3. Вариант наименьшего зла при отказе собственнику в удовлетворении его виндикационного иска

С другой стороны, при установлении различной трактовки вещей, вышедших из владения собственника по его воле, и вещей, вышедших из его владения помимо его воли, следует избрать вариант наименьшего зла при отрицательном для собственника решении по виндикационному иску.

В тех случаях, когда собственник вверил вещь кому-либо по своей воле, он, по общему правилу, знает, кому он оказал свое доверие и где находится это его доверенное лицо, то есть он знает своего контрагента (нанимателя, ссудополучателя, поклажепринимателя и т.п.) и его местонахождение. Именно поэтому он имеет больше шансов, если ему будет отказано в возвращении вещи, добиться по крайней мере возмещения вреда от лица, нарушившего его доверие.

Наоборот, когда собственник лишился владения вещью помимо своей воли, путем утери, хищения и т.п., и затем получил отказ в удовлетворении его виндикационного иска к третьему приобретателю, нынешнему владельцу вещи, он по большей части не знает, кто был похитителем его вещи или лицом, присвоившим ее как находку.

Именно поэтому в этих случаях он, как правило, также лишен и возможности добиться возмещения убытков с недобросовестного нарушителя его права собственности.

Отказ в удовлетворении виндикационного иска, направленного на истребование вверенной вещи от третьего добросовестного приобретателя, по большей части оставляет бывшему собственнику возможность ликвидации ущерба за счет виновного контрагента.

Наоборот, отказ в удовлетворении виндикационного иска, направленного на истребование вещей, похищенных, утерянных и вообще вышедших из владения собственника помимо его воли, от добросовестного приобретателя, по большей части лишает собственника возможности ликвидации ущерба за счет непосредственных виновников преступного изъятия вещи или их соучастников.

Таким образом, учет субъективной стороны поведения собственника, лишившегося владения вещью по своей воле или помимо своей воли и создавшего этим повод для заблуждения третьего приобретателя, а также изучение варианта решения, представляющего наименьшее зло для собственника при отказе в удовлетворении виндикационного иска, - позволяют прийти к выводу, что собственнику, лишившемуся вещи помимо своей воли, должно быть предоставлено право на истребование своей вещи также от добросовестного приобретателя.

Наоборот, бывшему собственнику, который лишился владения вещью по своей воле, не должно быть предоставлено право на истребование вещи от добросовестного приобретателя. В этих случаях последний приобрел право собственности.

4. Абсолютная (неограниченная) виндикация государственной и кооперативно-колхозной собственности

Допуская и обосновывая добросовестное приобретение от неуправомоченного отчуждателя права собственности на вещи, вышедшие из владения собственника по его воле, советское гражданское право исключает такое приобретение в отношении государственного имущества. На основании ст. 60 ГК "...Государственные учреждения и предприятия могут истребовать от всякого приобретателя принадлежащее им имущество, незаконно отчужденное каким бы то ни было способом...". Следовательно, на основании ст. 183 ГК (в конце) государственное имущество не может быть в этих случаях приобретено в собственность добросовестным приобретателем от неуправомоченного отчуждателя.

Это правило сформулировано в действующем праве только применительно к государственной собственности. Однако есть основания для распространения этой привилегии также на кооперативно-колхозную собственность.

На каждом этапе в истории развития общества придается особое значение праву собственности, так как та или иная форма собственности дает соответствующую характеристику определенной правовой системы, а в сущности говоря, и соответствующую характеристику целой эпохи в истории человечества. Отсюда понятно то внимание, которое уделяется институту права собственности во всех системах права, и интенсивная защита этого права.

Уже постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. (СЗ СССР, 1932 г., N 62, ст. 360) признало, что "общественная собственность (государственная, колхозная, кооперативная) является основой советского строя, она священна и неприкосновенна, и люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа, ввиду чего решительная борьба с расхитителями общественного имущества является первейшей обязанностью органов советской власти...".

"Экономическую основу СССР составляют социалистическая система хозяйства и социалистическая собственность на орудия и средства производства, утвердившиеся в результате ликвидации капиталистической системы хозяйства, отмены частной собственности на орудия и средства производства и уничтожения эксплуатации человека человеком" (Конституция СССР, ст. 4).

При этом "социалистическая собственность в СССР имеет либо форму государственной собственности (всенародное достояние), либо форму кооперативно-колхозной собственности (собственность отдельных колхозов, собственность кооперативных объединений)" (Конституция СССР, ст. 5).

Таким образом, и закон 7 августа 1932 г. и Сталинская Конституция объединяют нашу государственную и кооперативно-колхозную собственность в едином понятии социалистической собственности.

Оба указанных закона, а также уголовные кодексы союзных республик приравнивают в отношении уголовно-правовой защиты кооперативно-колхозную собственность к собственности государственной.

В законе 7 августа 1932 г. прямо сказано: "Приравнять по своему значению имущество колхозов и кооперативов (урожай на полях, общественные запасы, скот, кооперативные склады и магазины и т.п.) к имуществу государственному и всемерно усилить охрану этого имущества от расхищения" (закон 7 августа 1932 г. II, 1).

Сталинская Конституция (ст. 131), обязывая каждого гражданина СССР "беречь и укреплять общественную, социалистическую собственность, как священную и неприкосновенную основу советского строя, как источник богатства и могущества родины, как источник зажиточной и культурной жизни всех трудящихся", и объявляя, что "лица, покушающиеся на общественную социалистическую собственность, являются врагами народа", не делает никакой разницы между двумя формами социалистической собственности - государственной и кооперативно-колхозной.

Равным образом не проводится такой разницы в Уголовном Кодексе РСФСР (ст. 162 "г", "д", 116, 131 и др.).

Все эти нормы нашего законодательства позволяют сделать вывод о необходимости приравнивания кооперативно-колхозной собственности к государственной также и в отношении гражданско-правовой защиты при помощи виндикационного иска.

К этому выводу приводит систематическое толкование действующего законодательства, позволяющее (после закона 7 августа 1932 г.) выдвинуть это положение в порядке постановки вопроса de lege lata и, совершенно бесспорно, - de lege ferenda. Отсюда следует признать в той же плоскости недопустимость добросовестного приобретения кооперативно-колхозного имущества от неуправомоченного отчуждателя в порядке ст. 183 ГК (в конце).

В итоге этих рассуждений необходимо прийти к выводу, что наша социалистическая собственность должна быть обеспечена наиболее эффективной защитой. Поэтому во всех случаях, когда истцом является государственный орган, кооперативное объединение или колхоз, незаконно лишившиеся принадлежащего им имущества, интересы любого приобретателя должны отступить перед интересами истца. Отсюда принцип неограниченной виндикации социалистической собственности в Союзе Советских Социалистических Республик.

Печатается по: Б.Б. Черепахин. Юридическая природа и обоснование приобретения права собственности от неуправляемого отчуждателя // Ученые записки Свердловского юридического института. Т. 2. Свердловск: ОГИЗ, 1947. С. 63-98.

Спорные вопросы понятия и действия исковой давности

Среди спорных вопросов теории и практики советского гражданского права видное место занимают вопросы о понятии и действии исковой давности.

