3. Гражданский кодекс

Выстраданное право. — Немощные, "униженные" кодексы. — Арьергардные столкновения. — Схватка всерьез. — Крупная веха.

Выстраданное право. Трудная судьба гражданских законов в России имеет несколько граней.

Одна из них относится к попыткам, предпринятым в России в XIX—XX веках, создать современное гражданское законодательство. Сначала — в неосуществившейся попытке выработать и принять передовое Гражданское уложение дореволюционной России; затем — в реальных действиях созданию гражданского права советского образца, выра­женных в принятии в РСФСР Гражданских кодексов (1922 и 1964 годов), но кодексов ограниченного действия, деформированных, лишенных своего исконного предназначения — функций и миссии законов частного права.

В этой связи другая важнейшая грань трудной судьбы гражданских законов в России заключается в том, что в России, несмотря на, казалось бы, упорные попытки, до конца XX века так и не сформировалось достаточно развитое, гражданское законодательство, отвечающее требованиям современного гражданского общества, рыночной экономики.

Между тем, как не раз уже говорилось, гражданские законы играют ключевую роль в переходе от традиционной к либеральной цивилизации; и напротив, отсутствие таких законов — серьезный тормоз в формировании современно­го гражданского общества, в становлении свободной рыноч­ной экономики.

Негативная роль этого фактора отчетливо выявляется при сопоставлении положения дел с гражданскими закона­ми в соседних с Россией европейских регионах — во Фран­ции и Германии.

Ведь и Германия, по сравнению с Францией, где Ко­декс Наполеона вступил в действие в 1804 году, на целое столетие отстала с выработкой и введением в жизнь граж­данского законодательства, отвечающего требованиям но­вой эпохи: ГГУ — Германское гражданское уложение — было принято лишь на пороге нового века, в 1900 году. И такое отставание не только "законсервировало" разобщен­ность немецких земель, но и отрицательно сказалось на эко­номико-социальном развитии Германии, для придания должной устойчивости, динамизма которому не были соз­даны правовые предпосылки.

Зато вступление в 1900 году в действие ГГУ не только способствовало, а быть может, и сыграло решающую роль в реализации политических акций, связанных с именем Бис­марка, по объединению земель, консолидации немецкой тер­риториально-государственной общности, но и образовало прочную юридическую основу для интенсивного экономи­ко-социального развития, а в последующем, несмотря на чудовищные катаклизмы, связанные с гитлеровским тота­литаризмом, опустошительной войной и экономической раз­рухой, стало одной из предпосылок для быстрого после­военного возрождения Германии, бурного и стремительного экономического подъема, упрочения в обществе правовых традиций и ценностей, становления правозаконности — оп­ределяющего звена современного гражданского общества.

Ничего подобного не произошло в России. Более того, советские гражданские кодексы не только не стали толчком к возрожденческим (для гражданского общества, рыночной экономики) процессам, к интенсивному естественно-инду­стриальному и постиндустриальному развитию, но, напротив, серьезно осложнили эти процессы. Советское гражданское законодательство, ставшее органической ча­стью ущербного советского права, находящегося в глубокой зависимости от высшего революционно-коммунистического права, оказалось в стороне — и то благо! — от созданной до-сталински, революционным путем, социалистической индустрии как "одной фабрики". Именно в связи с созданием и функционированием социалистической индустрии, а затем системы колхозно-совхозного хозяйства в правовом бытии советского общества утвердились не гражданские, пусть и урезанные, законы, а прямые команды, в основном в виде плановых директив, распоряжений партийных ин­станций и хозяйственных ведомств, правительственных нор­мативных циркуляров, ведомственных инструкций.

Но есть тут и иная (теперь уже положительная) грань советских реалий, связанная с трудной судьбой граждан­ских законов. Это — глубокие цивилистические традиции, происшедшие в наше время из дореволюционной поры, и вытекающее из них стремление к передовому гражданскому праву, построенному на частноправовых началах. Это великая удача, что пусть и несколько "запозднившиеся" передовые гражданско-правовые начала были уже прописаны дореволюционном российском Гражданском уложении, представляемом в преддверии 1917 года в Государственную Думу. И не менее крупная удача — это то, что в совет­ское время сохранились и продолжали работать крупные русские специалисты по частному гражданскому праву, ко­торые, хотя и были лишены возможности отработать и внедрить адекватные законодательные решения, все же сыграли выдающуюся роль: дали новую жизнь передовым цивилистическим традициям, создали вместе со своими кол­легами и учениками перспективные научные школы циви­листов, что стало предпосылкой для возрождения в новых российских условиях передового современного гражданско­го права.

