Глава II. Социум как источник «программ» человеческого поведения Материальная история общества

В предыдущей главе, аргументируя тезис о запрограммированности различных форм поведения человека, мы бессистемно ссылались на социум как на источник соответствующих программ, несвойственных стандартному животному миру. В этой связи, очевидно, встает вопрос: откуда взялись соответствующие программирующие свойства социума? Поэтому в настоящей главе мы предполагаем подробно и последовательно проанализировать естественную историю человечества. Оговоримся сразу, что существующие в литературе гипотезы на этот счет нас не устраивают по методологическим соображениям: они не объясняют, почему известная нам социальная история человека является его исключительным достоянием на планете. Так не вызывает никаких возражений материалистическое понимание истории К.Маркса и Ф.Энгельса и соответственно трудовая теория антропогенеза последнего. Однако совершенно непонятно, почему другие орудийные животные (а их не мало) не предались полезному труду и не запустили в своей среде социальную историю человеческого типа. (Во времена Энгельса для постановки и решения подобного вопроса еще не было научных данных.) Аналогичным образом нас не удовлетворяют современные этологические подходы к проблеме. Этологи уверенно обнаруживают у животных навыки орудийной деятельности, но не объясняют, почему она не развивается в человеческие формы. У приматов (павианов, шимпанзе), помимо орудийной деятельности, зафиксированы наклонности к охоте (свойственной орудийным гоминидам) и основные типы организации сообществ, характерные в основе и для людей (подробнее см. далее), однако совершенно непонятно, почему эти поведенческие особенности не развиваются человеческим путем. Вообще надо отметить (что делалось и в предыдущей главе), что львиная доля поведенческих особенностей человека находит биологические предпосылки в животном мире. Тем более удивительно, что социум на базе этих предпосылок возник лишь у наших предков. Учитывая это методологически важное обстоятельство, попробуем проанализировать предысторию и раннюю историю человеческого общества.

Для всех сколь-нибудь полно известных гоминид характерен двуногий способ передвижения^[74], а заодно и хватающие передние конечности, однако не будем наивно торопиться заполнять клеточки «гоминидной триады» прямохождением и способной к труду рукой. Аналогичные хватающие конечности есть у всех приматов и многих других млекопитающих, но к антропогенезу это не ведет. Добавим, что прямохождение было основным способом передвижения у мезозойских текодонтов и динозавров (их четвероногость развилась вторично в связи с юрским микрооледенением, см. далее). Плюс к этому двуногие целурозавры (инфраотряд ящеротазовых динозавров) имели хватательные верхние конечности с отстоящим большим пальцем (например, орнитолестесы из верхней юры, около 137 миллионов лет назад, орнитомимиды из мела, 137-67 миллионов лет назад)^[75], так что «гоминидная триада» выполнялась для них на две трети. Видимо, попытки решить проблемы антропогенеза при помощи феноменологических схем («триады» и т.п.) выглядят наивно, и мы далее не будем на них останавливаться. Попробуем изложить гипотезу, больше считающуюся с эволюционными фактами.

С биомеханической точки зрения, прямохождение отличается от четвероногости в существенных чертах не внешним видом обладающих ими животных, а энергетическими и скоростными показателями соответствующих способов передвижения. Двуногость требует меньшего расхода энергии при передвижении (меньше сцепление с субстратом, меньше работающих групп мышц). Напротив, четвероногость более энергоемка, зато дает животным большие скорости передвижения. Так африканский страус (отдаленный двуногий родственник динозавров) при массе тела до 70-90 кг (и соответствующем состоянии моторного аппарата) способен развивать скорость бега лишь до 70 км/час^[76], в то время как африканский гепард при массе всего в 50-65 кг (и соответствующем оснащении мышцами моторного аппарата) может развивать на коротких дистанциях (до полукилометра) скорость в 112 км/час^[77]. Иными словами, четвероногие — это быстроходные животные, а двуногие — энергоэкономные тихоходы. По этой причине распределение четвероногих и двуногих форм в истории животного мира подчинялось определенным закономерностям (по крайней мере, на наш взгляд).

История земной биосферы всегда находилась под давлением периодических оледенений и потеплений, но дело здесь не в климате как таковом (хотя люди, конечно, первым долгом обращают внимание на температуры). Существенней было другое. В эпохи оледенений климат становится прохладным и сухим в глобальных масштабах, а в таких условиях общая биопродуктивность среды снижается, пища как бы разреживается по пространству (растения и питающиеся ими животные), так что ее выгоднее всего собирать с больших территорий, не считаясь с энергозатратами на передвижение. Проще сказать, животному выгоднее всего быть выносливым и быстроходным, т.е. четвероногим (как, например, современные копытные).

Напротив, в эпохи межледниковых потеплений климат в общепланетных масштабах делается мягким и влажным (наступление чего мы наблюдаем в наши дни, хотя по свойственной человеку привычке сваливаем на свою техногенную деятельность; в действительности подобные потепления систематически чередовались с оледенениями на Земле на протяжении последних двух с лишним миллиардов лет с периодом в 150 миллионов лет^[78]). В условиях потепления общеглобальная биопродуктивность среды растет и пища как бы концентрируется в пространстве, так что необходимость ее сбора с больших территорий отпадает и выгоднее становится экономить энергию на передвижение и быть тихоходным, т.е. двуногим. Эволюционным путем получалось, что в эпохи оледенений по указанным причинам господствовали четвероногие формы, а в эпохи глобальных потеплений — двуногие.

Так во время пермо-карбонового оледенения (в пределах 350-230 миллионов лет назад), к концу пермского периода (около 230 миллионов лет назад), на суше господствовали весьма прогрессивные предки млекопитающих — четвероногие звероподобные пресмыкающиеся. Однако их прогрессивность оказалась бесполезной при изменении биопродуктивности среды. Она выросла с триасовым потеплением (230-195 миллионов лет назад), и выгоднее стало быть двуногим. По этой причине господство на суше перешло от прогрессивных зверообразных пресмыкающихся к примитивным, но двуногим текодонтам и динозаврам. Этот парадокс не должен удивлять.

Как показал С.Оно^[79], в эпохи смены фаун, когда предшествующие господствующие формы животных почему-либо терпят крах, им на смену приходят не лучшие представители этих господствующих форм, а жившие в их тени малоразвитые, примитивные организмы. По-своему это вполне естественно. Примитивные организмы плохо приспособлены к среде и слабо связаны с ней, а прогрессивные, наоборот, приспособлены прекрасно и как бы сращены с освоенной ими средой. Когда она меняется (например, при глобальных потеплениях или похолоданиях, когда меняется уровень биопродуктивности среды), прогрессивные, приспособленные к ней формы не могут «дать задний ход» (из-за закона Долло о необратимости эволюции, в данном случае выполняющегося). Они угасают вместе со своей средой, и освободившееся пространство заполняют примитивные формы: к старой среде они были привязаны относительно слабо, а потому лучше вживаются в новую, начинают к ней приспосабливаться, прогрессировать, срастаться с ней, чтобы тоже угаснуть, когда она изменится. Такое чередование фаун характерно для всей истории животного мира (поэтому не надо слишком серьезно относиться к сообщениям о внеземных источниках гибели, например, динозавров^[80] — это очень наивный, инфантильный взгляд на вещи: даже ребенку ясно, как легко уничтожить фауну астероидом из космоса, однако ребенок просто не знает, что фауны вымирали систематически^[81], так что нужно предполагать тут систематически действующие астероиды; то же относится и к катастрофическим вулканическим извержениям, конкурирующим с астероидами за динозавров).

Двуногие динозавры успешно развивались в течение триаса (230-195 миллионов лет назад), но в юрском периоде (195-137 миллионов лет назад) произошло юрское микрооледенение^[82] и соответствующее колебание биопродуктивности среды в сторону ее некоторого снижения. На сцене должны были появиться четвероногие формы, причем происходящие от наиболее примитивных двуногих форм. Так и произошло. Среди отпрысков целурозавров имелись неуклюже-двуногие существа вроде анхизавров (наиболее архаичный представитель инфраотряда прозауропод, живших в позднем триасе, около 195 миллионов лет назад)^[83]. Вполне естественно, что от таких прозауропод произошли настоящие четвероногие зауроподы (вроде всем известных бронтозавров и диплодоков), испытавшие расцвет именно в юре.

Далее двуногие формы сосуществовали с четвероногими, хотя такого состояния, как в юре (к зауроподам добавим четвероногих стегозавров поздней юры), четвероногие уже не достигали. В меловом периоде (137-67 миллионов лет назад) господствовали двуногие формы типа тиранозавридов (например, всем известный тиранозавр), но в позднем мелу активизировались и четвероногие вроде анкилозавров. Дело в том, что с середины мелового периода началось медленное снижение общеглобальных температур. Сперва на это отреагировала растительность: стали распространяться современные покрытосеменные, тесня более архаичные формы (отсюда еще одна наивная гипотеза насчет того, что динозавры вымерли, отравившись листвой покрытосеменных, что добавляет к астероидам и вулканам яды, не объясняя, как их принимали водные, тоже вымершие формы). Затем высокоспециализированные, т.е. прогрессивные, динозавры, рассчитанные на богатую мезозойскую среду, стали угасать с ее обеднением, так что к началу кайнозоя (современная геологическая эра, начавшаяся 67 миллионов лет назад) динозавры и масса других мезозойских форм (наземных и водных) вымерла, не выдержав неуклонного снижения биопродуктивности среды, о чем свидетельствуют как палеоклиматические данные (нарастающее общеглобальное снижение температур в верхнем мелу)^[84], так и экспансия покрытосеменных растений, начавшаяся еще в середине мела (т.е. задолго до падения пресловутого «иридиевого астероида» около 67 миллионов лет назад; отметим, что иридий мог иметь и вулканическое происхождение, а вулканизм в конце мела был значителен, но для истории Земли это не редкость, так что биосфера давно привыкла его переносить).