Институт исковой давности устанавливает определенный срок, в течение которого допускается принудительное осуществление гражданских субъективных прав, в том числе путем использования права на иск (в материальном смысле). Истечение исковой давности погашает право принудительной защиты любыми дозволенными законом способами, хотя бы и без обращения к органам государства, например, путем зачета встречного однородного требования (ст. 129 ГК)[393]. Таким образом, исковая давность ограничивает во времени осуществление права против воли обязанного лица, в том числе с действенной помощью государства.

Право на иск, которое может быть осуществлено в пределах срока исковой давности, не является каким-то внешним придатком субъективного гражданского права. Следует принять точку зрения тех авторов, которые признают право на иск особым состоянием субъективного гражданского права, в котором оно способно к принудительному в отношении обязанного лица осуществлению. Право на иск является самим субъективным гражданским правом на определенной стадии его развития[394].

Переход субъективного права в эту стадию отнюдь не является неизбежным, так как он предполагает нарушение этого права, невыполнение положительной или отрицательной правовой обязанности. В подавляющем большинстве случаев правовые обязанности выполняются добровольно или, во всяком случае, без обращения к государственному принуждению[395]. Вместе с тем нельзя согласиться, что способность субъективного права приходить в состояние способности к принудительному осуществлению присуща всякому субъективному праву, а потому невозможно существование прав, лишенных этой способности[396].

Ниже будут приведены примеры субъективных гражданских прав, наделенных правопритязанием, но не снабженных правом на иск, т.е. не переходящих и в случае их нарушения в состояние способности к принудительному осуществлению. Будут также показаны субъективные права, не наделенные ни правопритязанием, ни правом на иск. Под правопритязанием в данном случае имеется в виду право требовать исполнения, хотя и не снабженное исковой защитой и не способное перейти в право на иск в широком смысле. Примеры эти имеются, как будет показано, также и за пределами института исковой давности.

Среди спорных вопросов исковой давности большое значение имеет, как отмечено выше, вопрос о действии исковой давности, т.е. о правовых последствиях истечения ее срока. При этом спор идет не о праве на предъявление иска, которое, по общему мнению, не ограничивается давностью, несмотря на некоторую неточность формулировки ст. 44 ГК РСФСР и соответствующих статей ГК других союзных республик, кроме Азербайджанской, Грузинской, Таджикской, Туркменской и Украинской[397] республик. В последних в тексте ст. 44 говорится, что исковой давностью погашается право на иск, а не право на предъявление иска. Погашается, таким образом, не право на иск в формальном (процессуальном) смысле, а право на иск в указанном выше материальном смысле, т.е. право на удовлетворение предъявленного иска судом, на благоприятное для истца судебное решение.

Спор идет о том, погашается ли истечением исковой давности только возможность принудительного осуществления гражданского субъективного права, в том числе исковая судебная защита с погашением права на иск в материальном смысле, или же с истечением срока исковой давности прекращает свое существование само гражданское материальное субъективное право. То или иное решение этого вопроса имеет важное теоретическое и особенно практическое значение.

Вопреки широко распространенному мнению, высказанному в русской дореволюционной[398] и советской[399] литературе, истечение исковой давности не прекращает существования гражданского субъективного права, но лишает его способности к принудительному осуществлению против воли обязанного лица.

Основной аргумент сторонников погашения исковой давностью гражданского субъективного права сводится к утверждению, что лишение управомоченного возможности принудительного осуществления своего права означает, что истечение исковой давности погашает на стороне управомоченного не только право на иск, но и само субъективное гражданское право в целом, поскольку правоотношение есть ничто без аппарата, способного принудить к соблюдению соответствующих праву обязанностей[400].

Действительно, для права как одного из элементов надстройки характерно в развитом классовом обществе наличие санкции в виде организованного государством принуждения[401]. В.И. Ленин писал, что право предполагает существование государства, ибо "право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права"[402].

Таким образом, В.И. Ленин имел в виду обусловленность существования права как совокупности правовых норм (права в объективном смысле), правовой надстройки в целом существованием соответствующей политической надстройки государства. Это положение было выдвинуто В. И. Лениным по отношению к праву буржуазному. Оно в той же мере относимо и к праву социалистическому. В такой общей постановке оно не должно вызывать никаких возражений.

Вместе с тем это не означает, что правоотношение, в том числе обязательственное правоотношение, с неизбежностью перестает существовать при временном, а при известных обстоятельствах и стойком отпадении возможности принуждения к исполнению правовой обязанности. Равным образом не исключено и существование некоторых правоотношений, не переходящих в право на иск. Было бы неверным также утверждение, что защита гражданского субъективного права государством всегда сводится именно к предоставлению права на иск, а во всех случаях предоставления права на иск последнее всегда обеспечивает возможность государственного принуждения.

В подтверждение возможности сохранения субъективного права при временном, а иногда и стойком отсутствии возможности государственного принуждения можно привести следующие факты. В период временной оккупации некоторых территорий Советского государства немецко-фашистскими захватчиками на этих территориях была приостановлена деятельность советских государственных органов, в том числе советских судов. Между тем Пленум Верховного Суда СССР правильно признал, что правоотношения советских граждан, основанные на сделках, заключенных ими во время нахождения на временно оккупированной территории, подлежат рассмотрению по советским законам и при соблюдении этих законов должны иметь полную силу, поскольку эти сделки не противоречат интересам Советского государства[403]. Не прекращается по общему правилу и правоотношение, по которому пропущен срок исковой давности, хотя в определенных случаях оно претерпевает изменение, о чем будет сказано ниже.

Надлежит признать, что субъективное право не перестает существовать только из-за того, что оно потеряло свою принудительность. Необходимым условием такого бытия субъективного права при отпадении возможности принудительного осуществления является продолжающееся признание его существования государством, которое само по себе имеет первостепенное практическое значение (например, ст. 47 и 401 ГК).

В подтверждение того, что защита субъективного гражданского права государством не исчерпывается предоставлением права на иск, следует прежде всего указать на защиту гражданских субъективных прав мерами уголовного или административного права. Например, можно сослаться на выселение в административном порядке лиц, самоуправно занявших жилую площадь[404]. Наряду с этим, должно быть отмечено, что отпадение с истечением исковой давности права на иск (активной, наступательной защиты) сочетается с сохранением у субъекта задавненного гражданского субъективного права права на возражение против обратного истребования исполненного после истечения исковой давности (пассивной, оборонительной защиты). Таким образом, отпадение права на иск равносильно отпадению всякой защиты права государством при сохранении государственного признания существования этого права.

Для обоснования того, что предоставление права на иск далеко не всегда обеспечивает государственное принуждение, необходимо обратить внимание на существование, кроме исков о присуждении, также исков о признании (установительных). Не всякая исковая защита направлена на принуждение к исполнению гражданско-правовой обязанности. Защита путем иска о признании не направлена на принуждение к исполнению, не обеспечивает государственного принуждения для восстановления нарушенного права. Между тем это бесспорно защита со стороны государства. Она сводится к властному признанию, подтверждению правомочным органом государева (судом) наличия или отсутствия определенных юридических фактов или правоотношений, находящихся в споре[405]. Для признания юридических фактов, не находящихся в споре, существует особое производство по установлению фактов[406]. В этих случаях обеспечивается превентивная защита основанных на признанных юридических фактах субъективных гражданских прав, также не направленная на принуждение.

