1. Социальное творчество, общественный идеал и идеология: диалектика взаимосвязи

Генезис советской культуры оказался непосредственно связан с рождением нового типа общества. В свою очередь, это общество и его культура стали прямым следствием революций 1917 г. и, прежде всего, Октябрьской революции. С анализа последней как феномена социального творчества мы и начнем наше рассмотрение проблемы генезиса советской культуры.

Октябрь 1917 г. (в данном случае не как политическое событие, а как поворотный момент в логике общественного развития) породил главное – у масс появилась возможность не просто адаптироваться к общественным отношениям, а самим формировать, создавать, одним словом, – творить общественные отношения в экономике, в социальной сфере, в культуре. Это и составляло сущность социального творчества¹¹.

Проблема «активизма» субъекта истории достаточно широко обсуждалась в конце 60-х – начале 70-х гг. в философской литературе¹². Позднее эта проблема ушла из поля основных исследований и фундаментально разрабатывалась главным образом в работах А. В. Бузгалина и А. И. Колганова¹³, из которых мы и будем исходить в определении содержания понятия «социальное творчество».

Итак, социальное творчество есть созидание самими индивидами качественно новых общественных отношений, снимающих господство над человеком внешних сил отчуждения (власти рынка, государства и т. п.). Для идеологов большевизма принцип и дух социального творчества был достаточно органичным, вытекающим из природы деятельности и образа их жизни еще в дореволюционный период. Не случайно идея социального творчества становится центральной в политике и идеологии большевиков: «Не использовать растущую инициативу и творчество масс, значит, совершать прямое преступление в деле выполнения стоящих перед нами задач»¹⁴, – писал В. Куйбышев.

Установка большевиков на социальное творчество распространялась на все сферы, даже те, которые, казалось бы, совсем мало пригодны для этого, – например, экономику¹⁵.

И даже в военном деле творчество было значительным фактором успеха многих операций. «Без новых и новых импровизаций во всех областях, война была бы для нас немыслимой. Поезд был инициатором таких импровизаций, а вместе с тем и их регулятором»¹⁶, – вспоминал Л. Троцкий о своем бронепоезде, выполнявшем и организационно-штабные функции, и боевые, и мобилизационные, и множество других, от устройства бани для красноармейцев вплоть до шефства над детскими домами.

Отмечая пафос социального творчества 20-х гг., в то же время надо понимать, что массы творили новые общественные отношения противоречиво и зачастую примитивно, в меру собственных представлений и сил, одним словом – на основе всего того «культурного богатства», которое ими было приобретено еще до революции. Это прекрасно понимали большевистские идеологи. «Надо помнить», – писал Ф. Э. Дзержинский, – «что у нас рабочие, как и мы сами, еще некультурны, что у них часто групповые интересы преобладают над интересами всего рабочего класса…»¹⁷ Это подчеркивал и В. И. Ленин: «При нашей некультурности мы не можем решить лобовой атакой гибель капитализма»¹⁸.

Однако большевики, в отличие от большинства интеллигенции, не испугались дать исторический «ход» известному противоречию между еще сохраняющимся низким уровнем культуры и образования революционных масс и исторической необходимостью включения их в качестве главного субъекта в процессы творческого преобразования общественных отношений.

Сущность этого противоречия понимали и крупные художники. В этой связи для нас особенно важны слова А. Блока, который своим высочайшим поэтическим личностным напряжением, стоившим ему жизни, соединил две эпохи, две страны – распадающуюся и революционную: «Не дело художника – смотреть за тем, как исполняется задуманное, печься о том, исполнится оно или нет... Дело художника, обязанность художника – видеть то, что задумано, слушать ту музыку, которой гремит «разорванный ветром воздух».

Что же задумано?

Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым, чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью.

Когда такие замыслы, искони таящиеся в человеческой душе, в душе народной, разрывают сковывавшие их путы и бросаются бурным потоком, доламывая плотину, обсыпая лишние куски берегов, – это называется революцией...