Дело в том, что покрытосеменные растения более «мобильны» по части размножения по сравнению с голосеменными и прочими древними формами. Семена покрытосеменных снабжены различными приспособленими, способствующими их распространению по большим территориям, а это биологически выгодно, когда падает биопродуктивность среды и организмам лучше распространяться по значительным территориям. Поэтому покрытосеменные хорошо выдержали снижение потенциальной биопродуктивности среды в мелу и стали господствовать. Аналогичным образом место динозавров заняли мобильные четвероногие млекопитающие, возобладавшие в эпоху современного кайнозойского похолодания, а затем оледенения. Впрочем, во время эоценового потепления (53,5-37,5 миллиона лет назад) млекопитающие породили настоящую двуногую форму Leptictidium nasutum из Германии^[85], которая умела ходить, как динозавры или гоминиды (прочие двуногие млекопитающие типа некоторых сумчатых, насекомоядных и грызунов — это прыгающие существа, что энергетически не так выгодно, как хождение динозавров и гоминид). Однако потомства она не оставила. Наконец, в теплом раннем позднем миоценне, т.е. в начале позднего миоцена (10-7 миллионов лет назад) млекопитающие вновь закономерно породили двуногих гоминид (мотивировку столь высокого возраста см. далее).

Надо сказать, что, помимо двуногости, эволюционно теплолюбивые формы обладают и другими общими им признаками. Так четвероногость нужна, когда пища разрежена в пространстве. Ее не только приходится собирать с больших территорий, но и тщательно утилизировать (в частности, пережевывать). Поэтому четвероногие звероподобные пресмыкающиеся и млекопитающие имели и имеют развитую зубную систему с хорошо различающимися классами зубов (резцы, клыки, коренные; такая разнозубость помогает потреблять пищу лучше и, несомненно, приспособлена к эпохе падения биопродуктивности среды, т.е. похолодания). Напротив, двуногие формы, приуроченные к эпохам высокой биопродуктивности среды, в таких приспособлениях не нуждаются (пищи много, и ее необязательно жевать тщательно). Поэтому динозавры были равнозубы (не имели классов зубов типа резцов, клыков и коренных; исключение — гетеродонтозавр, у которого самцы имели клыки, поздний триас или ранняя юра, около 195 миллионов лет назад). Аналогичным образом весьма равнозубыми оказались и двуногие гоминиды (клыки не выступают, все зубы образуют равновеликий ряд, а наличие в нем резцов, клыков и коренных — это наследие, доставшееся от четвероногих предков).

Мы ведем речь к тому, что появление двуногих гоминид с хватающими руками и слаборазвитыми зубами было закономерным событием в истории животного мира. Наши предки появились в период потепления, как двуногие динозавры, и обладали многими существенными особенностями последних, о чем говорилось (локомоция, экология, утилизация пищи, хватающие свободные руки с противостоящим большим пальцем, как у орнитолестеса). Очевидно, все это — результат конвергенции (внешне подобной эволюции) и не имеет прямого отношения к объяснению причин антропогенеза (раз динозавры до него не дошли). Однако в связи со своей теплолюбивой экологией гоминиды претерпели одну мутацию, не имеющую прецедентов по крайней мере среди плацентарных (высших) млекопитающих, к которым принадлежим и мы.

Гоминиды, как говорилось, вероятно, появились в эпоху раннего позднего миоцена. Правда, господствующие в науке представления В.М.Сарича и А.К.Вилсона дают нам другую дату. Согласно молекулярно-генетическим исследованиям этих ученых^[86] эволюционная линия гоминид отделилась от линии африканских понгид (шимпанзе и горилл) около 4-5 миллионов лет назад (далее мы объясним возможное происхождение столь низкой даты). Однако такая датировка плохо сообразуется с современными палеоантропологическими данными. Так австралопитек афарский (древнейший достаточно известный австралопитек) датируется временем от 5 до 2,7 миллиона лет назад (древнейшее местонахождение — Табарин, Баринго, Кения, 4,9 миллиона лет назад), но известны и более ранние находки гоминид. Фрагмент нижней челюсти с коренным зубом и несколько фрагментов черепа австралопитека датируются в Лотагаме (Туркана, Кения) уже в 5,5-5 миллионов лет; коренной зуб гоминида из Лукейно (Кения) — в 6,5-6 миллионов лет, а верхний коренной зуб гоминида из Баринго (формация Нгорора, Кения) — в 9 или 9-12 миллионов лет^[87]. Поэтому осторожнее всего считать, что гоминиды все же появились около 9 миллионов лет назад, т.е. в указанный теплый интервал 10-7 миллионов лет назад.

В то время закономерно происходил некоторый подъем биопродуктивности среды (конечно, не такой, как в мезозое, но тем не менее ощутимый), и гоминиды эволюционно отреагировали на него не только усвоением динозаврового прямохождения, но и мутацией, затронувшей их метаболизм (обмен веществ). При этом ожидалась бы вполне определенная мутация. Раз пищи стало много и за ней не приходилось далеко ходить (отсюда тихоходная, но экономная двуногость гоминид), то заодно следовало научиться потреблять ее по возможности больше, чтобы оставлять меньше места возможным конкурентам. Проще сказать, у гоминид должна была произойти мутация, влекущая за собой аномальную прожорливость. Здесь было два варианта. Либо гоминиды должны были научиться есть больше других млекопитающих во всякий момент времени, либо, продолжая питаться в темпах, свойственных млекопитающим, гоминиды должны были делать это дольше (дольше жить), что обеспечивало примерно тот же общий эффект прожорливости. Первый вариант был невыгоден уже в зародыше, поскольку пищевые потребности животных давно были сбалансированы с возможностями растительного мира и т.д. Если бы первые гоминиды вдруг стали есть много больше «в один присест», они бы быстро съели доступную растительность (истощили экосреду) и, очевидно, вымерли, поскольку к кочевьям были плохо приспособлены (тихоходные двуногие). Поэтому эволюционное развитие пошло иным путем. Гоминиды действительно стали есть больше (примерно вчетверо), чем другие высшие млекопитающие, но делали это, так сказать, не за раз, а на протяжении всей своей жизни, ставшей ненормально длинной для млекопитающих. На этот счет есть вполне определенные факты (практически не используемые в литературе по антропогенезу). Существо дела обстоит следующим образом.

У физиологов существует понятие так называемой «постоянной Рубнера», которая количественно оценивает объем пищевой энергии, потребляемой животным в течение жизни в расчете на единицу веса их тела (все оценивается, конечно, средне). Так высшие млекопитающие во взрослом состоянии потребляют на 1 кг своего веса в среднем 191600 килокалорий в течение всей жизни. Поэтому крупные млекопитающие живут намного дольше мелких (каждое должно потребить генетически отпущенные ему калории и лишь затем умереть, что занимает у крупных животных, естественно, больше времени). Человек здесь составляет генетическое исключение: он на килограмм своего веса в течение жизни потребляет в среднем 725800 килокалорий^[88], т.е. примерно в 3,8 раза больше, нежели всякое другое высшее млекопитающее, а потому и живет дольше, чем сходные по размерам млекопитающие. Здесь человек довольно прямо реализует те эволюционные требования быть прожорливым, с которым и столкнулись ранние гоминиды (см. выше). Однако была ли соответствующая мутация «прожорливости» уже у них? По-видимому, да, и вот почему.

У человека продолжительность жизни как бы растянута (по сравнению с нормальными зверями), но эта растянутость захватывает не просто срок жизни, но и все ее эпизоды, весь онтогенез: человек медленнее взрослеет, медленнее живет и медленнее стареет. Особо существенно, что он медленнее взрослеет, очень поздно (по сравнению с равновеликими млекопитающими) достигает половой зрелости и способности размножаться. Это обстоятельство влечет за собой целый веер эволюционных следствий.

Во-первых, по темпам взросления можно судить, аномальна ли у существа постоянная Рубнера, как у человека. У гоминид темпы взросления, помимо прочего, определяют сроки прорезывания зубов, а у австралопитеков они уже были близки срокам современного человека^[89], откуда следует, что детеныши австралопитеков взрослели в тех же темпах, что и дети современного человека. Стало быть, и постоянная Рубнера у австралопитеков могла быть человеческой, т.е. мутация «прожорливости», вероятно, имела место уже у ранних гоминид, что мы и предполагали выше из общеэволюционных соображений.

Во-вторых, медленное созревание и высокий возраст, при котором возможно размножение, растягивает во времени и смену поколений гоминид. У животных же чем чаще сменяются поколения, тем энергичнее течет эволюционное развитие. Это обстоятельство достаточно понятно: эволюционные новшества приобретаются отдельными индивидами, принадлежащими к своему поколению; чем чаще сменяются поколения, тем больше новшеств способен приобрести вид. Иными словами, здесь онтогенез (индивидуальное развитие) по темпам определяет филогенез (развитие вида в целом)^[90]. По этой причине гоминиды просто физически не могли эволюировать быстро, а потому темпы эволюции вообще и темпы молекулярно-генетической эволюции в частности у них должны быть снижены по сравнению с другими млекопитающими. Поэтому если результаты молекулярно-генетических тестов показывают, что гоминиды отделились от шимпанзе 5 миллионов лет назад и с тех пор эволюировали отдельно (данные В.М.Сарича, см. выше), то можно предполагать, что из-за своего замедленного филогенеза гоминиды в действительности эволюционировали отдельно не 4-5 миллионов лет, а заметно дольше (только медленнее), что и объясняет происхождение палеоантропологических остатков гоминид, возраст которых превосходит 5 миллионов лет и достигает всех 9 миллионов. С такой возможностью В.М.Сарич и А.К.Вилсон не считались и переносили на человека темпы эволюции других млекопитающих, что в свете приведенных физиологических данных с их эволюционным истолкованием, по-видимому, неправильно.