Приведенные соображения позволяют сделать вывод, что широко распространенное представление о значении организованного государственного принуждения для бытия гражданских субъективных прав является несколько упрощенным и чрезмерно обобщенным. Оно ошибочно отказывает в признании существования некоторых исключений из общего правила о принудительности прав. Властная поддержка последних со стороны государства не исчерпывается случаями прямого и косвенного принуждения к исполнению гражданско-правовой обязанности. Деятельность государства по созданию и санкционированию правовых норм и их применению является весьма сложной, многообразной и гибкой. Она проявляется с учетом государственной целесообразности в соответствии с целевым назначением и служебной ролью отдельных правовых институтов. Эти соображения необходимо учитывать также и при рассмотрении проблемы так называемых безысковых прав, в том числе так называемых задавненных правомочий собственника и кредитора по обязательству.

Как уже отмечено, на основании ст. 47 ГК исполнение обязательства должником по истечении давности не дает ему права требовать обратно уплаченное, хотя бы в момент уплаты он не знал об истечении исковой давности. Ст. 401 ГК распространяет это положение на исполнение любого обязательства, хотя бы лишенного исковой силы, но не являющегося недействительным в силу закона. В литературе было высказано мнение, что "хотя ст. 401 ГК изложена в общей форме, но, кроме случая исполнения обязательства по истечении срока исковой давности, никому еще не удалось привести другого примера ее применения"[407]. С этим утверждением нельзя согласиться.

Еще в 1923 г. III отдел НКЮ РСФСР разъяснил НКЮ Якутской АССР, что "требования уплаты денег или иных ценностей, проигранных в карты или в иные игры, или на пари.., лишены исковой силы, как не могущие способствовать развитию производительных сил страны (ст. 4 ГК). Однако лицо, уплатившее проигранную сумму, не вправе требовать возврата уплаченного (ГК РСФСР, ст. 401)..."[408].

Значительно существеннее примеры, взятые из действующего законодательства. Так, например, все споры между государственными, кооперативными (кроме колхозов) и другими общественными организациями на сумму до тысячи рублей изъяты из ведения народных судов и вообще из судебной подведомственности Указом Президиума Верховного Совета СССР "Об изъятии из ведения народных судов дел по спорам между государственными, кооперативными (кроме колхозов) и другими общественными организациями на сумму до тысячи рублей" от 14 марта 1955 г.[409] Эти споры разрешаются вышестоящими по отношению к должникам органами. Таким образом, эти правоотношения лишены исковой защиты, хотя их юридическая сила, и в частности действительность соответствующих обязательственных требований, не могут быть поставлены под сомнение, несмотря на такое явное ослабление их защиты.

Такое ослабление защиты нельзя признать целесообразным. Споры на сумму до тысячи рублей не могут быть огульно признаны малозначительными. Эти споры имеют во многих случаях прецедентное значение и уже поэтому не должны недооцениваться. Следует также учитывать, что очень многие из этих споров касаются требований об уплате штрафных санкций по хозяйственным договорам. Требования эти имеют своей целью обеспечение договорной дисциплины по договорам поставки, подряда на капитальное строительство и др. Значение взыскиваемых при этом санкций определяется значением обеспечиваемых ими хозяйственных договоров, а не суммой иска. Данные соображения заставляют высказать пожелание об отмене упрощенного порядка разрешения этих споров, не обеспечивающего должную объективность, и о восстановлении по ним исковой судебной (или арбитражной) защиты.

Сходные правила установлены для взаимных претензий грузоотправителей, грузополучателей и органов транспорта Уставом железных дорог СССР 1954 г. и Уставом внутреннего водного транспорта СССР 1955 г.

Большой интерес представляет изъятие из судебной подведомственности всех претензий о переборах провозных платежей, а также о премиях, предусмотренных тарифами. Эти претензии, согласно ст. 228 Устава железных дорог СССР 1954 г. и ст. 231 Устава внутреннего водного транспорта СССР 1955 г., не подлежат судебному рассмотрению и разрешаются управлением железной дороги (пароходства). При этом решение начальника железной дороги (пароходства) по претензиям о переборах и премиях на сумму до тысячи рублей является окончательным. Это означает, что требование обращается к должнику и им самим разрешается в окончательном порядке. Только по претензиям о переборах и премиях на сумму более тысячи рублей решение начальника дороги (пароходства) может быть обжаловано Министерству путей сообщения (министерству, ведомству, которому подчинено пароходство), решение которого является окончательным. Таким образом, и в этих случаях кредитору по обязательственному требованию предоставляется такая же ослабленная защита, какая предусмотрена по спорам между социалистическими организациями (кроме колхозов) на сумму до тысячи рублей. Вместе с тем в этих случаях кредитору предоставляется право предъявления претензии (правопритязание), хотя и не переходящее в право на иск.

Еще дальше идет ст. 218 Устава железных дорог СССР, на основании которой "не допускается предъявление претензий о недоборе, переборе, просрочке в доставке груза и других видов претензий грузоотправителей, грузополучателей и железных дорог на сумму менее 25 рублей по каждой накладной. Не допускается предъявление претензий о возмещении суммы недобора по тем грузовым перевозочным документам, по которым общая сумма причитающихся согласно тарифам платежей и сборов не превышает 100 рублей, а также предъявление претензий о переборе и просрочке в доставке груза в тех случаях, когда общая сумма взысканных по документам платежей не превышает 100 рублей". Такое же правило предусмотрено ст. 220 Устава внутреннего водного транспорта 1955 г. для отношений с пароходствами.

Следует одобрить недопущение предъявления претензий и исков по мелким требованиям клиентуры и органов транспорта друг к другу, так как этим бесспорно достигается разгрузка претензионных и судебных органов от мелких дел. К тому же это положение установлено на равных началах для обеих сторон. Существенные сомнения вызывает, однако, передача руководству органов транспорта окончательного решения по требованиям о переборах провозных платежей и премиях, предусмотренных тарифами. Следует восстановить общий претензионный и судебный порядок разрешения по этим спорам.

Поименованные мелкие требования не обеспечены не только правом на иск, но также и правом на предъявление претензии (вообще правопритязанием). Вместе с тем не должно вызывать сомнений, что и в этих случаях не снимается обязанность железной дороги (пароходства) произвести соответствующие выплаты и право грузополучателя (грузоотправителя) на получение этих сумм, а также в соответствующих случаях обязанности клиентуры и права железной дороги (пароходства).

Таким образом, необходимо признать, что сведение безысковых обязательств, предусмотренных ст. 401 ГК, только к задавненным требованиям является ошибочным.

Правило, установленное ст. 47 ГК, по буквальному тексту относится к обязательственным требованиям, но оно должно быть распространено также и на абсолютно-правовые, в том числе вещные правомочия, в частности, на истребование собственником своей вещи от незаконного владельца (ст. 59 и 60 ГК).