Горе тем, кто думает найти в революции исполнение только своих мечтаний, как бы высоки и благородны они ни были. Революция, как грозовой вихрь, как снежный буран, всегда несет новое и неожиданное; она жестоко обманывает многих, она легко калечит в своем водовороте достойного, она часто выносит на сушу невредимыми недостойных; но – это ее частности, это не меняет ни общего направления потока, ни того грозного и оглушительного гула, который издает поток. Гул этот все равно всегда – о великом...»¹⁹

Большевики прекрасно понимали, что, во-первых, непроявленность и неразрешенность общественных противоречий гораздо опаснее тех социальных «издержек», которые неизбежно появляются при их разрешении, а во-вторых, – только реальное включение масс в социальное преобразование является предпосылкой формирования у них объективной потребности в культуре, чрезвычайно важной для решения актуальнейшей проблемы – самореализации личности индивида.

Вот что по поводу актуальности этой проблемы в период 20-х гг. писал Д. Выгодский: «И мучит вопрос: как же создать, как же распространить для всех умение творить, и в первую очередь грамотность начальную? …Нужно знание, могущее перевоспитать теперешнюю обстановку, теперешнюю жизнь, могущее отлить жизнь в такие формы, чтобы все люди могли свободно, полноценно творить. Никто не должен замалчивать в себе… мучительный вопрос: зачем жить?»²⁰

Социальное творчество несло в себе не только логику разрешения общественных противоречий, но и являлось формой развития субъектности индивида – той формой, которая востребовала личность индивида во всем богатстве его конкретных проявлений и потенциальных возможностей.

«Самое же главное было в том», – писал об этом времени С. Эйзенштейн, – «что здесь каждый укреплялся в осознании того, что делу революции нужен всякий. И, прежде всего именно в своем неповторимом, угловатом, индивидуальном виде»²¹. Это обстоятельство и определяло гуманистический характер социального творчества; вот почему, несмотря на свою подчиненность решению, прежде всего, социальных проблем жизнедеятельности индивида, оно имеет в первую очередь огромное культурное значение.

Диалектика взаимосвязи интересов индивида и общества, с одной стороны, задавала конкретный адрес социальному творчеству, а с другой – обусловливала развитие индивида как личности. «В революционной деятельности», – отмечал В. И. Ленин, – «изменение самого себя совпадает с преобразованием обстоятельств»²².

Английский писатель Г. Уэллс, не разделявший идей коммунизма и называвший себя «эволюционным коллективистом», в своей книге о большевиках, породившей бурю негодования за границей, в том числе со стороны самого Черчилля, по этому поводу писал следующее: «Но Ленин, от чьей откровенности, вероятно, захватывает дух у его последователей, окончательно отверг всякое лицемерие и заявил, что революция в России – это не что иное, как наступление эпохи беспредельных поисков»²³. И далее он продолжает: «Перед лицом чудовищных трудностей они прилагают все усилия к тому, чтобы из развалины поднялась новая Россия. Мы можем отвергать их принципы и методы, можем называть их планы утопическими или какими угодно, можно смотреть на их действия с ужасом или насмешкой, но мы вынуждены признать, что в России сейчас совершается созидательная работа»²⁴.

Итак, социальное творчество стало той формой общественной практики, которая, с одной стороны, выявляя всю меру культурной недостаточности масс, одновременно становилась формой ее преодоления, ибо по мере утверждения их в качестве субъекта истории, у них формировалась потребность в культуре и, более того, потребность в осуществлении себя в роли ее субъекта.

Другой вопрос, что в практике социального творчества далеко не всегда находили разрешение вскрытые им противоречия самого его субъекта (революционных масс). Но здесь важнее другое: трудящиеся наконец-то получали статус непосредственного субъекта сознательного исторического творчества. И именно это обстоятельство стало решающим условием в последующем появлении двух очень важных тенденций.

Первая. Социальное творчество явилось теми «дрожжами», на которых всходили к своей собственной сущности социалистический идеал и социалистическая идеология. Причем и первый, и вторая обретали свою сущность в русле встречного движения друг к другу.

В чем смысл этой тенденции? Как происходило это встречное движение в реальной истории, в первую очередь с социалистической идеологией?

Классовая борьба, предшествовавшая октябрю 1917 г., и последующая народная революция (гражданская война) стали мощным катализатором в процессе осознания массами своих реальных интересов. Революционные события этого периода едва ли не каждого ставили перед простой, но зачастую смертельно жесткой альтернативой: так ты за белых или за красных? События заставляли каждого искать и выбирать адекватную своим интересам политическую форму их выражения²⁵.

