интересы буржуазии обусловили ее внимание к некоторым техническим проблемам, которые стимулировали все более усиливающийся практический подход к вопросам натурфилософии со стороны интеллектуальных представителей этого класса. С течением времени новая натурфилософия начала создавать практически эффективные научные знания, использовавшиеся классом капиталистов в качестве непосредственного средства экономики. По мере того как научные знания совершенствовали производство, росли и ресурсы, направляемые на поддержку научных исследований. Следовательно, в течение XIX века и вплоть до нашего времени наука оказалась тесно связанной с капиталистической экономикой и тем постоянным технологическим обновлением, которого, несомненно, требует капитализм.

«Буржуазия менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые. Покорение сил природы, машинное производство, применение химии в промышленности и земледелии, пароходство, железные дороги, электрический телеграф, освоение для земледелия целых частей света, приспособление рек для судоходства, целые, словно вызванные из-под земли, массы населения, — какое из прежних столетий могло подозревать, что такие производительные силы дремлют в недрах общественного труда!»^* Таким образом, капитализму требуется «развитие естествознания до наивысшей точки»^**, и он способствует такому развитию. [:14]

Первоначально естествознание, как и сам капитализм, было одной из освободительных сил, раскрепощающих человека из-под власти суеверий и идеологических заблуждений религиозного мышления. Однако с течением времени наука с необходимостью превращается для буржуазии в один из источников эксплуатации. Наука заметно способствует, особенно в сфере промышленного производства, «дегуманизации человека». Объективное, научное знание все чаще используется для создания экономических и административных технологий, что резко ограничивает действия и инициативы, доступные для их «операторов», рабочих.

«То единство мысли и действия, осознания и выполнения, рук и разума, которому капитализм угрожал с самого своего возникновения, сегодня подвергается на базе использования науки и появляющихся на ее фундаменте различных инженерных дисциплин систематическому разрушению. Субъективный фактор трудового процесса теперь поставлен в один ряд с его бездушными объективными факторами. К использующимся на производстве материалам и инструментам лишь добавлена „рабочая сила“ в качестве еще одного „производительного фактора“… Именно таков идеал, ради которого управляющая элита использует и к которому она подгоняет любые производственные новшества, созданные наукой» [23, с. 171–172].

Таким образом, центральная тема марксистского анализа науки состоит в рассмотрении последней в качестве социального продукта и в подчеркивании того, что значение науки, использование и направление ее развития могут быть поняты только во взаимосвязях с более широким социальным контекстом. В этом есть нечто общее со взглядами Дюркгейма¹: наука рассматривается в эволюционной перспективе, импульсы к ее развитию создаются благодаря изменениям в социальных структурах, и в ходе этого развития она подрывает эффективность религиозных верований, которые помогали скреплять докапиталистические социальные формы. Однако [:15] Маркс идет дальше Дюркгейма по пути анализа производства науки в сложных, дифференцированных обществах. Маркс смог это сделать потому, что ему удалось избежать свойственной Дюркгейму зависимости от внутренне противоречивого понятия простого «соответствия» между мышлением и понятиями, с одной стороны, и общими особенностями социальной структуры — с другой. Кроме того, Маркс предлагает динамическое объяснение социальных процессов, на основе которого можно описывать и некоторые связи между наукой и обществом. Он подчеркивает, в частности, что общества состоят из относительно отличающихся друг от друга групп², члены которых имеют противоположные интересы и неодинаковые возможности в отношении контроля действий друг друга. Поэтому путь развития современной науки, быстрый темп ее роста, способы использования ее результатов промышленностью и государственным управлением уже в значительной степени предопределены технологическими целями специфической господствующей группы, а именно буржуазии. Она была единственной группой капиталистического общества, способной использовать прибыль для производства нового научного знания, имеющего прямое отношение к ее собственным целям.