Вопреки мнению И.Б. Новицкого[410], для этого вовсе не нужно подводить право собственности под термин "обязательство". Речь идет лишь о сопоставлении правомочия собственника требовать возврата вещи от незаконного владельца с обязательственным требованием. Это правомочие собственника по субъекту обязанности не отличается от обязательственного требования. В этом смысле и обязанность незаконного владельца возвратить вещь собственнику не отличается от обязательственного долга. Как мною уже дважды отмечено[411], с момента нарушения права собственности (вообще всякого абсолютного субъективного права) между потерпевшим собственником и нарушителем его права создается столь же конкретная правовая связь, характеризующаяся определенностью обоих субъектов правоотношения, как и в обязательстве. Это положение отнюдь не исключает тех потенциальных правопритязаний, которые и при наличии данного конкретного нарушения, и в дальнейшем остаются у собственника против всякого и каждого. Таким образом, абсолютное субъективное право не обращается в целом в относительное, хотя и выделяет из себя относительные правомочия. Именно этими соображениями обосновывается широкое понимание терминов "обязательство", "должник", имеющихся в ст. 47 ГК[412].

В связи с этим надлежит признать, что исполнение всякой гражданско-правовой обязанности после истечения срока исковой давности есть именно исполнение правовой обязанности, а не дарственный акт, совершаемый во исполнение моральной обязанности или правил социалистического общежития, и не новое основание нового правоотношения, как это полагают М.М. Агарков и некоторые другие авторы[413].

Для того, чтобы не возникали сомнения в правильности такого понимания нормы ст. 47 ГК, надлежит придать соответствующей статье в новом Гражданском Кодексе следующую редакцию: "В случае исполнения гражданско-правовой обязанности обязанным лицом по истечении срока давности, это лицо не вправе требовать обратно исполненного, хотя бы в момент исполнения ему не было известно об истечении давности". При такой редакции этой статьи будет правильно решен вопрос также и об исполнении обязанности в абсолютном правоотношении, будут сняты неосновательные утверждения о бесхозяйственности вещей, на истребование которых собственник пропустил срок исковой давности. Возврат вещи собственнику незаконным владельцем и до и после истечения давности должен рассматриваться как исполнение правовой обязанности.

Признание того положения, что истечение исковой давности погашает лишь право на иск в материальном смысле и не прекращает существования гражданского субъективного права, уже содержит в себе ответ на вопрос о правовом положении задавненного имущества и задавненных обязательственных требований. Задавненное имущество продолжает принадлежать на праве собственности истцу и находиться в незаконном владении ответчика или третьего лица[414].

Это положение дает прямой ответ на вопрос о правовом основании поступления платежа или иного исполнения обязательства от должника кредитору. Ю.К. Толстой, М.П. Ринг и другие авторы, признавая вслед за М.М. Агарковым, что истечение исковой давности прекращает существование также и самого гражданского субъективного права, а не только права на иск, вынуждены прибегнуть для истолкования ст. 47 и 401 ГК к весьма сложным и искусственным рассуждениям. Они считают, что переход имущества от "бывшего" должника к "бывшему" кредитору признается обоснованным в силу прямого указания закона (ст. 47 ГК). Ю.К. Толстой формулирует этот ответ следующим образом: "...Потому, что такое основание, исходя из соображений целесообразности, признал закон". Это верно, но закон (ст. 47 и 401 ГК) называет это основание "исполнением обязательства". Мы не должны брать под сомнение прямое указание закона, к тому же находящееся в полном соответствии с нашим правосознанием, под тем предлогом, что в ст. 47 ГК будто бы допущено "неточное обозначение"[415].

Таким образом, вопреки широко распространенному мнению, задавненное обязательство отнюдь не является единственным примером безыскового обязательства в советском гражданском праве. Интересно отметить, что другие приведенные случаи еще дальше отходят от основного положения о способности субъективных гражданских прав к принудительному осуществлению. В случаях, предусмотренных Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 марта 1955 г., ст. 218 и 228 Устава железных дорог 1954 г. и ст. 220 и 231 Устава внутреннего водного транспорта 1955 г., обязательства с самого своего возникновения лишены исковой (судебной или арбитражной) защиты, являются безысковыми, а между тем едва ли кто-нибудь сомневается в их действительности, в их юридическом характере. Едва ли кто-либо будет утверждать, что и в этих случаях основанием перехода имущества от должника к кредитору являются только правила социалистического общежития, а не нормы права.

Общее положение о роли принуждения в праве претерпевает в этих случаях известное ограничение, не подрывающее основополагающего значения санкции в виде государственного принуждения для бытия правоотношений в советском гражданском праве.

Своеобразное изъятие из общего правила ст. 47 и 401 ГК предусмотрено ст. 53 Положения о бухгалтерских отчетах и балансах государственных, кооперативных (кроме колхозов) и общественных предприятий и организаций, утвержденного постановлением Совета Министров СССР 12 сентября 1951 г. (с изменениями, внесенными в соответствии с распоряжением Совета Министров СССР от 21 февраля 1955 г.)[416].

Это Положение обязывает хозорган-дебитор вносить в доход союзного бюджета не позднее 15 числа месяца, следующего за тем, в котором истекли сроки исковой давности, суммы кредиторской и депонентской задолженности, по которым истекла исковая давность. За просрочку этих взносов взыскивается пеня в размере 0,05% за каждый просроченный день. Суммы дебиторской задолженности, по которым истекла исковая давность, списываются в убыток с разрешения руководителя предприятия или организации с сообщением об этом в 10-дневный срок вышестоящей организации, в ведении которой это предприятие или организация находится.

По господствующему мнению, ст. 53 Положения снимает сомнения в том, что в предусмотренных ею случаях исковая давность погашает само материальное гражданское субъективное право и прекращает существование обязательственного правоотношения. С этим нельзя полностью согласиться. Возложение на дебитора обязанности внести в бюджет задавненную задолженность предполагает сохранение обязанности должника исполнить обязательство, по которому кредитором пропущен срок исковой давности. Обязательственное правоотношение не прекращается, но изменяется: в силу прямого указания ст. 53 Положения право требовать исполнения - платежа долга - переходит к государству (союзному бюджету)[417]. Происходит, таким образом, замена кредитора и изменение характера требования с его переходом к бюджету. Если бы обязательство прекратилось, не было бы обязанности внесения в бюджет, так же, как в тех случаях, когда этого обязательства не было вовсе (имеется в виду случай предъявления иска с пропуском давностного срока и к тому же необоснованного по существу).

Эта преобразованная обязанность вытекает из обязанности по отношению к бывшему кредитору и существует только в том объеме, в каком она существовала по отношению к этому кредитору. Изменение порядка взыскания этой задолженности не относится к существу вопроса, не устраняет производного характера соответствующего правомочия союзного бюджета.

Вместе с тем не приходится отрицать, что в отношениях, предусмотренных ст. 53 Положения, ст. 47 ГК не применяется. Правомочие бывшего кредитора прекратилось с момента истечения срока исковой давности, а потому исполнение в его пользу уже недопустимо. Если же оно все же последует, будет иметь место платеж недолжного, а на стороне бывшего кредитора неосновательное обогащение (ст. 399 ГК).

Еще более серьезное отступление от правила ст. 47 ГК содержится в ст. 54 Положения, устанавливающей, что "суммы кредиторской задолженности по расчетам между кооперативными и общественными предприятиями и организациями, по которым истекли сроки исковой давности, подлежат зачислению в прибыль кооперативных и общественных предприятий и организаций не позднее месяца по истечении указанных сроков". Таким образом в этих случаях происходит прекращение обязательства в целом как на активной стороне (право требования), так и на пассивной стороне (долг, обязанность).