Но все это, вплоть до конца 1980-х годов, происходило в гибельной, невыносимой обстановке господства ленинско-сталинского тоталитаризма, незримого, но неуклонного до­минирования "революционного права".

История с горечью свидетельствует о том, что важней­шие ценности человеческого бытия тогда обретают истин­ное значение и непреложность, когда они проходят через трудные испытания, беды и тернии, — словом, тогда, когда они выстраданы народом, обществом, людьми.

И в этой связи можно с полной определенностью ска­зать, что в жуткой обстановке марксистско-большевистско­го тоталитарного режима, для которого частное право — нетерпимый, смертельный, передовое современное гражданское законодательство, появившееся в России, — право именно выстраданное, пробившее себе дорогу вопреки всем тем, казалось бы, непреодолимым преградам, которые возводила на пути правового развития советская и постсоветская действительность.

Немощные, "униженные" кодексы. Гражданский кодекс РСФСР 1922 года, принятый в силу острой экономической необходимости, был построен на добротных отработанных ма­териалах, подготовленных уже к принятию российского Гра­жданского уложения.

И это, по сути дела, было вызовом коммунизму, ком­мунистической идеологии, революционному праву комму­низма творить и перекраивать по своему образу и подобию общество и историю (ведь вводилось право, которое по сво­ей исконной природе способно противостоять партийно-государственному всевластию, безбрежной пролетарской диктатуре). Потому-то так встревожился Ленин, когда оз­накомился с первыми вариантами кодекса ("кодекс изгади­ли"). И потому-то он так яростно, с таким напором и, что характерно, именно через своих партийных сподвижников, партийный аппарат потребовал исправить положение дел.

И положение дел с Гражданским кодексом было тут же исправлено.

Каким образом? Внесением корректив в текст проек­та — таких, как установление в первой же статье зависи­мости самой возможности защиты гражданских прав от их социального назначения? Или записью о кабальных сдел­ках, других коррективах? Нет. Самое главное, что в проек­те кодекса не оказалось ничего такого, что бы препятствовало вмешательству государственной власти в "частные сдел­ки", "отмене" неугодных власти договоров, признанию не­действительными неугодных власти отношений собствен­ности. Словом, не было ничего юридически значимого, что обеспечивало и гарантировало бы через действующее гра­жданское законодательство саму основу свободной рыноч­ной экономики и гражданского общества, — не было частно­го права.

Сверх того, рядом жестких, безапелляционно-катего­рических высказываний вождь пролетарской революции Ленин придал такой направленности советских граждан­ских законов повышенное, принципиальное значение ("мы ничего... частного не признаем", "обеспечить вмешатель­ство правительства...", "отменять сделки..."). И вот в результате всего этого перед нами появился невообрази­мый юридический феномен — бессильный правовой инвалид - Гражданский кодекс, который не является сводом частного права.

Впрочем, в самой догматике гражданско-правовых институтов, их юридических механизмах и инструментарии, относящихся к правомочиям собственника, договорным отношениям, некоторым односторонним сделкам, какие-то частноправовые начала — пусть и в скрытом виде, изло­женные "юридико-эзоповским" языком — все же наличе­ствовали в советских кодексах. Потом они, особенно в юридической литературе, сводились к идейно-политически нейтральным категориям: "юридическое равенство субъектов', "диспозитивность".

Но как бы то ни было, гражданское законодательство, лишенное своей души — частного права, — это право не просто бессильное, ущербное; с позиций высокой юридической материи и ценностей это право — униженное, "гонимое".

Таким — бессильным, ущербным — оно и оказалось в практической жизни. Сфера его реального действия была до чрезвычайности узкой, оно не только не сыграло — и не могло сыграть — какой-либо роли в становлении гражданского общества, но и в практической юриспруденции, при регулировании конкретных ситуаций, относящихся к конфликтам в области собственности, договорных обязательств, действие его ограничивалось главным образом бытовой сферой.