В-третьих, из-за растянутого взросления низкие скорости онтогенеза распространились у гоминид на различные инфантильные особенности строения тела и черепа, что позволяет детским чертам сохраняться до зрелого возраста. Это и называется неотенией (о которой говорилось в Гл. I, 2). Неотения у наших предков реализовалась не вдруг, сразу за мутацией «прожорливости», а накапливалась постепенно и еще, видимо, не закончилась (судя по продолжающемуся измельчанию и деградации зубов^[91], что также является неотеничным признаком). В ходе реализации и накопления инфантильных, неотеничных черт гоминиды прежде всего обзавелись относительно мелкими и мало отличающимися зубами (инфантильный признак), а также довольно слабо развитыми челюстями; далее, они усвоили укороченные верхние конечности (тоже инфантильный признак; у австралопитеков афарского и умелого руки были по-обезьяньему длинными; ранний человек прямоходящий (питекантроп) приобрел уже укороченные «детские» руки наших пропорций); затем по мере продвижения к нам у гоминид все сильнее сокращался лицевой отдел черепа и автоматически как бы раздувался господствующий над ним мозговой отдел (это тоже типично инфантильные, неотеничные признаки), так, что теперь мы имеем человека с раздутым головным мозгом и думаем, что такой мозг нужен, чтобы размышлять, но это наивное заблуждение (см. Гл. I, 5; Гл. II, 2), проистекающее от игнорирования эволюционной теории. Таким образом, неотения, свойственная человеку, представляется побочным следствием мутации «прожорливости», обусловленной эколого-эволюционными причинами при освоении обогатившейся пищей среды (см. выше).

В-четвертых, обсуждаемая мутация имела важные демографические следствия. В количественном отношении человеческий род сейчас фатально господствует на планете, и объясняется это вовсе не тем, что он сильнее других млекопитающих благодаря своим технологиям (как обычно думают). В технологически развитых регионах, где, собственно, и создавались современные технологии, прирост населения ныне весьма умерен (Западная Европа, Северная Америка). Напротив, в регионах, где современные технологии имеют импортное происхождение (Африка, Индия, Китай), прирост населения идет угрожающими темпами (в Африке он еще как-то ограничивается слабой медициной, но сама тенденция налицо). Этот парадокс объясняется, очевидно, тем тривиальным обстоятельством, что человеческое размножение — все же не технологический, а биологический процесс, и начался он, судя по беспрецедентному расселению уже ранних гоминид по Старому Свету, еще на заре нашей естественной истории. Биологические предпосылки могли быть здесь такими.

Из-за заторможенности онтогенеза, обусловленной мутацией «прожорливости», гоминиды стали жить долго (по крайней мере в потенции, по сравнению с другими млекопитающими; здесь убыль населения из-за болезней и т.п. внешних факторов мы не берем в расчет, поскольку такие факторы действуют и на животных, но те потенциально способны жить меньше). При долгой жизни в популяциях гоминид, естественно, должны были скапливаться представители разных поколений, что и послужило пусковым механизмом демографического роста популяций наших предков, продолжающегося, в общем, и поныне.

В-пятых, демографический рост гоминид автоматически создавал для них экологические проблемы. Численность нормальных животных регулируется популяционными волнами. Когда растительной пищи много, размножаются растительноядные животные, а вслед за ними хищники. Потом растительноядные выедают свои корма и сокращаются в поголовье, что влечет за собой и сокращение хищников. Но растения и животные способны быстро размножаться, так что после указанной экологической деградации они последовательно восстанавливают свою численность, и все повторяется. Поэтому численность растений и животных в экосистемах все время колеблется возле некоторого постоянного уровня. Этот механизм регуляции численности организмов и называется популяционными волнами (род циклической осцилляции популяций)^[92]. Медленно взрослеющие и медленно размножающиеся гоминиды здесь оказались в трудном положении. Быстро вымереть (собственно, сократить численность) вслед за падением популяционной волны в своей среде они, конечно, могли, но вот быстро восстановить численность, как другие млекопитающие, им было затруднительно. В результате выжили лишь те популяции гоминид, которые научились умеренно вымирать вслед за падением популяционной волны и умеренно восстанавливаться вслед за ее подъемом. Проще сказать, успешнее всего выживали популяции, стихийно освоившие долговременные приемы контроля своей численности. Отметим, что сказанное относится только к гоминидам нашей филетической линии, к нашим предкам и их ближайшим родственникам. Прочие гоминиды (растительноядного свойства) выполнить указанную экологическую задачу не смогли и поэтапно вымерли в эпохи общеглобальных спадов биопродуктивности экосреды, т.е. похолоданий. Так австралопитек афарский около 2,7-2,5 миллиона лет назад дал начало сразу трем линиям гоминид: во-первых, австралопитеку африканскому (и его потомку австралопитеку массивному в Южной Африке), во-вторых, австралопитеку бойсову и, в-третьих, австралопитеку умелому — нашему предку, превратившемуся в питекантропа около 1,8-1,6 миллиона лет назад. Но остальным австралопитекам, оставшимся растительноядными, повезло меньше. Они не пережили падения биопродуктивности среды в начале оледенения Гюнц I (1,36-1,27 миллиона лет назад). Позднейший австралопитек бойсов из Пенинджа (Натрон, Танзания) датирован в 1,35 миллиона лет, а южноафриканские находки австралопитеков вообще не выходят за рубеж в 1,5 миллиона лет, за исключением австралопитека африканского, гипотетически датированного в Таунге (Капская провинция, Южная Африка) в 1 миллион лет. Различие судеб растительноядных австралопитеков и плотоядного австралопитека умелого наводит на размышления. Дело в том, что хищничество последнего могло иметь вполне определенный демографо-экологический эффект и, более того, объясняться этим эффектом в смысле своего происхождения.

Действительно, почему приматы не выдвигают из своей среды хищников, сопоставимых с ранними гоминидами? Тем более что до 3% пищи в рационе, например, павианов и шимпанзе составляет животная добыча^[93], полученная охотой, в том числе и коллективной^[94]. Впрочем, инертность приматов здесь достаточно понятна: их экология хорошо сбалансирована на базе растительного питания. Но в таком случае почему гоминиды отклонились от этой проверенной растительной традиции? Все сказанное позволяет перейти к изложению реалистической (на наш взгляд), хотя и несколько парадоксальной версии ранних стадий антропогенеза.

Прежде всего напомним, что «холодолюбивые» (четвероногие звероподобные пресмыкающиеся и такие же кайнозойские млекопитающие наших дней, например) и «теплолюбивые» животные (например, двуногие мезозойские динозавры и такие же гоминиды) по-разному эволюционно реагировали на колебания глобальной биопродуктивности среды, обусловленные похолоданиями и потеплениями. Казалось бы, при потеплениях любым животным должно стать хорошо. Однако это не так. Последнее глобальное потепление, датируемое рубежом плейстоцена и голоцена (это предпоследняя и современная геологические и климатические эпохи; переход от одной к другой датируется в 11700 календарных лет, или 10200 лет по радиоуглероду; радиоуглеродные даты всегда омоложены), — это глобальное потепление сопровождалось вовсе не расцветом, а упадком крупной четвероногой плейстоценовой фауны: необъяснимо вымерли мамонты, шерстистые носороги, большерогие олени, пещерные львы и масса других ярких животных^[95]. Разумеется, и здесь люди по-свойски стремятся объяснить указанный феномен наивными причинами: мамонтов и др. якобы истребили первобытные охотники (как астероид истребил динозавров). Никакой критики подобное воззрение не выдерживает: почему эти охотники не истребили, например, слонов и т.п.? И кто истребил львиную долю четвероногих звероподобных пресмыкающихся с концом пермо-карбонового оледенения? В действительности приледниковая мамонтовая фауна просто была лучше всего приспособлена к экологии ледниковой эпохи; с потеплением экология изменилась и приледниковая фауна плохо перенесла перемены. Однако вернемся к гоминидам.

В эпоху потепления раннего позднего миоцена (10-7 миллионов лет назад) климат стал теплее и влажнее, что способствовало развитию лесов. В этой связи вступили в силу сразу два экологических фактора. Во-первых, леса, тесня открытые пространства, т.е. поднимая в них собой уровень биопродуктивности среды (в лесах больше пищи, чем в саванне, степи и т.п.), — леса тем самым вызывали естественную депрессию четвероногих обитателей открытых пространств: те как бы временно отчасти угасали, освобождая жизненное пространство. Во-вторых, леса, расцветая, способствовали бурному подъему древесной фауны, прежде всего приматов, что вызывало в ее среде тесноту, экологическое давление. Следовало бы ожидать, что некоторые относительно отсталые приматы будут вытеснены с деревьев на землю и попытаются занять пустеющую эконишу открытых пространств, поскольку, как указывалось, там происходила некоторая естественная деградация четвероногой фауны.

Ярче всего указанные процессы этого эпизода лесной эволюции протекали в тропиках Африки. Наиболее отсталыми, с эволюционной точки зрения, там, как ни парадоксально, были приматы (их «прогрессивность» обычно оценивают по мозговому сходству с человеком, что крайне однобоко и вообще антропоцентрично, ненаучно). Дело в том, что приматы на деревьях не могут сразу выращивать много детенышей (малы площади субстрата: стволы, ветки и т.п.). Поэтому обезьяны рождают мало детенышей, те держатся за хвосты матерей (как человеческие дети за юбку, см. Гл. I, 3) и в целом процесс размножения этих приматов протекает вяло: раз детенышей рождается мало, они слабо конкурируют друг с другом, медленно развиваются и тормозятся в развитии (в онтогенезе)^[96]. Торможение же онтогенеза автоматически выливается в торможение филогенеза (развития вида, см. выше). Но слабое развитие в онтогенезе и филогенезе и называется эволюционной отсталостью, примитивностью, а именно примитивные формы при смене знака развития экосреды (похолодание — потепление) имеют лучшие шансы освоиться в новой обстановке (принцип С.Оно «примитивные наследуют Землю»^[97]).

По указанным причинам из лесов были вытеснены обезьяны типа павианов (например, ископаемые симопитеки), четвероногих обитателей открытых пространств, но они были не самыми отсталыми. Более неповоротливые понгиды типа шимпанзе и гориллы перешли к наземному (у шимпанзе отчасти полуназемному) существованию в лесах. Но самыми отсталыми, вероятно, были предки гоминид: даже у современного человека фиксируется ряд примитивных морфологических черт, например, примитивная общая морфология передних конечностей^[98] (напомним, инфантильных, см. выше), развитие кожных желез и цветного зрения, как у земноводных (развитые млекопитающие обладают черно-белым зрением)^[99] и др. Дело не в том, что эти анцестральные, предковые черты «хороши» или «плохи» — важно, что они свидетельствуют об эволюционной заторможенности пока неизвестных непосредственных предков гоминид. Вот эти последние в связи с потеплением и были вытеснены из кроны леса на пустеющие равнины. Из-за примитивности они были плохими четвероногими, а обогащающаяся пищей среда эволюционно толкала их к маломобильности (т.е. двуногости, см. выше). Таким образом у кромки леса в саванне появилось двуногое человекоподобное существо, вполне животный конвергент (аналог) двуногих динозавров, что объясняет происхождение гоминидного зуба из Баринго возрастом в 9 миллионов лет.

