2.2 Образ Петра 1 в творчестве поэтов и писателей второй половины 18 века

Отмеченные черты поэтического осмысления личности Петра I как царя-труженика после Ломоносова стали в одах XVIII в. общим местом. Их можно встретить и у того же А. П. Сумарокова, у А. А. Ржевского, у М. М. Хераскова. Своеобразно этот мотив разрабатывал Г. Р. Державин.

У Державина поэтической темой становится быт, а в одический словарь начинают входить фразеологизмы, просторечия и народные поговорки. И вот почему сама тема Петра I не составляет ведущего мотива его творчества, как у Ломоносова, а возникает попутно, в аспекте очеловечивания облика монархов. Именно демократичность фигуры Петра привлекает Державина, находя отражение в его поэзии. В 1776 г. Державин написал две «застольные песни» — «Петру Великому» и «Монумент Петра Великого», выдержанные в стансовой манере и являвшиеся откликом на проект создания памятника Петру I в 1882 году. Содержание обеих «застольных песен» несет в себе продолжение ломоносовской традиции, связанной с воплощением в облике Петра «работника на троне», не жалеющего себя для подданных и отечества, и этим обеспечившего свое бессмертие.

« Хотя смерть косу поднимает Равно и на владык земных; Но вечно память пребывает В сердцах людских царей благих.   ‎Твоя пребудет добродетель, ‎О, Петр! любезна всем векам; ‎Храни, храни всегда , Содетель, ‎Его в преемниках ты нам !

В оде «Вельможа» (1794) мы видим, что величие монарха-реформатора определяется его человеческими качествами простого труженика, покидающего престол для блага отечества:

Оставя скипетр, трон, чертог,

Быв странником, в пыли и в поте,

Великий Петр, как некий бог,

Блистал величеством в работе.

 

 

Кстати, восторженное отношение к Петру I в связи с памятником, воздвигнутым Екатериной II, выразил в «Письмах русского путешественника» Н. М. Карамзин спустя почти десять лет после открытия. Он вспомнил о монументе в письме 89 (Лион, 9 марта 1790), описывавшем его пребывание в Лионе. Там на площади он видит бронзовую статую Людовика XIV, «такой же величины как монумент нашего Российского Петра, хотя сии два героя были весьма не равны в великости духа и дел своих». Сравнивая далее заслуги двух монархов, Карамзин отдает Петру I явное предпочтение: «Подданные прославили Людовика: Петр прославил своих подданных — первый отчасти способствовал успехам просвещения: вторый, как лучезарный бог света, явился на горизонте человечества и осветил глубокую тьму вокруг себя — в правление первого тысячи трудолюбивых французов принуждены были оставить отечество: вторый привлек в свое государство искусных и полезных чужеземцев — первого уважаю как сильного Царя: второго почитаю как великого мужа, как Героя, как благодетеля человечества, как моего собственного благодетеля». Характерно последующее замечание Карамзина, касающееся символического истолкования им найденного скульптором решения водрузить статую Петра I на почти необработанную скалу из дикого камня. Карамзин находит эту мысль прекрасной, «ибо сей камень служит разительным образом того состояния России, в котором была она до времен своего преобразователя».

Еще одна традиция художественно-публицистического осмысления фигуры Петра I в данную эпоху формируется во второй половине столетия, когда обозначились некоторые негативные стороны реформ Петра. Теперь в общественном мнении наблюдается склонность к критической переоценке отдельных сторон деятельности великого преобразователя и тех методов, которыми его реформы проводились. Подобное переосмысление сложившегося мифа происходило не без влияния новейших тенденций в европейской просветительской историографии 2-й половины XVIII в., когда упования на всесилие законодательного гения таких властителей, как Петр I, пошли на убыль. Непререкаемость авторитета Петра в глазах деятелей русской культуры продолжала оставаться незыблемой. Но в контексте споров о судьбах русского дворянства, о бездумной подражательности, охватившей верхние слои правящего сословия, об утрате самобытности отечественной культуры и нравов, отношение к отдельным аспектам политики Петра I теперь изменилось. Эти изменения отразились и во взглядах М. Н. Муравьева, и в высказываниях княгини Е. Р. Дашковой, и в сочинениях кн. М. М. Щербатова, А. Н. Радищева, Н. М. Карамзина.