В главных же секторах имущественных отношений, участниками которых выступали социалистические государственные предприятия, господствовали не некие абстрактные гражданско-правовые формулы, а по канонам арбитражного процесса (монополизировавшего "обобществленный" сектор) — принципы государственной целесообразности, прямые указания директивных органов, ведомственные инструкции и циркуляры

Такое прискорбное для классической цивилистики положение вещей ничуть не улучшилось в то время, когда не устранения крайностей сталинского тоталитарного режима, в 1964 году был принят новый Гражданский коде­кс РСФСР. Хотя в его подготовке принимал участие ряд видных ученых-цивилистов, в том числе работавших и в дореволюционное время, и некоторые гражданско-правовые институты получили достаточно высокую технико-юридическую отработку, в целом новый Кодекс оказался в атмосфере непоколебленного партийно-идеологического господ­ства догм коммунизма, пожалуй, еще более ущербным, униженным, юридически беспомощным. Из него в угоду бди­тельным юридико-партийным ортодоксам был исключен ряд положений и конструкций, на которых лежал отблеск древ­неримского юридического искусства. Зато все содержание Кодекса было "нашпиговано" коммуно-идеологизированными категориями — "социалистический", "плановый" и др. А главное, по всем направлениям регулирования имуществен­ных отношений (статуса и приобретения объектов собст­венности, гражданского оборота) в особое, привилегированное положение была поставлена материальная основа коммуно-бюрократической системы — государственная собствен­ность.

И, пожалуй, именно это, как ничто другое, свидетель­ствовало о том, что уже появившиеся в то время термины и штампы официально-директивного и официально-научного лексикона — "правовой порядок", "правовая основа", "гра­жданское общество" и т. д. — не более чем престижный словесный камуфляж, призванный придать какую-то респектабельность продолжающему господствовать неосталин­скому коммунистическому режиму.

Арьергардные столкновения. Но как бы то ни было (несмотря на "опубличенный" характер советского Граж­данского кодекса, его ущербность) все же именно он, Граж­данский кодекс, некоторые позитивные его положения, стали знаком того, что и в условиях ленинско-сталинского тоталитарного общества существуют какие-то ростки (по тер­минологии коммунистической пропаганды — "родимые пят­на") гуманистического права — предвестника свободного гражданского общества.

Именно поэтому коммунисты-ортодоксы, разумеется, прежде всего из числа правоведов-ленинцев — Стучка, Пашуканис, Крыленко и др., с неудержимой яростью уже в 1920-е годы обрушились на кадетов-профессоров, поклон­ников древнеримского "хлама", адептов буржуазного граж­данского права — тех "недобитых контрреволюционеров-рыночников", которые являлись классовыми врагами Ле­нина и коммунизма.

Уже здесь, на мой взгляд, произошли первые, пока еще арьергардные схватки двух противостоящих друг другу направлений философии права — философии гуманисти­ческого права (правозаконности) и марксистской правовой философии. И то обстоятельство, что в данном случае пе­ред нами не просто стычка двух враждебных мировоззрен­ческих систем вообще, а столкновение мировоззренческих по острым проблемам действительности, подтверждается тем, что это столкновение произошло на почве юриспруденции.

Сообразно юридико-марксистским представлениям, доминирующий характер при регламентации в обобществленном секторе стали приобретать не абстрактные цивильные нормы, а тот неправовой инструментарий, которым нередко оперируют арбитражи, — экономическая и политическая целесообразность, государственные директивы, ведомственные инструкции. Вспомним ранее приведенные выдержки из юридических произведений авторов того времени: большинство из них, по сути дела, как раз и сводятся , что в точном согласии с ленинско-сталинскими взглядами уже происходит и по мере успехов социализма будет более интенсивно происходить — сообразно ортодоксальным марксистским канонам — закономерная замена абстрактных норм буржуазного гражданского права сугубо организованными правилами, техническими императивами, другими неправовыми критериями. А все это как раз и выражает в хозяйственной области высшее революционное право, служащее коммунизму, — тот канал социальной регуляции при помощи которого оказываются возможными отказ от буржуазного, эксплуататорского хлама и коренная переделка всего общества, общественного строя и самих людей на коммунистической основе.

Уже в то время по характеру ведущейся в 1920-е — начале 1930-х годов полемики, по остроте и накалу бушующих среди правоведов страстей было видно, что здесь происходит не обычная творческая дискуссия. Столкнулись две мировоззренческие системы, две "философии права" — одна — коренящаяся в прошлой юридической культуре, другая — устремленная в светлое неправовое будущее, по­строенная на "праве" пролетариата переделать мир по меркам высшей библейско-сказочной справедливости и всеобщего счастья — земного коммунистического рая.