Необходимо при этом отметить, что указанное Положение не распространяется на колхозы, учреждения банков и бюджетные учреждения и организации (кроме МТС и специализированных станций). Поэтому было бы неправильным делать чрезмерно обобщенные выводы из установленных Положением изъятий из общих правил о действии исковой давности. Статья 44 ГК и др., в том числе ст. 47, продолжают действовать в большом масштабе также и между социалистическими организациями. По этим соображениям было бы неправильным утверждение о различном действии исковой давности по спорам между социалистическими организациями и по спорам граждан с социалистическими организациями и граждан между собой.

Печатается по: Б.Б. Черепахин. Спорные вопросы понятия и действия исковой давности // Советское государство и право. 1957. N 7. С. 62-70.

Примечания:

[393] Ср. И.Б. Новицкий. Сделки. Исковая давность, Госюриздат, М., 1954, с. 151, где сказано о распространении принципа погашения принудительной защиты права истечением давности толькo на исполнительные надписи нотариуса.

[394] См. М.А. Гурвич. Право на иск, АН СССР, М. – Л., 1949, с. 143, 145, а также С.Н. Братусь. Субъекты гражданскою права, Госюриздат, М., 1950, с. 9; М.П. Ринг. Исковая давность и ее значение в укреплении хозяйственного расчета ("Вопросы советского гражданского права", Госюриздат, М., 1955, с. 73); его же. Действие исковой давности в coветском гражданском праве ("Советское государство и право", 1953, N 8, с. 79).

[395] Ср. М.П. Ринг. Исковая давность и ее значение в укреплении хозяйственного расчета ("Вопросы советского гражданского права", с. 73). Непонятно, однако, почему автор считает, что этому положению противоречит признание права на иск особым моментом в развитии субъективного права. Поэтому он прелагает рассматривать право на иск как субъективное право после нарушения. Остается неясным, чем эта характеристика отличается от точки зрения М.А. Гурвича.

[396] Ср. М.А. Гурвич. Право на иск, с. 145.

[397] В редакции 20 апреля 1951 г.

[398] См., в частности, Г.Ф. Шершеневич. Учебник русского гражданского права, изд. 11, т. 1, М., 1914, с. 231; иначе: В.И. Синайский. Русское гражданское право, вып. 1, изд. 2, Киев, 1917, с. 122–123.

[399] См. М.М. Агарков. Обязательство по советскому гражданскому праву, Юриздат, М., 1940, с. 56–60; М.А. Гурвич. Право на иск, с. 172; М.П. Ринг. Исковая давность и ее значение в укреплении хозяйственного расчета ("Вопросы советского гражданского права", с. 77); Ю.К. Толстой. Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР, изд. ЛГУ, 1955, с. 164; А.Н. Арзамасцев. Охрана социалистической собственности по советскому гражданскому праву, изд. ЛГУ, 1956, с. 69 и сл.

[400] Ср. Ю.К. Толстой. Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР, с. 159.

[401] Сказанное не относится к ранним этапам в развитии государства и права, когда государство еще не сосредоточило в своих руках монополию организованного государственного принуждения, когда оно еще не исключало широкого применения самопомощи в защите права. Ср. И.А. Покровский. История римского права, изд. 3, Петроград, 1917, с. 45–48, 300; R. Monier. Manuel elémentaire de droit Rоmain, t. I, 5-е ed., Montchrestien, 1945, p. 146–150.

[402] В.И. Ленин. Соч., т. 25, с. 442.

[403] См. постановление Пленума Верховного Суда СССР от 1 декабря 1944 г. ("Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда Союза ССР. 1944 год", Юриздат, М., 1948, с. 8–9).

[404] См. постановление СНК СССР от 1 июля 1943 г. (СП СССР, 1943, N 10, ст. 165).

[405] Непонятно, почему М.П. Ринг считает, что основанием иска о признании служит "возможный в будущем спор между сторонами…" ("Вопросы советского гражданского права", с. 72).

[406] См. постановление Пленума Верховного Суда СССР "О судебной практике по делам об установлении фактов, от которых зависит возникновение, изменение или прекращение личных или имущественных прав граждан" от 7 мая 1954 г. ("Судебная практика Верховного Суда СССР", 1954, N 4, с. 3–7) и дополняющее его постановление от 12 октября 1956 г. ("Судебная практика Верховного Суда СССР", 1956, N 6, с. 2–3). См. также К.С. Юдельсон. Советский гражданский процесс, Госюриздат, М., 1956, с. 324, 326–329 и приводимую им литературу.

[407] И.Б. Новицкий. Сделки. Исковая давность, с. 224.

[408] ГК с постатейно-систематизированными материалами, изд. 2 под ред. Бранденбургского, 1926, с. 748.

[409] См. "Ведомости Верховного Совета СССР", 1955, N 5, ст. 116.

[410] См. И.Б. Новицкий. Сделки. Исковая давность, с. 159.

[411] См. Б. Черепахин. Приобретете права собственности по давности владения ("Советское государство и право", 1940, N 4, с. 53); его же. Виндикациоиные иски в советском праве ("Ученые записки" Свердловского юридического института, т. 1, Свердлгиз, 1945, с. 50 и сл.).

[412] С этим пониманием согласны Ю.К. Толстой. Содержание и граждаиско-правовая защита права собственности в СССР, с. 148 и А.Н. Арзамасцев. Охрана социалистической собственности по советскому гражданскому праву, с. 69.

[413] См. М.М. Агарков. Обязательство по советскому гражданскому праву, Юриздат, М., 1940, с. 59 и 60; Ю.К. Толстой. Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР, с. 151; М. Ринг, Действие исковой давности в советском гражданском праве ("Советское государство и право", 1953, N 8, с. 84); А.Н. Арзамасцев. Охрана социалистической собственности по советскому гражданскому праву, с. 69–71.

[414] Вместе с тем для устранения существующей неопределенности правового положения фактического владельца задавненного имущества необходимо ввести институт приобретения права собственности по давности владения. См. Б. Черепахин. Приобретение права собственности по давности владения ("Советское государство и право", 1940, N 4).

[415] М. Ринг. Действие исковой давности в советском гражданском праве ("Советское государство и право", 1953, N 8, с. 84). В пользу точного понимания текста ст. 47 и 401 ГK очень убедительно пишет И.Б. Новицкий. Сделки. Исковая давность, с. 225.

[416] "Бюллетень исполнительного комитета Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся", 1955, N 13 (833), с. 13.

[417] Cp. И.Б. Новицкий. Сделки. Исковая давность, с. 229.

Волеобразование и волеизъявление юридического лица

1

Учению о юридическом лице уделено значительное внимание в советской юридической литературе[418]. Вместе с тем ряд вопросов, имеющих не только теоретическое, но и большое практическое значение, остается в значительной мере в стороне от научного исследования. К ним должна быть отнесена проблема волеобразования и волеизъявления юридических лиц в применении к их правомерным и противоправным актам и некоторые вопросы теории и практики, связанные с этой проблемой. Для рассмотрения проблемы волеобразования и волеизъявления юридического лица необходимо исследовать людской субстрат юридических лиц и его деятельность, обладающую юридической значимостью, а следовательно, слагающуюся из юридических действий.