Дальнейшая история наших предков мало известна. В эпохи похолоданий их популяции должны были мельчать, терять связь между собой и попадать в изоляцию, а изоляция — важная предпосылка видообразования^[100]. Возможно, это обстоятельство объясняет появление на эволюционной сцене в эпоху оледенения Гильберт С (4,7-4,3 миллиона лет назад) наряду с австралопитеком афарским австралопитека рамидуса в Эфиопии возрастом в 4,5 миллиона лет, если, конечно, гоминид из Табарина (4,9 миллиона лет назад) действительно был афарцем^[101], а не тем же рамидусом. Однако более существенные события приурочены к потеплению в эпоху межледниковья Бибер I/II (3-2,6 миллиона лет назад), когда начинается распространение потомков австралопитека афарского: австралопитека африканского, австралопитека бойсова (все три растительноядны) и австралопитека умелого.

Заметим, что в литературе от Ч.Дарвина до наших дней бытует представление, что двуногость у наших предков появилась для освоения открытых пространств. Последние же развивались в эпохи сухого и прохладного климата, свойственного в глобальных масштабах оледенениям. При таком сценарии гоминизации ее хронология, разумеется, должна быть прямо обратной нашей и опираться на иные эволюционные представления (двуногость нужна, чтобы ходить по саванне)^[102]. На наш взгляд, эти представления уязвимы для критики, поскольку открытые пространства как раньше, так и ныне населяют в основном четвероногие животные, которые никакой тяги к двуногости не обнаруживают (например, многочисленные африканские копытные и хищники). Эволюционное объяснение этого обстоятельства см. выше (открытые пространства — это редкая пища, редкая пища требует мобильности, а мобильность — четвероногости). Вернемся, однако, к гоминидам.

В эпоху потепления Бибер I/II они должны умножиться и создать друг для друга давление в лучших точках своей среды обитания. Мы уже отмечали, что из-за своей медленной, но долгой жизни гоминиды вообще накапливали одновременно живущие поколения и демографически росли, а окружающая среда в смысле пищевых возможностей была не безразмерна. Следовательно, наиболее перспективными должны были оказаться те гоминиды, которые как-то стихийно нашли способы сократить и ограничить свою численность. Ни о каких сознательных усилиях в этом направлении, разумеется, не может быть и речи (даже современный человек явно не владеет своим демографическим состоянием). Однако стихийный биологический способ сократить свою численность у гоминид был.

Обратим внимание на то обстоятельство, что соотношение организмов (по биомассе) в экосреде подчиняется усредненным, но вполне определенным количественным пропорциям. Биомасса растений в биотопе примерно в 10 раз превосходит биомассу растительноядных животных, а биомасса растительноядных приблизительно в 5 раз превышает биомассу хищников^[103]. Вспомним и еще одно обстоятельство. Уровень «прожорливости» у гоминид по сравнению с другими высшими млекопитающими вырос примерно вчетверо (в 3,8 раза, см. выше о постоянной Рубнера). Примерно в сопоставимых масштабах возросла продолжительность жизни гоминид и их способность демографически расти (упрощенно говоря, плотность населения у гоминид могла примерно вчетверо превосходить нормальную плотность населения для сопоставимых с гоминидами по размерам млекопитающих). Иными словами, рано или поздно гоминиды должны были прийти в состояние эколого-демографической перенаселенности. Лучше всего выжить могли те наши предки, которые бы сократили свою численность вчетверо (пропорционально возрастанию их постоянной Рубнера). Например, если бы они из разряда растительноядных перешли в разряд плотоядных животных, их численность автоматически упала бы впятеро, что и произвело бы нужный демографический эффект.

Разумеется, в действительности никто никуда не «переходил». Просто у приматов есть потребность в белковой пище, и они способны до 3% рациона заполнять охотничьей добычей (павианы, шимпанзе). Далее, во время потепления Бибер I/II, как отмечалось, у гоминид возникло демографическое напряжение в их растительноядной эконише (см. выше). Некоторые гоминиды могли быть из нее вытеснены — они перешли от преобладающей растительноядности к питанию белковой пищей в больших масштабах, т.е. стали в известной мере хищниками. (Вообще-то человек и, вероятно, его хищные предки всегда были всеядны, но достоверные факты массовой охоты у наших предков говорят о том, что они все-таки были заметными хищниками; можно привести пример стоянки дю Кро-дю-Шарнье, или Солютре, во Франции, где с ориньяка до верхнего мадлена велась массовая добыча дикой лошади; есть и др. примеры). Став же хищниками, эти гоминиды сократились в численности, что немедленно было подхвачено естественным отбором в смысле закрепления плотоядных наклонностей у этих существ. Мы объясняем происхождение хищничества у гоминид нашей филетической линии именно таким образом. Вероятно, первыми хищниками были австралопитеки умелые. Следующим эпизодом их развития стало освоение коллективных орудий. Сразу же сделаем две оговорки.

Во-первых, не все ученые верят в хищничество у ранних гоминид — предполагается, что они были скорее некрофагами (падальщиками)^[104]. Б.Ф.Поршнев, в частности, считал, что экониша хищных слишком тесна, чтобы вместить таких слабых существ, как гоминиды. Однако экониша некрофагов как плотоядных животных отличается той же, если не большей теснотой. Другие авторы стремились исходить в основе из соображений здравого смысла: как слабые и тихоходные гоминиды могли стать активными хищниками? Однако столь же слабые шимпанзе способны к групповой охоте, дающей им определенную толику мясной пищи, пусть и в пределах, не выходящих за рамки 3% рациона^[105]. Если провести логическую линию развития от коллективно охотящихся шимпанзе к достоверно известным коллективным охотникам палеолита (см. выше о стоянке Солютре), то будет просто нарушением правила Оккама включать в промежуток какой-то ничем не засвидетельствованный некрофагический эпизод.

Во-вторых, все без исключения специалисты по антропогенезу, выясняя происхождение орудийной деятельности у гоминид, ориентируются на орудийную деятельность животных. Те же шимпанзе умеют отгонять хищников, бросая в них камни и палки, они умеют разбивать орехи камнями, удить термитов из термитника прутиками — во всем этом видны явные прототипы работы с каменными инструментами и обращения с метательным оружием, так что, на первый взгляд, гоминиды ничего особо нового не изобрели. Однако это в буквальном смысле поверхностная, внешняя сторона дела. В действительности гоминиды «изобрели» нечто небывалое, именно — средства коллективного производительного потребления, коллективные орудия.

Дело в том, что у орудийных животных известны индивидуальные орудия (средства индивидуального производительного потребления) и искусственные сооружения коллективного, но непроизводительного назначения (средства коллективного непроизводительного потребления типа муравейников, плотин бобров, каменных «домиков» осьминогов и т.п.). Но ничего похожего на средства коллективного производительного потребления у животных не обнаружено^[106], а это орудия, применяемые сообща и изготовленные сообразно устойчивой коллективной традиции (например, копья, применяемые в коллективной охоте или при защите от хищников; типичные рубящие орудия, применяемые при добыче растительной пищи или строительных материалов; характерные скребла, употребляемые в коллективе для выделки шкур, и т.п.; здесь важна типичность, общность средств и, разумеется, общность целей при их применении). Почему все это не характерно для животных, по-своему понятно.

Средства индивидуального производительного потребления всегда эффективней (в момент зарождения), нежели коллективные. Индивидуальные орудия рассчитаны на особенности поведения особи, лучше отвечают ему и дают больший эффект. Напротив, средства коллективного производительного потребления, коллективные орудия, созданные в соответствии с общей традицией, рассчитаны на некоего обобщенного, среднего носителя, а потому и среднеэффективны. Эволюция не могла поддерживать подобного, а вот индивидуальные орудия всегда разрешала. Но тогда откуда коллективные орудия взялись у гоминид? Добавим, что, как мы увидим, у наших предков прогресс орудий обусловлен их коллективной природой. Это животным не свойственно. Поэтому их орудия пребывают в самой примитивной, начальной форме, что создает, в сущности, превратное впечатление о заведомой прогрессивности коллективных орудий человека по сравнению с индивидуальными орудиями животных. Подобная прогрессивность — явление историческое, вторичное, а начиналось все совсем не с выгодности орудий гоминид, если иметь в виду их прямое назначение. Будь орудия наших предков выгодны сами по себе уже в своей начальной, элементарной форме, эволюция давно бы снабдила ими всех животных.

Это методологическое соображение, на наш взгляд, объясняет, почему исследования генезиса орудийной деятельности у наших предков в общем-то топчутся на месте. Повторимся. Этологи уверенно обнаруживают зачатки производительной, но индивидуальной орудийной деятельности у животных, в том числе у наших ближайших родичей, шимпанзе. Однако непонятно, почему последние, располагая орудиями, не создали технологической культуры человеческого типа (как и другие орудийные животные). Одновременно непонятно, почему же ее создали гоминиды. Обращения к охоте, некрофагии, собирательству здесь, разумеется, не работают, поскольку соответствующие наклонности широко известны у животных, но никаких технологий не дают. Для всех этих способов добычи пищи эволюция снабжает животных естественными органами (мощными челюстями, зубами и когтями, а также прочими телесными приспособлениями). И это обстоятельство, с точки зрения дарвинизма, достаточно объяснимо. Иными словами, гносеологическая картина выглядит неясной. Однако, как отмечалось выше, существуют методы ее разрешения.