Каковы форма и содержание научного знания? Маркс утверждает, что при капитализме «…природа становится всего лишь предметом для человека, всего лишь полезной вещью; ее перестают признавать самодовлеющей силой, а теоретическое познание ее собственных законов само выступает лишь как хитрость, имеющая целью подчинить природу человеческим потребностям, будь то в качестве предмета потребления или в качестве средства производства»^* (подчеркнуто мной). В этой цитате Маркс, кажется, близко подходит к той точке зрения, что сами законы, сформулированные естественными науками, являются лишь средством для достижения социально обусловленных целей. Такое прочтение Маркса получило наиболее полное развитие в русской маркси[:16]стской традиции. Например, Борис Гессен³ в широко известной ныне работе [81] пытается интерпретировать ньютоновские «Начала» в рамках марксистского подхода. Он приводит ряд данных, чтобы показать, что в ньютоновскую эпоху, когда зарождалась капиталистическая экономика, существовало тесное единство между главными техническими проблемами, стоявшими перед предпринимателями, и основными научными проблемами, формулировавшимися представителями натурфилософии того времени (см. также [117]). Он стремится также показать, что эти же технические проблемы лежали в центре и завоевавшего столь огромное признание труда Ньютона. Следовательно, «Начала» Ньютона могут отчасти считаться косвенной реакцией буржуазной интеллигенции на трудности, возникающие в развитии промышленного производства. Однако содержание «Начал» Ньютона не поддается столь же простому объяснению. Хотя экономический фактор и играет фундаментальную роль в материалистическом понимании истории, это все же не означает для Гессена, что этот фактор один определяет любую данную совокупность идей. Поэтому свой анализ работы Ньютона он пытается дополнить демонстрацией того, как последний осуществлял выбор между культурными ресурсами, доступными для членов его класса (например, в форме политических, юридических, философских и религиозных убеждений), как эти идеологические элементы влияли на его мышление и какие границы они этому мышлению ставили.

Хотя Гессен настоятельно подчеркивает, что наука есть не «пассивное созерцательное восприятие действительности, а… средство для действенно-активной перестройки ее», он стремится совместить эту точку зрения с верностью марксистско-ленинскому положению о том, что «подлинно научное познание [:17] закономерностей исторического процесса с железной необходимостью приводит» к определенным политическим выводам [81, с. 69]. В позиции Гессена нетрудно заметить определенную непоследовательность или даже иронию¹. Я, однако, не собираюсь подвергать его доклад более тщательному разбору или оценивать его достоинства и недостатки. Упоминание о нем сделано лишь для иллюстрации того, что взгляды Маркса могут быть интерпретированы в строгом смысле, при котором содержание полученного научного знания следует рассматривать в значительной мере как результат определенных социальных процессов.

В целом, однако, теоретическая социология не приняла такого прочтения Маркса. Например, Мертон, заметив, что марксистский анализ допускает неодинаковую зависимость различных сфер духовного производства от экономического базиса, приходит к выводу, что Маркс и Энгельс признавали за наукой большую по сравнению с другими областями интеллектуальной деятельности самостоятельность. В качестве важнейшего аргумента в пользу такой интерпретации он приводит следующее место у Маркса: «С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественнонаучной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче — от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение»^*. [:18]

Однако эту цитату Мертон не рассматривает отдельно, а интерпретирует ее в свете того, что сам он считает наиболее определяющей тенденцией Марксовой трактовки науки. «…Одна из линий в развитии марксизма, соединяющая раннюю „Немецкую идеологию“ с последними трудами Энгельса, состоит во все более точном определении (и ограничении) той меры, в какой производственные отношения на самом деле обусловливают познание и формы мышления» [118, с. 14]. В итоге Мертон приходит к следующей интерпретации: хотя фокус внимания естественных наук и может определяться социальными факторами, это уже не имеет места по отношению к их понятийному аппарату и содержательным выводам. Согласно этой интерпретации, статус науки в понимании Маркса и Энгельса существенно отличается от статуса идеологии.

На это можно было бы возразить, что вряд ли Мертон способен дать адекватную интерпретацию идей Маркса, ибо его собственная теоретическая позиция — функциональный анализ — в значительной степени отличается от марксистской. Справедливо это или нет, но данная интерпретация, выражающая одновременно и взгляды самого Мертона, важна уже хотя бы в силу того проникающего влияния, которое работа Мертона оказала на социологический анализ науки. Стоит к тому же отметить, что к близким выводам пришли и многие авторы, сильно тяготеющие к марксистскому анализу науки. В качестве примера рассмотрим кратко недавнюю работу Роузов¹. По сравнению с Мертоном они уделяют гораздо больше внимания той идее Маркса, согласно которой наука создает собственную идеологию. Роузы подчеркивают, что в современных индустриальных обществах господство «сциентизма» или «позитивизма» настолько велико, что любое утверждение, [:19] претендующее на выражение некоторого нового знания², которое не укладывается в рамки сциентистских ограничений, повсеместно автоматически рассматривается как бессодержательное. Они пишут, что «наука становится идеологией, а ученые — идеологами. Как это происходит? Поскольку материальный мир ограничивает возможности интерпретации ученым результатов его собственной работы, ответ, как осознали Маркс и Энгельс, нужно искать за пределами его непосредственных исследований, там, где ученый, будучи свободен от таких ограничений, высказывает (как правило, во имя науки) чисто идеологические суждения. Во имя науки, взывая к нейтральности, технике и компетентности, ученые поддерживают правящие круги…» [148, с. 8–9].