Все теории юридического лица сходятся на признании того положения, что личным субстратом всякого юридического лица - государственного учреждения, хозяйственной организации и предприятия, кооперативной и иной общественной организации - являются живые люди. Равным образом ни у кого не вызывает сомнения, что без людей, без людского субстрата не может быть юридического лица и его деятельности. Поэтому нельзя согласиться с утверждением А.В. Венедиктова, что сторонники признания юридического лица социальной реальностью не считают "установление личного субстрата каждого юридического лица необходимым условием раскрытия его сущности"[419]. На самом деле они лишь не рассматривают людей, входящих в личный субстрат юридического лица, в качестве действительных носителей прав и обязанностей, закрепленных за юридическим лицом, как это признается представителями теории коллектива.

Возражая А.В. Венедиктову, признающему коллектив работников государственного юридического лица подлинным носителем правомочий госоргана по отношению к имуществу, находящемуся в его оперативном управлении, Ю.К. Толстой полагает, что правомочиями по владению и пользованию наделяется не коллектив рабочих и служащих как таковой, а каждый из рабочих и служащих как сторона в трудовом договоре[420].

Между тем право владения и пользования принадлежит предприятию как таковому и осуществляется им через и при посредстве его работников (рабочих и служащих). Эти последние не являются владельцами, так как они не владеют, т.е. не господствуют над вверенным им имуществом предприятия, поскольку они обязаны выполнять указания администрации относительно владения и пользования переданными им вещами и воздействовать на них в соответствии с этими указаниями[421].

Продолжая мысль, высказанную Ю.К. Толстым, можно было бы признать шофера индивидуальной машины ее владельцем, а домашнюю работницу - владельцем кухонной утвари. Признание за каждым рабочим и служащим права владения в этом отношении вызывает более существенные возражения, нежели позиция сторонников теории коллектива, поскольку, как полагает А.В. Венедиктов, "нет двух правовых явлений и соответствующих им двух понятий: государственного юридического лица и коллектива его работников. Возглавляемый директором коллектив работников - это и есть государственное юридическое лицо, государственный хозорган как субъект гражданского права"[422].

Юридическое лицо осуществляет владение не через весь свой коллектив, но только через тех его участников, которым вверено для соответствующего использования имущество юридического лица. Это последнее во всех случаях остается юридическим владельцем своего имущества.

При изучении личного субстрата юридического лица не следует ставить вопрос: "кому принадлежат в действительности права юридического лица". На вопрос, чьи же это на самом деле права, следует ответить: это права юридического лица. Они принадлежат именно ему и не принадлежат ни его членам (или работникам), ни его органу (коллективному или единоличному). Сказанное относится не только к государственным органам, но также к кооперативным и другим общественным организациям. Изучение личного субстрата юридического лица призвано прежде всего установить, кто действует в данном юридическом лице, чьи действия (вообще поведение) служебного характера рассматриваются в качестве действий самого юридического лица.

Правильно подчеркнув основное значение людского субстрата для бытия юридического лица и его деятельности, сторонники теории коллектива и теории директора доводят свои рассуждения до крайностей, вытекающих из подстановки коллектива или органа юридического лица на место самого юридического лица, из признания подлинными субъектами правоотношений только людей. Представители теории коллектива приходят, таким образом, к отрицанию юридического лица как самостоятельного носителя прав и обязанностей, к отрицанию его реальности. Теория коллектива, как и теория директора, сближается в решении этого вопроса с теорией фикции. С этой теорией их роднит признание только людей действительными субъектами правоотношений юридического лица.

С предельной ясностью это подтверждается высказыванием О.С. Иоффе о том, что "для советского юриста азбучной истиной является положение, согласно которому всякое правоотношение есть отношение между людьми, т.е. общественное отношение"[423]. Именно исходя из этого положения, О.С. Иоффе считает основным спорным вопросом вопрос "о субъектном составе общественных отношений, выраженных и закрепленных в юридической личности хозорганов". Этот вопрос он отождествляет с вопросом о "людском субстрате" хозорганов.

"Азбучная истина", о которой пишет О.С. Иоффе, представляется, по меньшей мере, спорной. Участниками правоотношений, кроме отдельных граждан (физических лиц), могут быть различные общественные образования, т.е. организованные группы людей, причем в этих случаях граждане (люди), входящие в их состав и действующие в них, как таковые не являются участниками этих правоотношений. Вопреки приведенному мнению О.С. Иоффе, отношение не перестает быть общественным и в тех случаях, когда его участниками на обеих сторонах или на одной являются не люди, а общественные образования (в том числе юридические лица).

Сказанное становится тем более ясным, если обратиться к правоотношениям, в которых участвует государство на одной или на обеих сторонах, например, в государственном праве, административном праве, международном праве, финансовом праве и т.д. В этих отраслях права на обеих или по крайней мере на одной стороне правоотношения участвует государство или орган государства, или должностное лицо.

Другой вопрос, что и в этих случаях люди, в конечном счете, причастны к каждому данному правоотношению (вообще общественному отношению), хотя и не являются его субъектами. Однако это не означает, что только живые люди являются подлинными субъектами правоотношений. Такое утверждение означает, независимо от того, хотят ли это сказать выдвигающие его авторы или не хотят, отрицание реальности юридического лица или своеобразное удвоение субъекта права. В последнем случае получается, что права юридического лица принадлежат также коллективу, стоящему "за" юридическим лицом, причем подлинными субъектами являются люди, входящие в этот коллектив. Следовательно, они принадлежат и юридическому лицу, и образующему его коллективу, т.е. опять-таки имеет место отрицание юридического лица как самостоятельного носителя прав и обязанностей.

Права юридического лица принадлежат ему самому и не принадлежат людям, составляющим его людской субстрат. Права юридического лица бесспорно установлены ради людей и предназначены служить их интересам. Однако дестинатариями прав юридического лица (носителями интересов, которым оно призвано служить) далеко не во всех случаях являются именно участники его людского субстрата. Даже можно сказать, что для большинства юридических лиц такими дестинатариями они не являются. Так обстоит дело почти во всех государственных юридических лицах и во многих общественных организациях.

Следует признать неточной саму постановку вопросов: кто стоит за юридическим лицом, кому на самом деле принадлежит имущество юридического лица? На эти вопросы правильными будут только отрицательные ответы. Никто не стоит за юридическим лицом так же, как никто не стоит за гражданином как субъектом прав и обязанностей. Имущество юридического лица принадлежит ему самому и не принадлежит людям, составляющим его людской субстрат. Это положение относится не только к праву оперативного управления государственных органов, но не в меньшей степени и к праву собственности кооперативных и иных общественных организаций[424].

Коллектив живых людей - в юридическом лице, а не где-то за его пределами. Без людей нет и юридического лица, и тем более не может быть и деятельности юридического лица. Вместе с тем нельзя отождествлять юридическое лицо с его наличным людским составом, как нельзя отождествлять реку с той массой воды, которая заполняет ее русло в данный момент. Вода сменяется (утекает, испаряется и т.д., восполняется новой), а река в своем движении остается неизменной, как определенное единство.