Ударным отрядом в борьбе со старорежимной, замшелой цивилистикой — прямым порождением рыночной экономики и эксплуататорского строя — стала теория хозяйственного права.

Правда, в 1920-е годы выражения "хозяйственное право" и "гражданское право" нередко понимались как тождественные: под "хозяйственным правом", по представлению правоведов, надо понимать те институты и нормы, которые действуют в области экономики, хозяйствования, а это и есть цивилистика, гражданское право.

Но как раз в условиях, когда в жизнь общества втор­глась марксистская идеология, да еще в наступательно-аг­рессивном виде, в ее ленинско-сталинском, большевистском обличье, хозяйственное право стало трактоваться правове­дами-марксистами в качестве юридической сферы, призван­ной воплотить принципиально новые, большевистские директивно-плановые начала в экономике, при помощи ко­торых только и возможно "до основания" разрушить экс­плуататорский строй и создать светлый строй коммунизма.

Противопоставляя себя науке гражданского права, ис­поведующей экономическую свободу, рыночную состязатель­ность, свободу договоров, теория хозяйственного права выдвинула на первое место коммунистическую партийность, принципиальную неприемлемость товарно-рыночной экономики, безусловное господство в хозяйственной жизни государственного плана (трактуемого как "закон"), возможность использования на основе плана, и только плана, некоторых коммерческих рычагов и инструментов.

В Советском Союзе в начале 1930-х годов хозяйствен­ное право стало официально господствующей, поддержи­ваемой партией и властью теорией, входящей в состав дисциплин (в научной иерархии, в преподавании) последо­вательно-коммунистического характера. В этих условиях крупные правоведы цивилистического направления были подвергнуты "разносной" критике, осуждены, отстранены от работы, от преподавания. По сути дела, преодолевая ос­татки классово враждебных взглядов в основном старорежимной, прокадетской юриспруденции (с ориентацией на гуманистическую правовую философию), в советском об­ществе в 1930-е годы всецело утвердилась марксистская философия права, да притом в ее наиболее идеологически-остром, ленинско-сталинском, большевистском виде.

Не помешали этой победе марксистской философии и зловеще-саркастические события конца 30-х годов, когда наиболее последовательные, неистово фанатичные теоре­тики хозяйственного права вдруг сами (в качестве "троцки­стов", "бухаринцев") пали жертвами безумия сталинского террора и когда вследствие этого сама наука хозяйственно­го права была объявлена "троцкистско-бухаринской". В то время — в силу потрясающих исторических парадоксов, вопреки всякой логике — произошло отмеченное ранее воз­рождение науки гражданского права, известных позитив­ных элементов гуманистического правового прогресса, нити которого дотянулись, к счастью, до наших дней.

Но вот что, быть может, является одним из свидетельств нетленности и непобедимости марксистско-философских представлений в условиях того времени. Не минуло и де­сятка лет, как хозяйственно-правовая концепция при поддержке партийно-советских инстанций стала неуклонно возрождаться, а в начале 1950-х годов, после смерти Сталина, ее недавние злоключения были объявлены "наруше­ниями социалистической законности", и эта концепция получила марку неоправданной жертвы культа личности и чуть ли не образца истинного ленинизма.

Вновь в научных учреждениях и учебных заведениях появились подразделения и кафедры под именем "хозяйственное право". Соответствующая теория все более поднималась на щит как "по-настоящему антикапиталистическая", марксистско-ленинская, антирыночная. Ее представители выдвигались партийно-советскими учреждениями на руководящие научные посты. В печати, в научных кругах прекратились разговоры о Гражданском кодексе. К началу 1980-х годов был подготовлен от имени двух отделений общесоюзной Академии наук (философско-правового и экономического) и представлен в партийно-правительственные учреждения проект Хозяйственного кодекса, который в области имущественного оборота между государственными социалистическими предприятиями должен был регулировать вместо Гражданского кодекса (кодекса только для граждан!) социалистические хозяйственные отношения.

Схватка всерьез. В середине 1980-х годов в Советском Союзе начались демократические преобразования, которые в своем "экономическом блоке" предполагали развертыва­ние "экономических методов", углубление хозрасчета, са­моокупаемости предприятий, инициирование кооперативной и индивидуально-трудовой деятельности — словом, лега­лизацию и развитие определенного круга частнособствен­нических и рыночных отношений.