Здесь авторы различают утверждения о техническом знании, которые ученый делает внутри своей исследовательской области, и утверждения, которые он делает в других социальных контекстах. Они допускают, что утверждения первого рода обусловливаются, как правило, природой самого физического мира. Конечно, следует признать, что социальное давление на ученых подчас вынуждает их делать неоправданные научные утверждения. Однако до тех пор, пока в своих критериях технической адекватности научных результатов сообщество ученых свободно от внешнего вмешательства, такие социально инициированные научные утверждения будут признаны другими специалистами неверными и отвергнуты ими. Следовательно, в рамках данной области исследований те научные утверждения, которые впоследствии признаются ценными, могут считаться неидеологическими. Подобные научные утверждения достаточно точно описывают определенные черты физического мира, и, следовательно, их содержание не зависит от социальных отношений участников иссле[:20]дований и затронутых интересов. Однако в иных социальных контекстах ситуация совершенно другая. Люди, не являющиеся профессиональными учеными, даже специалисты в других областях, редко обладают техническими знаниями, достаточными для оценки адекватности утверждений какого-то ученого. Из этого следует, что он сможет использовать специальные знания для того, чтобы предлагать явные технические обоснования политики, которая выражает как его собственные интересы, так и интересы тех групп, от имени которых он выступает.

Таким образом, утверждения ученых, сделанные в условиях более широких социальных контекстов, будут часто идеологическими, однако это будет затемнено их техническим содержанием и умением их авторов обращаться с «объективными фактами природы» так, чтобы последние с неизбежностью обусловливали определенные экономические, политические и социальные выводы. Именно к такому анализу приводит Роузов их марксистский подход¹. Очевидно, что в своих акцентах он расходится с позицией Мертона и Дюркгейма и привлекает наше внимание к ряду вопросов, которые ими в значительной степени игнорируются. (К некоторым из них я еще вернусь в заключительной главе.) Все же очевидно, что прочтение Маркса Роузами совпадает с мертоновским в одном важнейшем пункте. Роузы едины с Мертоном в том, что, согласно марксистскому анализу, все утверждения о знании, которые ученые делают внутри их собственных областей исследований, являются неидеологическими.

Таким образом, все авторы, позиции которых были рассмотрены выше, за исключением разве что Гессена, несмотря на важные различия в их способах анализа, согласны между собой по меньшей мере в следующих пунктах: во-первых, в крупных [:21] индустриальных (капиталистических) обществах наука процветает, причем ученые здесь образуют специфические сообщества, регулирующие производство достоверного знания; во-вторых, хотя темпы роста научного знания, его применение и фокус внимания исследователей в значительной степени социально детерминированы, его содержание независимо от социальных влияний; в-третьих, научно-исследовательские сообщества обладают, вероятно, какими-то особыми социальными характеристиками, которые уменьшают воздействие на техническую деятельность их членов таких искажающих ее результаты факторов, как пристрастность, предубежденность и иррациональность, и потому играют решающую роль в деятельности ученых, позволяя им создавать объективное знание. Если мы хотим признать, что должно быть сделано различие между ситуациями, характерными для капиталистического и социалистического обществ, то было бы возможно даже взгляды Гессена истолковать подобным же образом. Гессен, как отмечалось, сохраняет убеждение, что необходимые законы природы могут быть познаны на базе марксистско-ленинского подхода, поэтому его главный тезис можно интерпретировать как утверждение о том, что в силу искажений, привнесенных социальными условиями капитализма, ньютонианская наука на деле была отчасти псевдонаукой и на ее место должны прийти действительно точные и научные формулировки, которые должны появиться в условиях социалистического общества (см. [81, с. 70]).

В следующем разделе я рассмотрю работы еще двух ученых, которые также очень много сделали для социологии знания. На основе анализа их идей я смогу сформулировать некоторые из философских предпосылок, которые лежат в основе тенденции рассматривать науку в качестве особой социологической проблемы.