Основной задачей института юридического лица является создание субъекта прав и обязанностей, существующего и действующего независимо от смены (частичной или даже полной) его людского субстрата. В этом важное свойство юридического лица. Чем дальше продвинулся процесс обособления юридического лица и его имущества от входящих в него людей с их личным имуществом, тем совершеннее юридическое лицо, тем устойчивее его служение поставленным перед ним целям. Последние могут быть поставлены извне, как это имеет место в государственных учреждениях, хозяйственных организациях и предприятиях, для которых цели определяются государством в уставе (положении) и плановых актах. Цели кооперативной или иной общественной организации, являющейся юридическим лицом, могут быть определены в рамках закона и закреплены в уставе учредителями, т.е. самим коллективом людей, входящих в состав организации. Для определения в данном случае цели юридического лица совсем необязательно, чтобы волеобразующий коллектив совпадал со всем людским субстратом юридического лица, который охватывает также, например, и не членов - наемный аппарат. Однако во всех случаях установление цели юридического лица в основном своем направлении не зависит от наличного состава его членов. И, наконец, изменение целей становится возможным только в порядке, предусмотренном для изменения устава.

2

Выполнение юридическим лицом поставленных перед ним задач осуществляется в процессе деятельности юридического лица, соответствующей его уставу (положению). Эта деятельность сводится, в частности, к совершению юридических действий. Нормально - это действия правомерные, но в связи с нормальной деятельностью могут иметь место и правонарушения, в том числе деликты.

Деятельность юридического лица есть деятельность его коллектива в самом широком понимании. Этот коллектив должен быть соответствующим образом организован для определенной деятельности на основе устава или положения. Вместе с тем он должен быть соответственно возглавлен руководящим органом. К указанным моментам сводится в основном признак так называемого организационного единства юридического лица.

При исследовании порядка и процесса волеобразования и волеизъявления юридического лица необходимо различать органы, волеобразующие и представляющие юридическое лицо во вне при совершении им правомерных юридических действий (правление и председатель, например) и органы, волеобразующие, но не представляющие юридическое лицо во вне (например, общее собрание кооперативной или иной общественной организации). В этом смысле можно говорить об органах представительных и непредставительных[425].

Следует также различать: 1) деятельность всего коллектива юридического лица, 2) деятельность каждого участника этого коллектива и 3) сделочные волеизъявления юридического лица, которые могут исходить только от его органа или от его представителей, уполномоченных органом юридического лица (ГК РСФСР, ст. 16).

О.С. Иоффе признает, что теория коллектива "страдает существенными недостатками, обусловленными главным образом тем, что ее авторы сосредоточились лишь на обосновании предложенной ими общей формулы, почти не уделив внимания разрешению ряда конкретных вопросов, естественно возникающих в процессе практического применения теории коллектива". В частности, он считает нуждающимся в выяснении вопрос, "в силу каких обстоятельств этот коллектив может выступать и действительно выступает как правосубъектное единство в гражданском обороте?"[426].

Правильно поставив этот вопрос, О.С. Иоффе разрешил его более или менее удовлетворительно и полно применительно к деликтоспособности государственных юридических лиц. Между тем рассматриваемый вопрос требует разрешения также в отношении кооперативных и иных общественных организаций.

Как уже сказано, деятельностью юридического лица надо считать всякое служебное действие (в соответствующих случаях и бездействие) его органов, а также всех работников юридического лица. Решение этого вопроса проще в отношении государственных юридических лиц. Значительно сложнее оно для кооперативных и других общественных организаций, где осложняющим моментом является вопрос о членах организации, в том числе первичной кооперативной организации. Члены кооперативных организаций участвуют в волеобразовании своей организации путем участия в общих собраниях и других непредставительных органах и избрания исполнительных (представительных) органов (голосованием за определенное мероприятие или определенного кандидата). Однако они непосредственно не участвуют во внешней деятельности юридического лица, т.е. в деятельности, обращенной к третьим лицам.

Сказанное относится не только к совершению сделок и других правомерных юридических действий, но и к совершению деликтов, т.е. к реализации как сделкоспособности, так и деликтоспособности юридического лица[427]. Член кооператива и иной общественной организации как таковой (т.е. не в качестве работника данной организации) не может совершить деликта, который рассматривался бы как деликт юридического лица и ложился бы на ответственность последнего. Таким образом, кооперативные и другие общественные организации так же, как и госорганы, отвечают только за деликты, совершенные их органами или работниками (рабочими и служащими), действующими в служебном порядке[428].

В отличие от деликтоспособности сделкоспособность кооперативной организации характеризуется тем, что действием юридического лица признается лишь действие его органа, а не рабочих и служащих. Член кооперативной или иной общественной организации может действовать от имени своей организации, только входя в состав ее исполнительного органа или по уполномочию последнего.

Таким образом, перед теорией коллектива в применении к кооперативным и иным общественным организациям встают более сложные вопросы, нежели в отношении госорганов.

Коллектив кооперативной или иной общественной организации бесспорно состоит из ее членов. Однако не этот коллектив является действующим коллективом этой организации, поскольку речь идет о совершении юридических действий, приводящих к возникновению внешних правоотношений юридического лица. Этим внешним правоотношениям противостоят внутренние правоотношения в юридическом лице (т.е. правоотношения между юридическим лицом и его членами), в частности внутрикооперативные правоотношения.

Изложенные соображения относительно кооперативных и иных общественных организаций представляют для теории коллектива бóльшие затруднения, нежели соображения относительно организаций, не связанных отношениями членства.

В государственных юридических лицах волеобразующий коллектив ýже, чем в кооперативных или иных общественных организациях. В большинстве случаев волеобразующим органом государственной организации является директор, управляющий и т.д.[429] В части исходящих от юридического лица правомерных юридических актов волеобразующий орган является и волеизъявляющим. В части же правонарушительных актов волеизьявляющий коллектив охватывает весь личный субстрат госоргана (его орган, служащих и рабочих).

В кооперативной организации волеобразующий коллектив охватывает всех или часть ее членов (общее собрание, правление, президиум и т.п.). Волеизъявляющий коллектив в части правомерных актов охватывает только исполнительный орган или часть его (правление, президиум, председатель). В отношении противоправных актов волеизъявляющим может быть весь действующий коллектив данной организации (орган, рабочие и служащие, но не его члены как таковые). 

Следовательно, носители воли юридического лица, его волеобразующий и волеизъявляющий коллективы далеко не во всех юридических лицах совпадают с носителями интересов того же юридического лица, его дестинатариями.

В государственных юридических лицах волеобразование и волеизъявление совершается в коллективе каждого данного государственного учреждения, предприятия и хозяйственной организации. В то же время носителями ее интересов является советское социалистическое государство, а следовательно, весь советский народ, ради которого действует любой госорган.

В кооперативных организациях основной волеобразующий коллектив членов организации является также коллективом дестинатариев, хотя и далеко не во всех случаях исключительным. Так, например, в потребительской кооперации при открытой торговле из магазинов сельпо покупателями (а следовательно, дестинатариями) могут быть не только члены данного сельпо, но и любые другие лица. Наиболее замкнутый характер имеет в этом отношении жилищно-строительная кооперация, которая ставит своей задачей удовлетворение потребностей в жилье только своих членов. Впрочем, вся деятельность жилищно-строительного кооператива, направленная на служение интересам своих членов, вместе с тем служит общественному интересу - расширению жилищного фонда.