В то же время нельзя не признать, что многие первоначальные лозунги вершителей революции оказались созвучны интересам значительных масс населения. Прежде всего это касалось задач установления мира и наделения крестьян землей²⁶. «Главным козырем большевиков был мир. Захватив в ночь на 26 главный телеграф в Санкт-Петербурге и самую в России могущественную царскосельскую радиостанцию, большевики начали рассылать свои воззвания к миру», – писал в своих воспоминаниях А. Керенский.

«Разогретые» событиями 1917 г. реальные интересы (еще далеко не социалистические) поднявшихся масс, обретшие свое лаконичное выражение в формуле: «Мир – народам! Фабрики – рабочим! Земля – крестьянам!», стали тем мощным социальным энергетическим посылом, который выбросил их на арену исторических действий.

И уже логика революции 1917 г., сопрягая восходящий от своей частной сущности к общественной природе интерес масс с реальной возможностью преобразования действительности, трансформировала энергию стихийного протеста в социальное творчество, а взбунтовавшиеся массы – в субъекта революционного творчества.

Примечательно, что эту диалектику исторической трансформации, которая является заслугой большевиков (чего не желают понимать и признавать их оппоненты, вместо того чтобы по-настоящему критически проанализировать весь большевистский опыт), видели и сами вершители этих процессов. Вот что об этом, в частности, писал Л. Троцкий: «Рабочий класс России под руководством большевиков сделал попытку перестроить жизнь так, чтобы исключить возможность периодических буйных помешательств человечества и заложить основы более высокой культуры. В этом смысл Октябрьской революции»²⁷.

Содержание реальных интересов широких масс логикой включенности их в социальное творчество наконец-то начинает подниматься с уровня частного (а частность – это тоже идеология, причем определенная) до еще не всеобщего, но уже общего – классового. И действительно, уже позже, через диалектическую связь с культурой, этот базовый интерес индивида становился важнейшей основой его мировоззрения ²⁸.

В свою очередь логика социального творчества (впрочем, как любого творчества вообще) востребовала от его субъекта тот прообраз, тот идеал, в соответствии с которым этот субъект и собирался преобразовывать существующую реальность. И за таким идеалом народным массам далеко ходить не надо было – в арсенале народной культуры этот идеал, идеал справедливости, существовал в лучшем случае как «нравственный образ желаемого», как этическая мечта, а чаще – просто как религиозная надежда на «царство Божье», но в любом случае – как некая гуманистическая абстракция.

И уж, конечно, не большевики этот идеал придумали. Появился он как результат героических и, как правило, трагических попыток не только народов России, но и всего человечества вырваться из «царства необходимости». А эмоциональная, духовная и нравственная выстраданность этого опыта со всеми его поражениями, победами, к тому же выраженная в искусстве, как раз и обусловила то, что идеал справедливости формировался и развивался как продукт мировой культуры.

Этот этический народный идеал, конечно, был далек от коммунистического, но здесь важно другое – в качестве его нравственного императива выступал принцип социальной справедливости. Существуя как одно из важнейших общественных отношений мировой культуры, этот идеал в значительной степени определял духовные интенции русской литературы XIX в. Хорошо известно, что Г. Манн назвал русскую литературу от Пушкина до Горького революцией перед революцией²⁹. Вот почему политические попытки «выкорчевывания» коммунистического идеала невольно связаны с необходимостью полного разрыва с гуманистической традицией не только советской, да и в целом отечественной, но и всей мировой культуры.

Итак, прежний идеал справедливости, будучи вовлеченным в преобразующую практику масс, основанную на реализации его конкретных общественных интересов, начинает спускаться с «небес» абстракции и становиться историческим и потому конкретно творимым. Как писал В. И. Ленин «Человеку нужен идеал, но человеческий, а не сверхъестественный»³⁰.

Так через практику социального творчества происходило восхождение общественного гуманистического идеала от абстрактного к конкретно-всеобщему³¹.

Именно Октябрь 1917 г. породил процессы встречного становления гуманистического идеала и социалистической идеологии, причем не в абстрактной, а в конкретно-исторической форме. Ускорение этого встречного движения происходило по мере становления самого социального творчества, что определялось не только темпами его развития, но и мерой его проникновения в поры всех общественных отношений.