3. Мсье пьер

Он вошел в гостиную Анны Павловны Шерер, «массивный, толстый молодой человек с стриженою головой, в очках, светлых панталонах по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке». И снова: «Этот толстый молодой человек был незакон­ный сын знаменитого екатерининского вельможи, графа Безухова. ..» (Курсив мой. — Н. Д.)

Толстой бесконечно подчеркивает: «Пьер был несколько больше других мужчин», «большие ноги», «неуклюж», «толстый, выше обыкновенного роста, широкий, с огромными красными руками...» В лице хозяйки дома при виде Пьера «изобразилось беспокойство и страх, подобный тому, который выражается при виде чего-нибудь слишком огромного и несвойственного месту».

Но вот что интересно: «этот страх мог относиться только к тому умному и вместе робкому, наблюдательному и естествен­ному взгляду, отличавшему его от всех в этой гостиной».

Пьеру, воспитанному за границей и впервые попавшему на вечер, где, он знал, «собрана вся интеллигенция Петербурга», — Пьеру не скучно: он ждет умных разговоров, «у него, как у ребенка в игрушечной лавке», разбегаются глаза. Пьеру все внове.

Может быть, семь лет назад в той же гостиной двадцати­летний князь Андрей Болконский таким же робким, наблюда­тельным и естественным взглядом смотрел на гостей Шерер. Теперь он знает им цену. Теперь ему двадцать семь, и один Пьер может вызвать дружеские и нежные ноты в его голосе.

« — Вот как!.. И ты в большом свете?» — спросил князь Андрей.

« — Я знал, что вы будете, — отвечал Пьер».

Конечно, он сказал правду — но не всю правду. Не только из-за князя Андрея Пьер приехал к Шерер. Ему интересно — вот что привлекает к нему Андрея и пугает Анну Павловну; ему интересны люди, их разговоры, он думает — не о том, о чем все посетители этой гостиной, — не о своей карьере. Ему интересно.

« —А обо мне что говорить?» — в тот же вечер скажет Пьер князю Андрею. — «Что я такое? Je suis un batard. Я неза­конный сын!»

Унизительное и неопределенное положение в свете угнетает Пьера. Кто он: граф Безухов или просто мсье Пьер, даже без фамилии? «Анна Павловна приветствовала его поклоном, отно­сящимся к людям самой низшей иерархии в ее салоне». Краса­вица Элен не замечает его, хотя живет с ним в одном доме, — Пьер поселился в Петербурге у князя Василия, родственника своего отца. И князь Василий отзывается о нем небрежно: «Об­разуйте мне этого медведя...»

Один Андрей не заботится о том, граф ли Безухов перед ним или кто дру­гой. Один Андрей любит Пьера такого, какой он есть...

Поначалу эта дружба удивляет: они же такие разные! И семь лет разницы — много, когда одному из друзей двадцать. Эти семь лет отразились в том «вы», кото­рое говорит Пьер Андрею, и в «ты» Анд­рея, странном в устах этого сдержанного человека. Где и когда они успели так

близко познакомиться?

Скоро мы прочтем в письме сестры князя Андрея, что она знает Пьера с детства. Их отцы — старики Болконский и Безухов — екатерининские вельможи; нет ничего удивительного, что дети могли быть знакомы. Но теперь, когда они стали взрос­лыми, что объединяет их?

В гостиной Пьер все время ждет случая, чтобы ворвать­ся в разговор. Анна Павловна, «караулившая» его, несколько раз успевает его остановить — и все-таки Пьер прорывается: он объясняет бежавшим от революции и Наполеона французам-эми­грантам, что Наполеон — великий человек и революция — вели­кое дело.

«— Нельзя, mon cher, везде все говорить, что только ду­маешь», — заметит ему позже князь Андрей.

Сам он не станет так уж прямо высказывать свои мысли в салоне Шерер. Но и скрывать их князь Андрей не намерен: усмехаясь, «прямо глядя в лицо Анны Павловны», он дважды повторяет слова Наполеона: понимайте, как хотите; да, он идет воевать против великого полководца, но не станет поносить его вместе с бежавшими из Франции аристократами; до этого князь Андрей Болконский не унизится.

