§ 2. Германия I. Виндельбанд

В Германии, где родился метод исторической критики, в конце девятнадцатого столетия, а еще больше — в последующие годы ученые проявляли огромный интерес к теории исторической науки, в частности к ее отличию от естествознания. От -своей великой философской эпохи, эпохи Канта и Гегеля, Германия унаследовала идею о том, что Природа и История— это в известном смысле два совершенно различных мира, отличающихся специфичными свойствами. Философы девятнадцатого века привыкли повторять эту мысль как нечто само собой разумеющееся, и, часто передава­ясь из уст в уста, она поистрепалась и стала абсолютной баналь­ностью. Лотце^2в, например, в своем «Микрокосмосе», опублико­ванном в 1856 г., учил, что Природа — область необходимости, а История — область свободы. Все это — отголоски пост-кантиан­ского идеализма, с которыми Лотце не связывает чего-нибудь определенного, о чем совершенно ясно говорят туманные и пустые тлавы его книги, посвященные истории. Лотце унаследовал от немецких идеалистов, в частности от Канта, идею двойственной природы человека: физиолог по образованию, полученному в юно­сти, он рассматривал человеческое тело лишь как совокупность механизмов, но в то же самое время утверждал свободу человече­ского духа. Как телесное существо человек входит в мир природы, но как одухотворенное существо он принадлежит миру истории. Однако вместо того чтобы выявить связь между этими двумя сущ,-:ностями человека, как делали великие идеалисты до него, Лотце оставляет весь этот вопрос висящим в воздухе, никогда не пы­таясь его решить. Его работа характерна для расплывчатых и пате­тических философских построений, которые распространились в Германии после крушения идеалистической школы.

Другие немецкие авторы использовали другие формулы для описания обеих сторон этой же привычной антитезы. В «Основах историки» (Grundriss ker Historik. Jena, 1858) знаменитый исто-

рик Дройзен²⁷ определяет природу как сосуществование объек-тов (das Nebeneinander des Seienden), а историю — как последо-вательность становления (N'acheinander des Gewordenen); это= просто риторическая антитеза, которая приобретает какую-то сте­пень правдоподобия лишь благодаря тому, что совершенно вы­пускает из виду то обстоятельство, что и в природе наблюда­ются события и процессы, следующие друг за другом в определен­ном порядке, и в истории мы сталкиваемся с сосуществованием,, например, либерализма и капитализма, представляющим собою-проблему для исторического познания. Тривиальность формул такого рода свидетельствовала о том, что различие между исто­рией и природой принималось в качестве постулата, который не-стремились понять.

Первая настоящая попытка осмыслить это различие была еде--лана в конце девятнадцатого столетия, и исходила она от возни­кающей неокантианской школы. Она основывалась на общих фи­лософских принципах этой школы, учивших, что понять разли-чие между природой и историей можно, только подойдя к нему с субъективной стороны, т. е. необходимо разграничить спо-собы и формы естественнонаучного и исторического мышления. Именно с этой точки зрения Виндельбанд ²⁸, выдающийся историк философии, рассматривает этот вопрос в «Ректорском слове» **,. . которое было произнесено им в Страсбурге в 1894 г. и сразу ста* ло знаменитым.

В нем он утверждает, что естествознание и история — две¹ разные области знания, располагающие своими собственными ме--тодами. Задача естествознания, поясняет он,— формулировка об­щих законов; задача истории — описание индивидуальных фактов.. Говоря о двух типах научного знания, он дал им несколько напы­щенные названия: номотетическая наука, т. е. наука в общепри-нятом употреблении этого термина, и идиографическая наука,, т. е. история. Сама эта идея различия между наукой как позна­нием всеобщего и историей как познанием единичного не имеет¹ особой ценности. Она даже неточно ⁷выражает явные различия: между названными типами научного знания, и эта неточность сра­зу бросается в глаза, ибо утверждение: «Перед нами случай ти­фозной лихорадки»,— принадлежит не истории, а естествознанию,, хотя оно и касается индивидуального факта, а утверждение: «Все-римские серебряные монеты третьего столетия обесценились»,— принадлежит не естествознанию, а истории, хотя и представляет собой обобщение.