У животных не зарождается технологической культуры коллективных орудий потому, что эволюция разрешает (поощряет) лишь индивидуальные производительные орудия, а они, по определению, не годятся для создания коллективных технологий человеческого типа. Следовательно, эволюция разрешила гоминидам их коллективные орудия не по технологическим причинам, поскольку такие орудия в момент генезиса были малоэффективны по сравнению с индивидуальными. Тогда встает вопрос: что же могло «заинтересовать» эволюцию в малоэффективных первых коллективных орудиях гоминид?

Обратим внимание на два обстоятельства. Во-первых, гоминиды были ненормально прожорливы (имели высокую постоянную Рубнера, см. выше). Это грозило им истощением ближайшей экосреды и экологическими затруднениями. Тогда малоэффективные коллективные орудия, искусственно снижая охотничьи потенции гоминид, могли оказаться им полезны в смысле ограничения их аппетитов. Это звучит, конечно, парадоксально, но, вероятно, лучше выживали те популяции гоминид, которые сдержанней относились к экосреде, а в этом им искусственно помогали коллективные орудия, что эволюция вполне поддерживала. Складывается такой сценарий. Некоторые гоминиды в целях сокращения своей численности переходят в разряд хищников (см. выше). Они, как и шимпанзе, способны создавать и использовать элементарные индивидуальные орудия и при этом, как и шимпанзе, охотятся коллективно. Далее стихийно элементарные орудия начинают применяться в коллективной охоте (камни, палки и т.п.; средства разделки добычи, затягивающие ее потребление и ограничивающие аппетиты гоминид; нормальный хищник добывает дичь и съедает, сколько сможет; люди поступают иначе: они долго возятся с добычей, разделывают ее, готовят и т.д., вместо того чтобы сразу отправиться на новую охоту и истощить экосреду — они ведь весьма прожорливы). Применение элементарных орудий в коллективных целях (охота, разделка общей добычи, выделка новых орудий для общих целей) переводит их в разряд коллективных орудий, средств коллективного производительного потребления, которые и могли так зародиться. Но, подчеркнем, причина их зарождения лежала не в повышении охотничьих потенций гоминид, а в их искусственном умеривании. С технологической точки зрения (см. выше об эффективности орудий), это вполне логично.

Далее, во-вторых, гоминиды, помимо прожорливости, страдали тягой к увеличению плотности своего населения (они страдают этим и поныне). Экологически и эволюционно это в первом приближении невыгодно. Следовательно, эволюция должна была связать коллективную природу первых орудий гоминид с состоянием коллективности самих гоминид, т.е. с их демографией (проблемы социальных структур на этом этапе были еще не актуальны, хотя далее мы их коснемся). Здесь мы подходим к понятию «демографо-технологической зависимости».

Если мысленно разделить степень сложности современных технологий на количество использующих их людей (на численность населения), получится крайне скромная величина первобытного порядка. Конечно, существуют изобретатели, ученые, мастера, лично владеющие технологическими навыками, несоизмеримыми с первобытными. Однако средний человек в системе современного разделения труда выполняет весьма ограниченный набор технологических операций, вдобавок не им изобретенных. Далее, масса людей (сферы культуры, обслуживания и т.п.) в технологическом отношении вообще ничем не занята. Наконец, имеется множество просто бездельников (извинимся за обыденный взгляд на вещи). Если сложить всех этих людей вместе и поделить на них сложность современных технологий, на каждого придется очень мало технологических дел, что сильно напоминает первобытное состояние, когда работали почти все трудоспособные, но умели мало. Этот парадоксальный взгляд на вещи в общем достаточно нагляден, если смотреть непредвзято.

Углубляясь в прошлое по методу редукции, мы обнаруживаем все менее густое человеческое население, но и все более простые технологии. Так что, если делить степени сложности древних технологий на соответствующие демографические состояния, мы получим все те же ограниченные первобытные величины. Отсюда формулировка «демографо-технологической зависимости»: между степенью сложности технологии и демографическим состоянием практикующего ее коллектива имеется количественное соответствие, благодаря которому на душу населения в истории всегда приходился ограниченный процент общих технологий.

Эволюционно это объяснимо. Возьмем, в частности, самые первые простые технологии (доашельские), вполне обеспечивающие выживание их носителей. Упрощать такие технологии опасно для выживания, а усложнять — просто незачем для выживания и обременительно в смысле трудоемкости. На наш взгляд, именно такой баланс необходимого и достаточного в технологии и закрепила эволюция в древности в виде демографо-технологической зависимости и закрепила навсегда. Иными словами, демографо-технологическая зависимость, связанная с культурой коллективных орудий, служила как бы искусственным ограничителем плотностей населения древних гоминид. Если численность населения возрастала, а степень сложности технологии не менялась, процент степени сложности технологии, приходящийся на душу населения, падал, что ухудшало условия жизни.

В самом деле, допустим, коллектив австралопитеков умелых (около 30 особей^[107]) практиковал доашельскую индустрию, древнейшее точно датированное местонахождение которой известно в Када Гона (Эфиопия, возраст более 2,63 ± 0,5 миллиона лет назад по калий/аргону, или более 2,58 ± 0,23 миллиона лет назад по цирконам). Эта коллективная индустрия обеспечивала прожиточный минимум, но одновременно ограничивала хищнические возможности гоминид (см. выше). Представим, что такой коллектив австралопитеков умелых вдруг удвоился, а индустрия осталась прежней. Прожиточный минимум она обеспечивала бы по-старому, но и по-старому ограничивала охотничьи возможности гоминид, а в связи с ростом населения требовалось их расширение (проще сказать, более специализированная и массовая охота, более интенсивное собирательство и т.д.). За счет одного «человеческого фактора» производительность бы не возросла из-за экологических ограничений (пищи в округе больше не стало, а едоков, в том числе нетрудоспособных — детей и т.д., стало больше). Поясним это, так сказать, современным примером. Если лишить нас нынешних технологий (в том числе и сельскохозяйственных) и вооружить всех копьями, голодная смерть для большинства людей стала бы делом времени и не потому, что копья плохи, а потому, что экосреда не дала бы всем добычи. Для древних маломобильных гоминид ситуация была той же. Если у них увеличивались плотности населения, требовались более интенсивные промыслы и более эффективные орудия. Например, ашельское рубило при всей своей простоте все же лучше чопперов (односторонних рубящих отщепов) годилось для обработки древесины, копания и т.д.; следовательно, давало больше копий; следовательно, лучше обеспечивало охоту; следовательно, та становилась оснащенней и давала больше добычи. Масштабы улучшений здесь, конечно, ничтожны, но и прирост населения в древности был мал.

Мы хотим сказать, что демографический рост населения уже в древности согласно демографо-технологической зависимости требовал и возрастания степени сложности технологии. Поначалу избытки населения африканских гоминид просто расселялись. Так орудийные гоминиды (вернее, их орудия) уже около 2,2 миллиона лет назад достигла Франции (Сен-Валье) и примерно тогда же Алтая (Улалинка, 2,3-1,8 миллиона лет назад). Затем, примерно 1,8-1,6 миллиона лет назад, от австралопитека умелого отделился человек прямоходящий (питекантроп), сразу стал бурно размножаться и расселяться, так что попал в Хорватию 1,6 миллиона лет назад (Шандалья I) и на Яву (Моджокерто, 1,9 ± 0,4 миллиона лет назад, если только это не был еще австралопитек умелый).

Проще сказать, около 1,6 миллиона лет назад питекантроп в Восточной Африке (типа образца Нариокотоме III Кения, 1,6 миллиона лет назад) испытал своего рода демографический взрыв. Тогда было тепло (интерстадиал, потепление, Донау II/III, 1,79-1,6 миллиона лет назад), а потепления были эволюционно выгодны для гоминид (см. выше). Питекантроп сначала просто расселялся, но затем у него в Восточной Африке все-таки стали расти местные плотности населения и потребовалось усложнение технологии, что привело к первой в истории «ашельской технологической революции» (около 1,4 ± 0,2 миллиона лет назад в Олдувае, Танзания), впрочем, довольно скромной. Более яркие события разыгрались уже в истории современного подвида человека, «человека разумного разумного».

По молекулярно-генетическим данным Р.Л.Канн, М.Стоункинга и А.К.Вилсона^[108], современный человек произошел от некой женщины («Евы» популярной литературы), которая жила в Африке во время, составляющее менее 1/25 возраста первых гоминид (т.е. 5 миллионов лет, по В.М.Саричу, см. выше), что датирует «Еву» в менее чем 200 тысяч лет (тогда было прохладно, начало ледниковой стадии Рисс III, 204-134 тысячи лет назад). Однако мы показали выше, что молекулярная эволюция гоминид была заторможена, так что отсчет следует вести от 9 миллионов лет (возраст гоминида из Баринго, Кения). Тогда возраст «Евы» составляет менее 360 тысяч лет (это теплый период Миндель/Рисс I, 362 — около 350 тысяч лет назад), что более свойственно гоминидам эволюционно. В предшествующее похолодание они сократились в численности, получили больше шансов на эволюцию (см. выше) и в начале последовавшего потепления (360 тысяч лет назад) дали новый подвид, нас. Затем наши прямые предки освоили Африку и вышли на Ближний Восток (например, в Мугарет-эль-Зуттие, Израиль, 148 тысяч лет назад по торий/урану; в Джебель Кафзех, Израиль, 100-90 тысяч лет назад, известны уже протокроманьонцы). Там они вяло обитали до потепления Вюрм II Мурсхофд (51000-46500 лет назад), но под его влиянием испытали верхнепалеолитический демографический взрыв, приведший ориньякского человека в Европу (пещера Бачо-Киро, Болгария, 50000 ± 9000, 4000 лет назад по оценке в 1 сигму, или более 43000 лет назад по 2 сигмам, радиокарбон), а вскоре и в Индонезию (Ниах грейт кейв, Калимантан, 41500 ± 100 лет назад по радиокарбону). Повторилась история раннего питекантропа, и следовало бы ожидать соответствующих технологических событий. Они действительно имели место. 50 тысяч лет назад началась верхнепалеолитическая технологическая революция, сопровождавшаяся переходом к прогрессивным орудиям на пластинах (именно такая ориньякская индустрия открыта в Бачо-Киро).