Как будто бы настал звездный час и для гражданского права, для подготовки Гражданского кодекса, который от­вечал бы требованиям современной товарно-рыночной эко­номики.

Увы, надеждам на скорые изменения в этой области не довелось сбыться. Господствовало мнение, что у нас в эко­номической области существует в общем приемлемое, неплохое законодательство, действует принятый не так уж давно (уже в послесталинское время) Гражданский кодекс. Нужно лишь Кодекс в чем-то подправить.

Главное же, как было принято считать в 1980-е годы, — это быстро подготовить и издать новые "перестроечные" законы по отдельным горячим проблемам экономической жизни. И они, такие законы и правительственные поста­новления, действительно один за другим стали появляться на свет: о социалистическом предприятии, о кооперации, об индивидуально-трудовой деятельности. Наконец, в 1991 году в последние месяцы функционирования Верховного Совета СССР были приняты в довольно кратком виде общесоюзные "Основы гражданского законодательства", которые хотя и включили ряд цивилистических новаций, соответствую­щих требованиям развивающихся товарно-рыночных отно­шений, но в целом базировались на постулатах соци­алистического права и социалистической законности, на ленинской установке о том, что "мы ничего частного в хозяй­стве не признаем".

Лишь в самом конце 1991 — начале 1992 года (чуть ли не в самые дни распада союзного государства) началась в России работа над Гражданским кодексом, отвечающим тре­бованиям современного гражданского общества и общеми­ровым стандартам.

Во многих отношениях эта работа стала возможной в связи с теми крупными общественно-политическими собы­тиями, которые произошли в советском обществе во второй половине 1991 года. Событиями, исторический смысл кото­рых состоял в крушении самих политических религиозно-идеологизированных основ большевистского партократического строя и, что особо существенно (хотя это, ка­жется, толком и не было замечено), основ того высшего ре­волюционного права, которое ленинцы-большевики при­своили себе, — права по собственному произволу творить с обществом, с людьми все, что "в интересах народа" и свет­лого будущего придет им в голову в их прожектерских, якобы строго научных, а в действительности утопических доктри­нерских фантазиях.

Кстати — такой штрих. Когда несколько позже Кон­ституционный Суд Российской Федерации рассматривал дело о конституционности государственных актов, которы­ми после августовского путча 1991 года запрещалась ком­мунистическая партия, и сторонники партии и государственной власти приводили многие тысячи аргументов "за" и "против", так и не был затронут, даже упомянут самый главный вопрос, от которого зависела перспектива рассмот­рения дела и сама возможность вынесения принципиально важного решения, — вопрос о том, каковы основания, при­рода и пределы того "права" — в сущности, высшего революционного права, служащего коммунизму, которое позволило им, коммунистам, упражняться над обществом и людьми: идти на "классовых врагов" истребительной вой­ной, творить произвол и своеволие над миллионами людей? А ведь именно здесь кроется ответ на поистине гамлетов­ский вопрос — быть или не быть коммунизму вообще? Что это? Некое мессианское учение? Или вселенская смерто­носная болезнь и бесовское искушение, которые неотвратимо влекут разрушения общества и человека, и которым поэтому нет места в жизни людей?

Но это попутное замечание (вполне достойное, впро­чем, самостоятельного рассмотрения). Суть же дела заклю­чается в том, что после неотвратимого и правомерного крушения (увы, в полной мере Конституционным Судом не подтвержденного) политических и идеологических основ большевизма, выраженного в советской партократической системе, оказалось возможным преодолеть ряд юридико-политических постулатов, в том числе — о якобы оправ­данной недопустимости существования в нашем обществе частного права.

И вот уже в октябре — ноябре 1991 года в печати поя­вились разработки, обосновывающие необходимость восста­новления этого, общепризнанного в мировой науке, деления права на публичное и частное (примечательно — разработ­ки, не встретившие возражений, сразу же принятые). А значит, была восстановлена теоретико-правовая основа для подготовки проекта современного Гражданского кодекса, который (если не отходить от научных основ его построе­ния) и призван быть нормативным выражением частного права.

Кроме того, в конце 1991 года при главе государства — Президенте (сначала — СССР, а затем — Российской Фе­дерации) был создан Исследовательский центр частного права, который объединил наиболее квалифицированных и влиятельных специалистов по гражданскому праву (А.Л. Ма­ковского, В.А. Дозорцева, В.Ф. Яковлева, Ю.Х. Калмыкова, М.И. Брагинского, В.В. Витрянского, С.А. Хохлова, Д.Н. Сафиуллина и ряд других крупных правоведов).