* * *

Учение о людском субстрате юридического лица является, как правильно считают представители теории коллектива, центральной проблемой теории юридического лица. Разработка этого учения не должна идти в направлении отрицания действительного участия юридических лиц в качестве субъектов гражданских правоотношений. Она не должна приводить к подстановке всего личного состава юридического лица (теория коллектива) или же его руководящего ядра (теория органа, в частности - теория директора) на место самого юридического лица как подлинного и действительного участника его правоотношений.

С другой стороны, изучение личного состава юридического лица, распределение функций в его пределах заслуживает особого внимания, имеет не только большое теоретическое, но также и первостепенное практическое значение.

Исследование указанных проблем требует изучения волеобразования и волеизъявления юридического лица. При этом следует разграничить внутреннюю и внешнюю деятельность юридического лица, а также деятельность правомерную и противоправную.

Как уже отмечено, названные теории вполне основательно ищут ответа на вопрос, чьи действия (чье поведение) должны рассматриваться в качестве действий юридического лица. Правильно поставив вопрос, представители теории коллектива дают ему слишком широкое решениe. Это решение наталкивается на невозможность серьезного обоснования волеизъявлений всего коллектива в части правомерной деятельности юридического лица. В особенности противоречит нашему гражданскому праву (ГК РСФСР, ст. 16) утверждение об участии всего коллектива государственного предприятия в сделочных волеизъявлениях юридического лица. При обосновании этого утверждения допускается смешение экономических предпосылок заключения и выполнения хозяйственных договоров с юридически значимым участием в сделочных волеизъявлениях.

В противоположную крайность впадают представители теории органа, сводя действия юридического лица к действиям его органа. При таком сужении деятельности юридического лица не учитывается, что в отношении правонарушительной деятельности нельзя ставить вопрос об управомоченности или наделении законными полномочиями. В этом смысле необходимо учитывать условность постановки вопроса о деликтоспособности вообще и деликтоспособности юридического лица в отличие от сделкоспособности, как представленной правом способности к совершению правомерных юридических действий (в том числе сделок).

Наши разногласия с теорией коллектива и с теорией органа проявляются в отношении постановки вопроса о так называемых действительных (подлинных) участниках правоотношений юридического лица. Такими участниками не являются ни коллектив в целом, ни орган юридического лица. Их участие в той или иной деятельности юридического лица отнюдь не означает, что возникающие в результате этой деятельности правоотношения становятся правоотношениями коллектива или органа юридического лица или любого другого участника его коллектива. Подлинным и действительным участником своих правоотношений является само юридическое лицо. Оно осуществляет свою сделкоспособность через свои органы и представителей. Оно несет ответственность за противоправные служебные действия своих органов и всех своих работников, т.е. всего своего действующего коллектива. Сказанное относится mutatis mutandis как к государственным, так и к кооперативным и иным общественным организациям - юридическим лицам.

Печатается по: Б.Б. Черепахин. Волеобразование и волеизъявление юридического лица // Правоведение. 1958. N 2. С. 43-50.

Примечания:

[418] См., в частности С.Н. Братусь. Юридические лица в советском гражданском праве, Юриздат, М., 1947; его же. Субъекты гражданского права, Госюриздат, М., 1950; А.В. Венедиктов. Государственная социалистическая собственность, Изд. АН СССР, М. – Л., 1948, особенно стр. 589–821; его же. Органы управления государственной социалистической собственностью, "Советское государство и право", 1940, N 5–6; его же. О государственной собственности в СССР и организации управления ею, "Советское государство и право", 1951, N 2, стр. 42–52; его же. О государственных юридических лицах, Вестник ЛГУ, 1955, N 3; С.И. Аскназий. Об основаниях правовых отношений между государственными социалистическими организациями, Ученые записки Ленинградского юридического института, вып. IV, 1947; О.С. Иоффе. Ответственность по советскому гражданскому праву, Изд. ЛГУ, Л., 1955; Г.К. Матвеев. Основания ответственности советских юридических лиц. Юридический сборник Киевского университета, N 6, 1953; Д.М. Генкин. Значение применения института юридического лица во внутреннем и внешнем товарообороте СССР, Сборник научных работ Московского института народного Хозяйства им. Г.В. Плеханова, вып. IX, 1955, стр. 3–36; Ю.К. Толстой. Содержание и гражданско-правовая защита права собственности в СССР, Издание ЛГУ, 1955; его же. О государственных юридических лицах в СССР, Вестник ЛГУ, серия общественных наук, 1955, N 3 и др.

[419] А.В. Венедиктов. О государственных юридических лицах, Вестник ЛГУ, 1955, N 3, стр. 85.

[420] Ю.К Толстой. О государственных юридических лицах в СССР, Вестник ЛГУ, 1955, N 3, стр. 117.

[421] О. Dоrnberger, Н. Kleinе, G. Klinger und М. Рosch. Das Zivilrecht der Deutschen Demokratischen Republik, Sachenrecht, VEB Deutscher Zentralverlag, Berlin, 1956, S. 77.

[422] А.В. Венедиктов. О государственных юридических лицах, Вестник ЛГУ, 1955, N 3, стр. 92; см. его же. О государственной собственности в СССР и организации управления ею. "Советское государство и право", 1951, N 2, стр. 48.

[423] О.С. Иоффе. Ответственность по советскому гражданскому праву, Изд. ЛГУ, Л., 1955, стр. 36.

[424] Сказанное не исключает того положения, что имущество государственного, юридического лица может одновременно принадлежать на праве оперативного управления также вышестоящему юридическому лицу (например, имущество трестированного предприятия входит в состав имущества треста).

[425] Ср. Б.Б. Черепахин. Рецензия на книгу С.Н. Братуся "Субъекты гражданскогo права", Известия АН СССР, Отделение экономики и права, 1951, N 3, стр. 227.

[426] О.С. Иоффе. Ответственность по советскому гражданскому праву, Изд. ЛГУ, Л., 1955, стр. 43 и cл.

[427] При этом следует исходить из того, что сделкоспособность предполагает для своего осуществления наличие особых правомочий и полномочий на совершение определенных правомерных служебных действий (в том числе сделок) от имени данного юридического лица. Деликтоспособность, т.е. способность к несению гражданско-правовой ответственности за противоправное причинение вреда, а также ответственности за нарушение обязательств, принятых на себя юридическим лицом или возложенных на него, не предполагает и не может предполагать при своем осуществлении ни управомоченности, ни уполномоченности на такое противоправное поведение, так как такой управомоченности и уполномоченности быть не может.

[428] То же следовало бы сказать и о членах профсоюза, если бы в отношении профсоюзов этот вопрос не был снят тем, что до настоящего времени наше законодательство юридическими лицами признает не профсоюзные коллективы и не профсоюз в целом, а их исполнительные органы – комитеты, а в отношении межсоюзных объединений – их советы. См. Кодекс законов о труде РСФСР, ст. 151–156; Устав профессиональных союзов СССР, утвержденный XI съездом профсоюзов СССР (15 июня 1954 г.), ст. 47. Таким образом, проводится как бы теория, отождествляющая юридическое лицо с его органом.

[429] Единоначалие в управлении социалистическим производством сочетается у нас с широким вовлечением в управление профсоюзных и других общественных организаций, направляемых КПСС. См. "Коммунист", 1957, N 18, стр. 5 и сл.