Следующий демографический взрыв разразился на Ближнем Востоке на рубеже плейстоцена и голоцена 11700 лет назад (10200 по радиокарбону). Он сопровождался неолитической технологической революцией (докерамический неолит начинается с этой даты)^[109]. Наконец, первый этап современного демографического взрыва в Западной Европе (XI — середина XVI вв.)^[110] вызвал промышленную технологическую революцию, в условиях которой живем мы.

Можно резонно возразить, что все эти хронологические корреляции — простые совпадения, а гоминиды и современный человек все эти революции «изобрели». Однако такое предположение односторонне и опирается на «ученые» схемы, рисующие историю человеческой технологии как некий поступательный процесс, опирающийся на новоявленные достижения. Отчасти это, разумеется, так и есть, но отчасти все было по-другому и замечательные технологические открытия могли тысячелетиями «лежать» невостребованными: они пускались в дело, когда в социуме происходили демографические взрывы и он нуждался в обогащении своей технологии. Т.е. люди (и древние гоминиды), даже имея на руках готовые новые технологии, решительно никак не влияли на технологическую революционизацию общества.

Можно опять же возразить, что современные сознательные технологические открытия меняют нашу технологическую культуру прямо на глазах. Это верно. Но все происходит в рамках процесса, стихийно запущенного промышленной машинной революцией, а вот ее явно никто не «изобретал». Точнее, некоторые образцы машин были изобретены еще в античности (театральные машины, паровая машина для открывания храмовых дверей в Александрии и т.п.; Архимед вообще изобрел чуть ли не лазер, во всяком случае нечто вроде «гиперболоида инженера Гарина»), но во многом замечательные античные люди оказались настолько недальновидны, что, имея на руках впечатляющие образцы машинной технологии, никакой машинной технологической революции произвести не сумели. Машины ожидали демографического взрыва в Западной Европе, когда потребовалось массовое производство, а обеспечить его можно было лишь машинным путем. Так что мы находимся далеко от начала стихийно запущенного процесса машинизации общества, наши изобретатели действуют по запрограммированным накатанным схемам все большей машинизации, автоматизации всевозможной техники, и такой принцип поведения в технологической сфере изобрели вовсе не они. Будь ситуация другой, промышленную революцию запустили бы еще древние греки (к их театральным и паровым машинам надо добавить электричество и телеграф у вавилонян и древних египтян времен Псамметиха III, 525 г. до н.э.), однако столь удивительную технику ее тогдашние обладатели применяли исключительно в театрах и храмах, что по сути было одним и тем же (театр произошел от храмовых действ, см. Гл. I, 2; Гл. II, 5).

Можно по-разному объяснять слепоту обладателей современных технологий в античности, но мы видим свою задачу в том, чтобы объяснить, почему «спящие» прогрессивные технологии (открытые наверняка случайно) в определенный момент (демографические взрывы) бурно востребовались обществом. Данные на этот счет не ограничиваются машинной революцией и ее античными предпосылками. Сходное положение вещей наблюдалось с начала нашей технологической истории. Рассмотрим вкратце некоторые наиболее выпуклые факты^[111].

Основу «ашельской технологической революции», о которой речь шла выше, составляли приемы выделки двусторонне обработанных орудий, ашельских рубил, бифасов, которые уже в раннем ашеле средней части слоя II Олдувайского ущелья образовывали 53,2% от общего инвентаря (возраст — 1,4 ± 0,2 миллиона лет назад, носитель, надо думать, — питекантроп). Однако в принципе похожие орудия были известны и более ранним гоминидам. Речь идет о протобифасах, зачаточных формах двусторонне обработанных орудий, которые имелись в типичном олдовае, культуре австралопитека умелого, и составляли в слое I Олдувайского ущелья 1,3% инвентаря^[112] (время оледенения Донау II, 1,84-1,79 миллиона лет назад). Что же помешало австралопитеку умелому усовершенствовать протобифасы до уровня бифасов и произвести «ашельскую технологическую революцию»? Во всяком случае не слабый интеллект (у античных греков он был современным, но они тоже не смогли распорядиться своими машинами разумно). Очевидно, демография австралопитека умелого была скромной. Пришедший ему на смену питекантроп испытал демографический взрыв (см. выше), это потребовало усложнения технологии, и протобифасы были доведены до настоящих бифасов, что усложнило уровень производства у питекантропа.

Далее, основу верхнепалеолитической технологической революции составляли приемы выделки орудий из пластин (тонкие, экономичные сколы с каменного ядрища, в данном случае призматического нуклеуса, позволяющего получать много ножевидных пластин и массу орудий на их основе). Однако и здесь надо сказать, что пластину как тип орудия-заготовки изобрели вовсе не ориньякцы. Строго говоря, признаки пластинчатой техники появились уже у того же австралопитека умелого в эпоху оледенения Донау I: в местонахождении Омо 123 К, Эфиопия, возраст — 2,06/1,99-1,93 миллиона лет назад, представлены, помимо прочего, 1 пластина и 2 пластинки. Факт, разумеется, статистически ничтожный, но не вызывает сомнений, что австралопитек умелый держал в руках пластины и умел их получать, однако производить верхнепалеолитическую технологическую революцию не стал (причина та же — скромная демография). Более богато пластинчатая техника раскалывания представлена в рисских индустриях эпиашеля и верхнего ашеля (например, в Багаре, Франция) и в мустье (например, в Фонморе, Франция) — вообще в мустье пластины являлись нормальным элементом инвентаря, но основой индустрии не становились: мустьерцы предпочитали делать орудия из грубых и менее экономичных отщепов, что удивительно, если не учитывать нашу гипотезу о связи демографии с состоянием техники. Мустьерские неандертальцы были малочисленнее ориньякцев, что и позволило последним вытеснить неандертальцев с исторической сцены (собственно, из охотничьих угодий). Наконец, пластинчатая техника верхнепалеолитического облика хорошо выражена в ближневосточном преориньяке (с потепления Рисс/Бюрм, 134-110 тысяч лет назад), но и там до революции дело не дошло. Лишь когда современный человек испытал верхнепалеолитический демографический взрыв (см. выше), возникла нужда в усложнении технологии, ее основой прочно стали пластины и был создан настоящий ориньяк (50 тысяч лет назад). Дальше у людей все шло в том же духе.

Основу неолитической технологической революции составляли в первую очередь навыки культивации съедобных растений и доместпкации съедобных животных (производящее хозяйство). Отсюда парадоксальный термин начального докерамического неолита (культурные растения и домашние животные появляются, но керамики еще нет; его начало на Ближнем Востоке относится в общем к началу голоцена, 11700 лет назад, или 10200 лет по радиокарбону; типичное местонахождение — протогород Иерихон в Иордании, где докерамический неолит А датирован календарно 11830-10010 лет назад, или 10300-8720 лет по радиокарбону). Может быть, причина неолитической революции заключалась в «изобретении» основ земледелия и скотоводства? На такой вопрос следует дать отрицательный ответ.

Формально говоря, навыки производящего хозяйства свойственны вполне первобытным народам. Например, навыки примитивной агрокультуры хорошо известны у австралийских аборигенов^[113]; столь же примитивные навыки животноводства есть у южноамериканских индейцев и, возможно, были у французских мадленцев (конец верхнего палеолита)^[114]. Казалось бы, столь полезные навыки разумно развернуть в неолитическую революцию, однако упомянутые народы этого не делали и не делают. Очевидно, их умеренная демография не нуждается в подобном усложнении технологии добычи пищи. Зато во время окологолоценового демографического взрыва на Ближнем Востоке демография потребовала подобного усложнения технологии, что и привело к неолитической революции.

О промышленной революции мы говорили выше. Добавим, что сама природа машинного производства является массовой (в принципе мало ограниченной: на станках можно тиражировать продукцию очень широко). А массовое производство явно обслуживает людей с высокими плотностями населения (что очевидно). Поэтому связь промышленной революции с западноевропейским демографическим взрывом является не просто хронологической — она субстанциональна, очень основательна. Аналогичным образом производящее хозяйство неолита явно понадобилось общинам с крупным населением. Из-за своих величин они, вероятно, были маломобильны, оседали на месте и нуждались в искусственном производстве пищи возле своих домов. Так что связь демографии с технологией и здесь не только хронологическая, но и субстанциональная, существенная. То же можно сказать о верхнепалеолитической технологической революции, отличающейся усвоением навыков массово тиражировать ножевидные пластины от ограниченного объема камня. Это тоже могло обслуживать разросшиеся коллективы.

Важно подчеркнуть, что излагаемая гипотеза не приписывает технологиям решений задач по обеспечению какого-то нового, невиданного прежде образа жизни, что особенно существенно для первобытного материала, поскольку охотничье-собирательское хозяйство первобытности было типологически однообразно на протяжении всей своей истории. Добавим, что и неолитическое производящее хозяйство по части обеспечения инструментарием не слишком отличалось от предшествующего мезолитического. Мы хотим сказать, что гипотеза демографических всплесков как толчков для развития технологии, во-первых, не выходит за рамки достоверно известных фактов, а во-вторых, не требует «телеологических», упрощенно целесообразных (на уровне нужд индивидов) объяснений нашей технологической истории. Конечно, корреляция более сложных технологий с более высокими плотностями населения исторически была выгодна, поскольку помогала выживать сообществам наших предков, но отдельные индивиды ни раньше, ни теперь этого не осознавали и не осознают (например, современные люди твердо убеждены, что совершили промышленную революцию для оптимизации своей жизни, поскольку такая оптимизация налицо; по нашему же мнению, она является одним из побочных продуктов технологического развития, запрограммированного еще в эпоху австралопитека умелого).

Коснемся вкратце проблемы «изобретения» новых технологий, ограничиваясь примерами, революционизировавшими нашу историю. «Ашельская технологическая революция» основывалась на производстве бифасов (см. вы ше), продолжившем производство протобифасов австралопитека умелого, но откуда они взялись у последнего? Основу его индустрии составляло изготовление сколов, отщепов с каменных ядрищ; то, что при этом оставалось от этих ядрищ, мы и принимаем за протобифасы, которые предстают, таким образом, побочным продуктом техники отщепов^[115]. Сами отщепы по употреблении бросались, а ядрища переносились гоминидами с собой^[116] (в числе так называемых манупортов). Так что австралопитек умелый, вероятно, около миллиона лет (2,6-1,6 миллиона лет назад) носил по своим стоянкам системообразующие элементы «ашельской революции», но ничего подобного не подозревал. Все это унаследовал питекантроп.