Работа над проектом Кодекса в 1992 году началась. Она проходила довольно интенсивно в содружестве с юриста­ми-практиками, видными зарубежными цивилистами и при­вела к тому, что к 1994—1996 годам были подготовлены две (из трех) части проекта этого крупного, надо полагать, самого крупного за всю историю нашего Отечества, законода­тельного документа.

Но именно здесь, при подготовке проекта Гражданско­го кодекса (ГК), при принятии его в Федеральном Собра­нии, а затем — при его реализации как действующего закона, произошло наиболее жесткое, даже яростное, столкновение "двух философий права", так и находящихся в неизменном противостоянии.

Не буду касаться всех фактов, подробностей этого по­единка (увы, нравы и действия здесь далеко не всегда от­личались благородством). Надо сказать лишь о некоторых существенных, порой принципиальных вещах.

Сначала о самой расстановке сил.

С одной стороны (со стороны сторонников нового Гра­жданского кодекса) — это группа правоведов-специалистов по гражданскому праву, открыто заявившая о своих целях подготовить современный кодекс и, к счастью, поддержан­ная властью, ее руководящими инстанциями, демократиче­ски настроенными общественными кругами.

А другая сторона? А вот облик и даже очертания "дру­гой стороны" были не столь очевидны. Ясно, что ее мозговой центр образовали былые приверженцы хозяйственного пра­ва, многие из которых сохранили свои посты и науковедческие позиции. Оправившись от понятного шока в связи с официальной политикой, направленной на возвеличивание "рынка", и делая вид, что ничего не случилось, они развер­нули довольно интенсивную деятельность по продвижению своих давних, чуть обновленных и подкрашенных на совре­менный манер, проектов. То в печати появляется статья с рассуждениями о том, что для области хозяйства целесооб­разнее разработать не Гражданский кодекс, а Торговый кодекс, а еще лучше прямо Хозяйственный кодекс. То под эгидой каких-то правительственных учреждений проходит широковещательная конференция, кредо которой — необ­ходимость "двух систем частного права" (одна для граж­дан, другая для предприятий). Наконец, в одной из президентских программ появляется строчка, привязанная к ведущему академическому институту, о необходимости подготовки наряду с Гражданским кодексом также Кодекса предпринимательства.

Сопротивление подготовке Гражданского кодекса ощу­щалось и со стороны околопрезидентского управления по вопросам права, претендующего на верховенство в решении всех юридических проблем, — ГПУ. Впрочем, в его действиях, доходивших до Президента в виде записок, док­ладов, сказывалось, пожалуй, не столько влияние упомя­нутых академических кругов — авторов идеи Кодекса предпринимательства (аналога Хозяйственного кодекса), сколько, пожалуй, собственные амбиции, желание не до­пустить того, чтобы важнейший законопроект вышел не из рук данного подразделения, претендующего на то, что­бы по всем юридическим вопросам за ним оставалось "по­зднее слово".

И все же по всему было видно, хотя нигде это не проявлялось открыто и определенно, что в качестве основной противодействующей Гражданскому кодексу силы выступали прокоммунистическая номенклатура, околоправительственное чиновничество (даже, как это ни поразительно, деятели из Госкомимущества, как будто бы острее других заинтересованные в отлаженном правовом регулировании частнособственнических отношений).

Сопротивление подготовке Гражданского кодекса было хоть в основном и незримым, но изощренным и мощным. Настолько мощным, что в апреле — мае 1994 года, когда первая часть Кодекса была полностью отработана, а вторая находилась на стадии завершения, неожиданно выяснилось, что чуть ли не в самых высоких государственных инстан­циях уже принято решение: проект Гражданского кодекса и Федеральное Собрание не представлять. И только прямое вмешательство в это дело Президента резко изменило неблагоприятную ситуацию, проект первой части Кодекса был передан в Государственную Думу, которая спустя короткое время (всего через месяц-полтора) приняла первую часть Кодекса в первом чтении.

Впрочем, вскоре все карты были раскрыты.

В ходе принятия в Государственной Думе первой час­ти Кодекса во втором и третьем чтениях против него, не очень стесняясь в аргументах и не скрывая истинных моти­вов, единодушно, по строгим правилам партийной дисцип­лины, выступила коммунистическая фракция.