Безусловно, в определенном смысле разграничение Виндельбан" да может противостоять этой критике. Обобщение насчет монет­ной системы третьего века фактически есть утверждение единич-

** Geschichte und Naturwissenschaft. Перепечатано: Praludien, vol. II (5-е изд.— Tubingen, 1915), p. 136—160.

j160

Идея истории. Часть IV

Германия

161

ного факта, а именно финансовой политики Поздней Римской ^империи; диагноз же данного заболевания — не столько единич­ное суждение, сколько подведение некоего факта под общую фор­мулу, а именно определение тифа. Задача медика как такового -— не диагностика тифа только в частном конкретном случае (хотя это также и его побочная задача), а определение общего характе­ра этого случая; задача .историка как такового — объяснение ин­дивидуальных отличительных черт индивидуальных исторических событий, а не построение обобщений, хотя они и могут включать­ся в его работу как второстепенные элементы. Но если мы согла­симся с этим, то поймем, что формулировка законов и описание ^индивидуальных явлений — не две взаимоисключающие формы :мысли, которые в дружеском согласии делят между собой всю об­ласть реального, как полагал Виндельбанд.

Все, что фактически сделал Виндельбанд, анализируя взаимо­отношения между естествознанием и историей, так это то, что он _выдвинул требование: пусть историки делают свою работу собст-I ^венными методами, без вмешательства со стороны. Это было свое­го рода сепаратистским движением, движением историков от циви-_лизации, порабощенной естественными науками. Но в чем состоит эта работа, каковы методы, которыми можно и должно пользо­ваться,— об этом Виндельбанд ничего не может сказать нам. ■!И даже не осознает эту свою неспособность. Когда он говорит об идиографической науке, он предполагает тем самым, что сущест­вует возможность научного, т. е. рационального или неэмпириче-'Ского, познания индивидуального; но, как это ни странно для такого ученого — историка мысли, он не понимает, что вся тради­ция европейской философии от первых веков до его времени еди-\ нодушно соглашалась с невозможностью такого знания — индиви­дуальное как мимолетное и преходящее существование можно вос-■ принять и пережить только в том виде, в каком оно дано, и оно никогда не может быть объектом устойчивой и логически скон­струированной системы, называемой научным познанием. Это .положение совершенно ясно выразил Шопенгауэр: «У истории от­сутствует фундаментальная характеристика науки, а именно субор­динация объектов суждения. В ее силах только представить простую координацию зарегистрированных ею фактов. Поэтому в "истории нет системы, как в других науках...

Науки, будучи системами познаний, всегда говорят о родах, история — всегда об индивидуальностях. Поэтому историю можно было бы назвать наукой об индивидуальном, но это определение ^•внутренне противоречиво» ¹*.

Виндельбанд обнаруживает странную слепоту в отношении это-то внутреннего противоречия, особенно в тех местах своей работы,

** Die We.it als Wille und Vorstellung (3-е изд., 1859), Bd. II, S. 499—509. Ober Geachichte.

где он поздравляет современников и соотечественников е заменой старомодного термина «история» (Geschichte) новым и лучшим термином Kulturwissenschaft, наука о культуре. Фактически же единственное отличие этого ; термина от старого — «история» ■—'■ заключается в его звучании: он похож на название какой-то естественной Науки, т. е. единственная причина принятия этого термина та; что он позволяет людям забыть, насколько глубоко различие между историей и естественными науками, смазать это^: различие в позитивистском духе, отождествив историю с обобщен­ ной-моделью естественныхнаук^ ' ⁼ .' .

В той мере, в какой Виндельбанд вообще касается вопроса о том, как может существовать наука об индивидуальном, он отве­чает на него,, утверждая, что знание, историком исторических соч 0.ЫТИЙ - состоит из ценностных суждений, Тт. е. из высказываний о духовной ценности исследуемых им действий/ Отсюда историче­ская мысль — этическая, мысль, а история —^ ветвь морали. Но это равносильно тому, как если бы мы на вопрос, как история мо­жет быть наукой, ответили, что она не наука. В своем «Введении в философию» Виндельбанд делит предмет этой науки на две части:-на теорию познания ^гй теорию ценностей. История подпа­дает под вторую часть. Таким образом, история у Виндельбанда кончает; тем, что" вообще устраняется из сферы познания, а мы приходим к выводу:- историк не мыслит и не познает индивидуаль­ное, а кйким-то образом интуитивно схватывает его ценность, занимается деятельностью, в известном смысле напоминающей деятельность художника. Но и это взаимоотношение между исто» риейи искусством всесторонне не продумано.