За 200 тысяч лет (1,6-1,4 миллиона лет назад) он в связи с ростом своего населения (пусть и достаточно ограниченным) испытал нужду в орудиях многократного использования (отщепы были «одноразовыми», а ядрища-протобифасы — «многоразовыми»): «многоразовые» орудия проще оснащали выросший коллектив, и слепая естественная эволюция в конце концов выдавила это на поверхность. В ход, естественно, пошли «многоразовые» ядрища-протобифасы, которые после незначительного усовершенствования превратились в бифасы, что мы и воспринимаем как «ашельскую технологическую революцию».

Пластины как побочный продукт техники отщепов тоже издавна находились в распоряжении гоминид (начиная с того же австралопитека умелого, см. выше). Но массовая техника их получения потребовалась лишь при верхнепалеолитическом демографическом взрыве, что привело к верхнепалеолитической технологической революции (здесь люди уложились в 60 тысяч лет: от Рисс/Вюрма, 134-110 тысяч лет назад, с его пластинчатым преориньяком до настоящего ориньяка Бачо-Киро, 50 тысяч лет назад, см. выше). Иными словами, никто технологических революций не изобретал: они основывались на случайных побочных достижениях предшествующих эпох. То же относится к неолитической технологической революции, поскольку сами по себе навыки ведения производящего хозяйства, очевидно, были хорошо известны и до неолита (см. выше), но как таковые игнорировались. То же относится и к современной машинной революции, поскольку машины были известны еще в античности.

Не составляет исключения и самая современная эпоха. Наше современное состояние основывается на электронике и ядерной энергии (в том смысле, что именно эти области науки и практики активнее всего развиваются в военной сфере, а уж оттуда попадают в быт). Но как электроника и ядерная физика были изобретены? Последняя следующим образом: Беккерель забыл на пакете с фотопластинами соли урана, они из-за радиации засветились, и радиоактивность была открыта. Дальше пошла кропотливая рутинная работа, приведшая к современным теориям суперсимметрии и суперструн (элементарные частицы и их систематика; метод систематизации нащупан еще в Шумере, см. Гл. I, 5). С электроникой обстояло сложнее: электричество освоено в Вавилоне и древнем Египте (см. выше) и оставалось (в магнитных проявлениях) известным в античности и средневековье. Затем Вольта под влиянием Гальвани воспроизвел вавилонский гальванический элемент, и вновь пошла рутинная работа. Упорная работа с электричеством, естественно, дала новые сведения и их обработку: открытия Фарадея и математику Максвелла. Последняя приобрела у Лоренца парадоксальные черты, что привело Эйнштейна к теории относительности (если отвлечься от традиционного взгляда на предмет, то эта теория, применяя принцип относительности Галилея, называет следствия из уравнений Лоренца своими именами). В рамках этой же традиции лежат работы Планка, а за последними тянутся исследования по квантовой физике (суперструны здесь — конечная точка).

Разумеется, масса этих замечательных открытий ослепляет, но мы, собственно, вели речь к простой идее, что они не свалились с неба, как не свалились с неба на питекантропа протобифасы. Видимо, технологическая история человечества достаточно однородна, однако вернемся к ее началам. Демографо-технологическая зависимость позволяет объективно объяснить общие технологические этапы нашей истории. Но последняя подразделяется еще на две существенные стадии: доцивилизованную (первобытную) и цивилизованную (городскую) эпохи, и мы попробуем показать, что цивилизация тоже не была изобретена людьми (придется несколько повториться, ср. Гл. I, 5).

Вообще цивилизация как высшая стадия культурного развития имеет массу ценностных для человека черт, привлекавших внимание исследователей прошлого и современности^[117]. Широко исследованы и социально-исторические условия генезиса первых городов^[118]. Однако мы остановимся не на аксиологии цивилизации и не на конкретных обстоятельствах ее начала, а на закономерных, не зависящих от человека причинах ее возникновения, оставаясь в рамках более-менее правдоподобных гипотез.

Цивилизацию (город) мы понимаем как предметную форму структуры общества разделенного труда^[119]. Если перевести эту дефиницию в обыденные термины, то город представится организованным скопищем жилищ, фортификационных, административных, культовых, торговых, производственных и т.п. сооружений, элементов инфраструктуры вроде улиц, средств подачи энергии, воды, изъятия отходов и пр. — все это и есть предметные формы жизнедеятельности людей различных профессиональных групп и их конгломерата. Отличительная черта этих искусственных образований — жесткая привязка к месту, что, по определению, привязывает к месту обитающих в них людей. (Сразу оставим поверхностную мысль, что все это строится для удобства жизни: будь дело в удобствах, города бы строили уже дикари.) Возникает, конечно, вопрос: зачем социуму понадобилось привязывать цивилизованных людей к месту?

В начале голоцена (11700 лет назад) на Ближнем Востоке обозначился упоминавшийся уже демографический взрыв. Собственно, он начался там несколько раньше: в конце плейстоцена, еще в мезолитическую эпоху. Об этом свидетельствуют существенные события нашей лингвистической истории. В Леванте (Израиль, Иордания, Ливан, Сирия) в мезолите обитали племена, говорившие на так называемом ностратическом праязыке, основы которого были последовательно реконструированы В.М.Иллич-Свитычем^[120]. На рубеже местных мезолитических культур кебары и геометрической кебары (16 тысяч лет назад) эти племена распались (признак демографического роста) и носители эламо-дравидского и урало-алтайского праязыков отправились на восток, где их наречия дали начало языкам дравидской, уральской и алтайской семей. В Леванте же на рубеже культур геометрической кебары и натуфа (14300 лет назад) произошел очередной распад племен, говоривших на западноностратических праязыках: индоевропейцы и картвелы отправились на север (индоевропейцы — в Северное Причерноморье, а картвелы — в район Грузии, где на их наречии до сих пор говорят грузины и носители некоторых других языков; индоевропейцы же осуществили из Северного Причерноморья мощную конную экспансии в Европу и некоторые регионы Азии до Индии включительно; русские, немцы, англичане и мн. др. до сих пор говорят на их наречии)^[121]. Предки семитохамитов вместе с натуфийской культурой (14300-11700 лет назад, даты календарные; по радиоуглероду 12450-10200) остались в Леванте (где их потомки, евреи и арабы, есть до сих пор), откуда уже в неолите предприняли экспансию в Аравию и Северную Африку (дав начало египетскому, берберским, чадским и омото-кушитским языкам)^[122] . Нетрудно понять, что столь бурные, взрывные (в исторических масштабах) события свидетельствуют о демографическом взрыве, причем подчеркнем, что распространение указанных языков было запущено вовсе не неолитической революцией (как иногда думают^[123]), а, наоборот, предшествовало ей, т.е. демографические события предшествовали технологическим, как мы предполагали в рамках гипотезы демографо-технологической зависимости (см. выше).

Параллельно с ростом плотностей населения у людей росла и биопродуктивность окружающей их экосреды, что, собственно, и объясняет рост человеческих населений (см. выше; например, в позднем натуфе поселения Абу Хурейра в Сирии, 12800 лет назад календарно, или 11150 по радиоуглероду, население составляло 250 ± 50 человек, а в докерамическом неолите В там же, 10740-9130 лет назад календарно, или 9350-7950 по радиоуглероду, оно достигало уже 2500 ± 500 человек^[124], хотя неолитическая революция еще только-только начиналась). Высокая численность человеческих коллективов нуждалась в новых технологиях, а высокая биопродуктивность среды благоприятствовала производящему хозяйству. Причем лучшие условия для него были в субтропиках, в частности на Ближнем Востоке.

Дело в том, что в тропиках биопродуктивность среды, конечно, максимальна, но там же максимальны и скорости оборота веществ в природе, что не дает отложиться плодородным почвам (биосфера как бы сама себя съедает в быстрых темпах). В умеренном поясе скорости оборота веществ в природе низки, среда не успевает сама себя съесть, и там отлагаются богатые плодородные почвы (например, известные черноземы), однако в умеренном поясе одновременно скромна и биопродуктивность среды. Проще сказать, тропики и умеренная зона для зарождения земледелия были невыгодным вариантом. Напротив, в субтропиках при их средних скоростях оборота веществ в природе (есть плодородные почвы, особенно в долинах рек) и среднем уровне биопродуктивности среды (растительность относительно богата и достаточно скучена) условия для земледелия были самыми оптимальными, что и объясняет его зарождение именно в субтропиках. То обстоятельство, что это зарождение случилось именно в субтропиках Ближнего Востока, объясняется уже местным демографическим взрывом, о котором см. выше.

Дальнейшие события пошли по древней схеме. Первобытные наклонности к возделыванию растений и выращиванию животных (см. выше) под влиянием демографического взрыва были поставлены «на поток», что вылилось в неолитическую технологическую революции, отвечающую новым демографическим реалиям. Как можно видеть, человек здесь опять ничего не изобретал специально.

Далее, в рамках производящего хозяйства пошло разделение труда, которое в конце концов разбило общество на профессиональные группы. Эти группы имели различные производственные цели и интересы, что должно было разрывать социум. Для предотвращения подобного конца готовый распасться социум следовало привязать к месту и запереть в города, что и объясняет их возникновение. Подчеркнем, что и здесь человек мало что изобретал: он находился во власти слепых сил естественного отбора, и лучше всего выжили те сообщества, которые заперлись в города. Но и их они не изобретали.

Жилища известны у приматов и у первобытных людей. Их просто следовало количественно увеличить и умножить в одном месте. Типичная техника цивилизованной архитектуры, не только растительные материалы (дерево и т.п.), но и кирпич, древнее самой цивилизации. Так в мезолитическую натуфийскую эпоху в поселении Бейда, Иордания, уже возводились постройки из сырцового кирпича, но городскую революцию это не вызывало. Она потребовалась с рождением настоящих профессиональных групп (признак общественного разделения труда) и служила не целям обустройства жизни (это было побочно, обыденно), а глубинным целям цементирования общества в городах как в своего рода добровольных загонах. Можно даже объяснить, почему социум боролся с возможными деструктивными последствиями разделения труда именно средствами жилищ и их скопищ — городов. Это только внешне дело состоит в привязке жилищ к месту и в помещении их в «загоны», крепостные стены. Существенней было другое.