Чем объяснить это активное выступление коммунистов?

Думается, здесь все просто.

Гражданский кодекс впервые в непростой российской действительности (впервые!) открыто и в наиболее чистом виде закрепил такие юридические принципы и нормы, ко­торые провозглашают и обеспечивают практическую реа­лизацию начал действительной свободы, — юридические принципы и нормы гуманистического права, в центре кото­рого — человек, его высокий статус, неотъемлемые права.

Вот и появился на поле брани истинный враг-антаго­нист.

Это уже не Конституция, где основные содержатель­ные институты оказались закрученными вокруг власти, ее дележа между "ветвями", и вследствие этого фундамен­тальные положения о правах и свободах человека, опреде­ляющих перспективу демократического развития, оказались отодвинуты, "затенены" формулами о государстве, всем тем что раздувает политические страсти. И где внеси в консти­туционный текст две-три поправки, касающиеся полномо­чий представительных органов, — и не исключено, что можно шаг за шагом вернуться к "настоящей государственности", к "власти Советов", той власти, которая не может быть ни­чем иным, как прикрытием для всемогущей партократической диктатуры с ее высшим революционным правом.

Здесь же — вот он, Гражданский кодекс, предназна­ченный не для манипуляций и "подковровых" схваток во­круг власти, а для повседневной жизни людей. И с ним уже теперь придется в открытую (а не окольным путем, через всякие "звенья") вести непримиримую, как и положено коммунистам, борьбу, борьбу на уничтожение. Да и реальная опасность теперь уж слишком велика. Исторический опыт свидетельствует: вступит в действие гражданское законо­дательство, поработает оно в самой гуще жизни год-другой-третий — и реальная свобода начнет внедряться во все многообразие жизненных отношений, в жизненную практи­ку, где люди обретут реально высокий статус самостоятель­ности и личного достоинства, независимость от чиновников, от произвольного усмотрения власти, вольного командования начальников.

Так что реальное и наиболее мощное столкновение про­тивостоящих друг другу "двух философий" произошло имен­но здесь, на почве принятия Федеральным Собранием, прежде всего Государственной Думой, первой, а потом и второй частей российского Гражданского кодекса. Свиде­тельством тому стали трудные голосования по проектам, когда выступления высококлассных специалистов-правове­дов перемежевывались с "пожарно-мобилизационными" мерами по привлечению сторонников и противников Кодек­са к самой процедуре голосования.

К счастью, на мой взгляд, не сработала в полной мере партийная дисциплина в коммунистической фракции: в ее составе оказались юристы, специалисты, имеющие представление об общецивилизационных ценностях, отдающие себе отчет в том, что гражданское законодательство — общечеловеческое достижение человеческой культуры. В чем-то члены коммунистической фракции стали заложниками своих лукавых лозунгов о законе, его цивилизационной миссии, и голосовать в такой обстановке против Гражданского кодекса значило уж очень открыто обнажать революционно-насильственную суть марксистской философии, большевизма.

Принятие Гражданского кодекса в посттоталитарной России, происшедшее в жестокой борьбе со сторонниками коммунистической философии права, — это по большому первая крупная победа гуманистического права в российском обществе — права Свободы, последовательной правозаконности.

Крупная веха. Из достоинств Гражданского кодекса, принятого в канун нового тысячелетия в России, прежде то привлекают внимание его содержательная и технико-юридическая стороны.

С содержательной и технико-юридической точек зрения Кодекс отвечает всем основным запросам и требованиям современной рыночной экономики. Он включает основные институты правосубъектности, собственности, вещных прав, договорных и внедоговорных обязательств, правопреемства, все иные институты, включая "юридическую мелочевку" (скажем, исчисление сроков), которые вводят все многообразные имущественные и личные неимущественные отношения, складывающиеся в условиях временной частнособственнической, товарно-рыночной экономики, в русло стабильных юридических отношений. Причем отношений, тщательно отработанных с этой, юри­дической, стороны, соответствующих международно-пра­вовым стандартам, — тому уровню их правового опосредствования и обеспечения, который принят в странах с развитой рыночной экономикой и высокой юридической культурой.

И уже эти содержательные и технико-юридические характеристики российского гражданского законодательства, поставившие его на одно из первых мест в мире, сами по себе, как говорится, "дорогого стоят". Они позволяют на твердой, отработанной юридической основе продолжать нелегкое дело — формирование в России современной цивилизованной рыночной экономики.