Завершая обзор откликов на сооружение и открытие памятника Петру I, важно остановиться на рассмотрении позиции в данном вопросе А. Н. Радищева. Восприятие личности Петра I и того значения, какое этот монарх имел в истории России, у Радищева не было однозначным. Петр привлекал его внимание и как законодатель, и как политический деятель, укрепивший военную мощь России и придавший новые импульсы экономическому и культурному развитию государства. Для Радищева меры Петра I по сближению России с Европой, по созданию на берегах Невы Петербурга как новой столицы страны были, несомненно, позитивны. Но в оценке значения Петра как монарха-просветителя нации, обожествленного уже при жизни, чья память используется царствующими правителями для собственного возвеличения, Радищев занимает особую позицию. Он выразил ее в публицистическом послании «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске по долгу звания своего», написанном тоже как отклик на открытие сооруженного по инициативе Екатерины II памятника великому преобразователю России. Прошло 57 лет со дня смерти великого монарха, и тот факт, что Петра уже не было в живых, придавал в глазах Радищева особый смысл данному торжеству. По мнению автора «Письма...», только теперь наступает время истинной оценки величия Петра I, ибо его политические планы по преобразованию России стали реальностью, а воплощенный в бронзе великий реформатор как символ монархической идеи не может подменить живого человека, бывшего при жизни далеко не идеальным отцом своих подданных. Восприятие современниками Радищева образа Петра I, «обновителя» отечества, является в глазах автора всего лишь призрачным обманом, далеким от истины результатом внушаемого высшей властью гипноза: «...тысящи зрителей на сделанных для того возвышениях и толпа народа, рассеянного по всем близлежащим местам и кровлям, ожидали с нетерпением зрети образ того, которого предки их в живых ненавидели, а по смерти оплакивали. Истинно бо есть и непреложно: достоинство, заслуги и добродетель привлекают ненависть нередко и самих тех, кои причины не имеют их ненавидеть...». Подлинная цена великих свершений монархов, по мнению Радищева, не всегда открыта современникам этих свершений. Такова диалектика восприятия подвигов героических личностей, мало думающих о людях. В конце «Письма...» Радищев останавливается на вопросе правомочности включения Петра I в число великих людей мировой истории. «Петр по общему признанию наречен великим, а Сенатом — Отцом отечества. Но за что он может великим назваться?» — задает вопрос Радищев. Он сравнивает Петра I с выдающимися деятелями прошлого и современности, включаясь в полемику, которая велась в эпоху Просвещения по поводу роли личности в истории. Радищев не видит оснований признавать величие таких монархов, как Александр Македонский или Карл Великий, прославившихся завоеваниями, как сыноубийца, византийский император Константин, или Генрих IV, как «тщеславный и кичливый» Людовик XIV и даже прусский король Фридрих II, названный «великим» еще при жизни. «Все сии владетели... великие имели пороки». Для Радищева право властителей называться «великими» определяется их «услугами к отечеству», в которых они должны превосходить добродетели частного человека. Мера величия монархов вытекает из последствий, какие их деяния имеют для судеб народов. Последние фразы «Письма...» выдержаны в духе просветительского свободолюбия. Отмечая деспотизм Петра, «который истребил последние признаки дикой вольности своего отечества», Радищев главным упреком монарху выдвигает приверженность к самодержавию, исключающему личную свободу граждан страны: «И я скажу, что мог бы Петр славнея быть, возносяся сам и вознося отечество свое, утверждая вольность частную...». Воспринимая личность Петра в мифологизированном облике, созданном художественной и историографической традицией эпохи, Радищев одновременно демифологизировал сложившуюся легенду. Он не питал иллюзий относительно концепции просвещенного абсолютизма, лежавшей в основе мифологизации фигуры Петра I, и потому был свободен от традиции.