Опасное для единства социума разделение труда развилось вследствие прогресса технологических навыков (одни люди сеяли и пасли, другие занимались ремесленничеством, третьи торговали, четвертые всем этим руководили и организовывали религиозные мероприятия — все занимались разным, стали непохожими и уживались вместе с трудом). Технологические же навыки прогрессировали под влиянием развития средств производства (куда как предметы труда входили и одомашненные животные и растения; орудия ухода за ними, возделывания и т.д. составляли уже средства труда). Средства производства у людей, в социально-философской терминологии, квалифицируются как средства коллективного производительного потребления (о них см. выше). Именно их развитие, самодвижение под влиянием демографии раскололо общество на профессиональные группы. Чтобы как-то сцементировать эти группы, социум должен был слепо воспользоваться чем-то другим, не средствами коллективного производительного потребления (которые в данном случае только все портили). А что еще из способного обобщать людей было у человека на руках? Очевидно, средства коллективного, но непроизводительного потребления, ведущими из которых являлись жилища.

Именно они в результате стихийной эволюции были использованы в деле консолидации общества, состоящего из профессиональных групп. При этом ведущими должны были стать не всякие жилые искусственные сооружения, а те, что дальше отстояли от средств коллективного производительного потребления, т.е. были минимально производительными; естественно, они одновременно должны были быть максимально коллективными. Разного рода рабочие места (мастерские, разделочные, амбары, хлевы, даже рынки) здесь не годились: они были тесно связаны с производством. Жилища как таковые с производством были связаны слабее (хотя домашнее производство тоже бытовало), однако жилища были слишком индивидуальны (в упоминавшемся начальном Иерихоне с его башней и стеной жилища были преимущественно однокомнатными, явно семейными, т.е. индивидуальными). Административные сооружения (резиденции вождей) также являлись чересчур специализированными. Оставались лишь культовые и фортификационные сооружения, которые к производству не имели прямого отношения (храмовое хозяйство появилось позже) и в то же время требовались всем членам общины.

Именно эти средства коллективного непроизводительного потребления (храмы и фортификации) закономерно стали затравкой, системообразующими элементами первых городов. Шумер пошел по пути организации городов вокруг храмов, Микены и Тиринф — вокруг крепостей, прочие раннегородские социумы тоже шли по одному из этих двух основных путей (хотя культовые места имелись, разумеется, во всех городах). Как видим, подобный ход генезиса ранних городов был далеко не случаен, хотя природа их закономерного становления, естественно, оставалась за кадром восприятия обыденного человека. Он просто слепо скучивался вокруг храмов или в крепостях, прирастал к месту и сохранял целостность своего расколотого общества разделенного труда. Социум это устраивало (т.е. он успешно выживал), а что думали о своей привязанной скученной жизни отдельные люди, было неважно (собственно, они едва ли что-то особенное думали: у них еще не было индивидуального самосознания, см. Гл. I, 5; Гл. II, 2).

Как видим, человек в своей истории, как первобытной, так и цивилизованной, действовал наподобие слепого автомата, подчиняющегося стихийным нуждам социума. Мы гордимся своей цивилизацией, а чем здесь гордиться, если это коварный социум запер нас в города, чтобы не развалиться. Иными словами, материальная история человечества показывает людей как все время программируемых автоматов, не властных над своей судьбой. Теперь самое время обратиться к сопровождающей эту историю духовной культуре, сделав два предварительных пояснения.

Во-первых, согласно изложенной гипотезе наши предки на протяжении всей своей орудийной истории находились под давлением демографо-технологической зависимости. Их консервативные популяции обходились технологиями определенной степени сложности и не стремились совершенствовать свой инструментарий, а случайные перспективные технологические открытия до срока игнорировались. Конкретные технологии успешно обслуживали общины с определенными плотностями населения и по-своему контролировали их численность: когда она возрастала естественным путем и технологии становились недостаточными, избыток населения просто отселялся. Это обстоятельство хорошо согласуется с тем фактом, что гоминиды на протяжении всей своей истории были склонны к поэтапным, но масштабным миграциям. Так преашельская культура переносилась из Африки в Евразию; различные стадии ашеля следовали тем же путем; верхнепалеолитическая техника распространилась с Ближнего Востока в Европу; неолитическое производящее хозяйство последовало ее примеру; наконец, в начале первого этапа современного демографического взрыва в Западной Европе (XI в.) первым движением общества стала экспансия на Восток (крестовые походы).

Однако временами принцип отселения избытков населения переставал срабатывать, локальные численности популяций гоминид все же возрастали, и старые технологии оказывались недостаточными. Тогда они обогащались введением в постоянный технологический репертуар старых «спящих» открытий — технология усложнялась, но не под влиянием изобретательской деятельности, а под влиянием демографического роста. В социально-философских терминах это означало, что развитие личного элемента производительных сил (демографии гоминид) влекло за собой развитие их вещного элемента (технологий). Здесь мы сталкиваемся с принципом самодвижения, саморазвития производительных сил и средств коллективного производительного потребления: в основе лежала не чья-то предумы-шленная установка, а древняя демографо-технологическая зависимость.

Новые, более сложные технологии обычно более специализированы, чем старые, поскольку чем больше орудий, тем уже их назначение (в противном случае орудия неотличимы друг от друга и их множественность просто не нужна). Более специализированные орудия всегда более производительны, поскольку сконцентрированы на своих узких функциях и лучше отвечают им. Следовательно, всякое усложнение человеческой технологии, начиная с ашеля, сопровождалось ростом производительности труда и сокращением необходимого для жизни рабочего времени. Представление, что дикари влачат жалкое существование и не могут отвлечься от поисков пищи, является вымыслом. Напротив, известно, что наиболее отсталые современные народы (например, южноафриканские бушмены и австралийские аборигены) имеют впечатляющие показатели эффективности добычи пищи. Эти охотники и собиратели в среднем тратят на ее изыскание всего один день из четырех, в то время как, например, павианы, гориллы, шимпанзе заняты поисками корма непрерывно (само собой, за вычетом отдыха и др. естественных занятий)^[125]. У примитивных земледельцев — папуасов Новой Гвинеи — этот показатель еще выше: в среднем они могут работать один день из десяти. (Разумеется, они делают это чаще, но по времени добывают пищу значительно меньше, чем высшие приматы.) Первые всплески производительности труда начались, видимо, у ашельского питекантропа, если не раньше, и здесь возникала одна важная проблема.

Технологии выше описанным путем контролировали, пока возможно, демографию гоминид, для чего те обзавелись ими (технологиями) на заре истории, став непохожими на прочих животных. Но в таком случае технологический образ жизни, ограничивая численность древних общин, одновременно сплачивал, консолидировал их, ставил коллективные связи гоминид в зависимость от себя. Разумеется, у гоминид сохранялись и сохраняются нормальные животные инстинкты общения (тяга держаться вместе, жить в условиях общественной структуры по закону Дж.Крука, см. Гл. I, 5; вместе продолжать род, растить потомство и т.п.). Однако эти инстинкты расширились и дополнились технологическими навыками обеспечивать материальную жизнь коллективными орудийными действиями. Эта новая форма коллективности представляет собой не что иное, как социальные связи в специфически человеческом смысле слова. В усложненной форме они существуют и поныне.

Во-вторых, в момент роста производительности труда при переходе к новым, более специализированным технологиям эти социальные связи попадали под угрозу. В самом деле, допустим, ашельский питекантроп испытал рост производительности труда и сокращение необходимого для жизни рабочего времени. У него, следовательно, появилось активное время, не занятое практическими заботами. В эпизоды свободного времени технологический образ жизни замирал, делать было нечего, и гоминиды в практическом отношении переставали нуждаться друг в друге. Если это повторялось систематически (а, надо думать, так и было), в свободное время социальные связи гоминид забывались и ослаблялись. Кончиться это должно было плохо. Праздное свободное время расшатывало напряженную налаженную социальную структуру гоминид, и все общины «праздных гоминид» должны были ослабеть, распасться и вымереть. Выжили совсем другие.

На наш взгляд, в таких условиях выжили те общины гоминид, которые стихийно научились занимать свое праздное время дополнительными формами общения непроизводственного характера. Животным это чуждо. Хищники, например львы, тоже охотятся не круглые сутки, но зато они 18 часов спят, а проснувшись, тут же включаются в полезное охотничье и пр. общение. Гоминиды в свободное время бодрствовали, бездельничали и расшатывали свои коллективы. Поэтому заполнение этого свободного времени прагматически ненужным общением было жизненно важно. Вот для этого общения гоминиды на базе животных предпосылок и вновь обретенных технологических навыков и освоили то, что мы называем вторичными общественными структурами, культурным общением и т.п. Повторяем, прагматически культура в первом приближении человечеству никогда не была нужна. Но незримо для гоминид она социализировала их свободное время и спасала общины от расшатывания (т.е. глубинно, в сущности, она была нужна и для полезного дела, только незримого). Выжили те общины гоминид, которые освоили культуру, а менее удачливые не дошли до наших дней.

Иными словами, культурное общение, а затем и его психологическое преломление, духовная культура, возникли вполне закономерно, но отнюдь не по воле людей и не для того, чтобы их облагородить. Дело шло об элементарном биологическом выживании, и культура внедрялась путем древнего естественного отбора. Так что наши разного рода «категорические императивы» навязаны не свыше, а низкой (в аксиологическом смысле) биологической селекцией. Особого биологизаторства здесь нет, поскольку мы повсеместно подчеркивали, что человеческие технологии и культура как следствие их развития — это исключительное достояние человеческого рода, и оно в животном мире не встречается. С другой стороны, мы ищем рационального объяснения генезиса духовной жизни, а потому вынуждены обращаться к фактам из материальной жизни, истории и предыстории (в том числе животной). О том, как прививалась культура гоминидам, речь пойдет в следующих параграфах.