Но российский Гражданский кодекс — крупная веха в демократическом развитии России и по другой причине, прямо относящейся к основам гуманистического права.

Дело в том, что Кодекс в обобщенном виде непосредст­венно в законодательном тексте закрепил основные начала гражданского законодательства. Насколько это существен­но, видно хотя бы из того, что во всем мире — и это вполне-закономерно — происходит своего рода возрождение граж­данского права (уже полностью преодолена тенденция раздробления гражданского законодательства, отсечения от него отдельных "кусков", например, торгового законодательст­ва). Но основания такого возрождения нигде в законах не закреплены; пожалуй, шаг в этом направлении сделан лишь в Гражданском кодексе провинции Квебек (Канада): его заглавная часть начинается со статей, посвященных пра­вам и свободам человека.

Между тем возрождение в нынешнее время граждан­ского законодательства, помимо содержательных и техни­ко-юридических оснований, сопряжено как раз с тем, что заложенные в нем начала еще в большей степени, чем ра­нее, способны укрепить, укоренить правовую свободу в со­временном гражданском обществе, то есть углубить саму суть философии гуманистического права. И с данных пози­ций существенное достоинство новейшего российского гра­жданского законодательства заключено именно в том, что основные его начала, реализующие последовательно гума­нистическую концепцию, выражены в виде законодатель­ных формул.

Эти формулы содержатся в ст. 1 (п.1 и 2) и ст. 2 (п.1) Гражданского кодекса.

Одна из них ("недопустимость произвольного вмешатель­ства кого-либо в частные дела") имеет для российского гра­жданского законодательства особое принципиальное значение по той причине, что, утверждая частноправовой характер гражданского права, открыто отвергает ленинскую директи­ву о том, что Гражданский кодекс (ГК 1922 года) должен обеспечивать прямое вмешательство пролетарской власти в любые имущественные отношения, любые сделки и обяза­тельства.

Принципиальное значение имеет и другая формула — "неприкосновенность собственности", прямо отвергающая одну из центральных марксистских догм (примечательно, что по­добного положения, в столь жесткой и категоричной форму­лировке, нет и в Конституции).

Ряд других формул ст.1 и 2 обрисовывают общие осо­бенности гражданско-правового регулирования: необходимость беспрепятственного осуществления гражданских прав, обеспечение восстановления нарушенных прав, их судебную защиту.

Вместе с тем представляется особо важным сосредото­чить внимание на тех "основных началах", которые напря­мую выражают правовую свободу сообразно особенностям частного права. Пользуясь в этой связи по ряду положений терминологией более обобщающего характера, выделим три главных исходных пункта:

во-первых, это юридическое равенство участников гра­жданских отношений, причем такое равенство, при котором не только ни у кого из участников отношений нет привиле­гий, преимуществ, но и все они одинаково имущественно самостоятельны, самодостаточны в имущественном и пра­вовом отношениях;

во-вторых, это неприкосновенность, юридическая бронированностъ гражданских прав (здесь, кстати, заключен юридический смысл формулы "неприкосновенность собст­венности"). В этом отношении гражданские права обладают той степенью абсолютности, нерушимости, защищенно­сти, которая близка к статусу неотъемлемых прав челове­ка, с которыми они по ряду юридических свойств (например, по основаниям и порядку ограничений) поставлены Кодек­сом на один уровень;

и, в-третьих, это — такая высоко юридически значи­мая свобода воли участников отношений (диспозитивность), в соответствии с которой они приобретают и осуществля­ют свои гражданские права своей волей и в своем интересе. Более того, в кодексе закреплена и более широкая и в чем-то даже более значимая законодательная формула — свобода договора как высшее выражение юридически значимой свободы воли участников гражданских отношений.

Приведенные три ведущих исходных начала (рассматриваемые в обобщенном виде) — важнейшее демократическое завоевание России, пожалуй, не менее значимое, чем ранее упомянутые конституционные положения (ст.18, 55), предна­значенные по первоначальному замыслу для конституирования последовательно демократического правового и политического строя российского общества. И, будем надеять­ся (как и в связи с указанными конституционными положе­ниями), можно ожидать благоприятного развития событий в российском обществе, когда эти начала утвердятся в нашем юридическом бытии в результате принятых непосредственно на их основе решений компетентных правосудных органов.