Разделяет ли он мысли Пьера о том, что «революция была великое дело»? Этого мы не знаем, но одно ясно: князь Андрей уж скорее с Пьером, чем с виконтами, аббатами и фрейлиной Шерер.

Оба они на перепутье, и это объединяет их. Все гости Ше­рер твердо знают, чего хотят, к чему стремятся. А Пьер не знает: вот уже три месяца он живет в Петербурге и выбирает себе карьеру. «Ну, что ж, ты решился, наконец, на что-нибудь? Кавалергард ты будешь или дипломат?—спросил князь Андрей...

— Можете себе представить, я все еще не знаю. Ни то, ни другое мне не нравится».

Ведь и князю Андрею ни то, ни другое не нравится, пото­му он идет на войну, потому так раздражен и недоволен светом.

«Пьер считал князя Андрея образцом всех совершенств именно оттого, что князь Андрей в высшей степени соединял все те качества, которых не было у Пьера и которые ближе всего можно выразить понятием — силы воли». Но сам Андрей гово­рит о себе: «я конченый человек», он искренне убежден, что жизнь не удалась, мечется, ищет выхода...

А может быть, с этого и начинается человек — с недоволь­ства собой, с поисков и метаний?

Я очень люблю Пьера — прекрасного, толстого, неуклюжего Пьера, с его очками и растерянным взглядом, с его сильными добрыми руками, с его приступами бешенства, с его ожиданием счастья и постоянными бедами, но больше всего я люблю в нем его постоянную борьбу с самим собой, и когда он терпит пора­жения в этой борьбе, они представляются мне залогом будущей победы.

«— Ты везде будешь хорош», — говорит ему князь Ан­дрей,— «но одно: перестань ты ездить к этим Курагиным, вести эту жизнь. Так это не идет тебе: все эти кутежи, и гусарство, и все...

— Знаете что! — сказал Пьер, как будто ему пришла не­ожиданно счастливая мысль, — серьезно, я давно это думал. С этою жизнью я ничего не могу ни решить, ни обдумать. Го­лова болит, денег нет. Нынче он меня звал, я не поеду.

— Дай мне честное слово, что ты не будешь ездить?

— Честное слово!»

И вот он выходит белой петербургской ночью на улицу, чув­ствуя себя душевно очищенным после серьезного разговора с князем Андреем, и начинает сам с собой спорить, сам себя уговаривать. Это то, что мы все так отлично умеем, особенно в молодости, — доказывать себе: можно и даже нужно делать то, чего делать нельзя, но хочется.

«”Хорошо бы было поехать к Курагину”, — подумал он. Но тотчас же он вспо­мнил данное князю Андрею честное слово не бывать у Курагина.

Но тотчас же, как это бывает с людьми, называемыми бесхарактерными, ему так стра­стно захотелось еще раз испытать эту столь знакомую ему беспутную жизнь, что он ре-

шился ехать. И тотчас же ему пришла в голову мысль, что дан­ное слово ничего не значит, потому что еще прежде, чем князю Андрею, он дал также князю Анатолю слово быть у него; на­конец, он подумал, что все эти честные слова — такие условные вещи, не имеющие никакого определенного смысла, особенно ежели сообразить, что, может быть, завтра же или он умрет, или случится с ним что-нибудь такое необыкновенное, что не будет уже ни честного, ни бесчестного… Он поехал к Курагину». (Курсив мой. — Н. Д.)

Трудно понять, как далось Толстому это немыслимо пол­ное, глубокое и точное понимание двадцатилетнего человека. Трижды повторенное: «Но тотчас же... Но тотчас же... И тот­час же...», «особенно ежели сообразить, что, может быть, завт­ра же он умрет...» Это назойливое «же»: «ежели, может, завтра же...» А за всем этим — Пьер с его ошибками, поиска­ми, срывами...

И снова, как про князя Андрея, думаешь: самое главное не в том, чтобы прожить жизнь не ошибаясь. Самое глав­ное— судить и казнить себя, спорить с собой, преодолевать себя снова и снова.

Сколько раз читаешь «Войну и мир», столько раз и видишь всех по-разному. Когда-то Наташа с куклой была мне ровесни­цей, а Наташа на бале — старше, и Пьер в первых главах был взрослый человек, его колебания казались странны, а князь Андрей вообще был далек, как звезда. Сейчас я вижу в Пьере ровесника своего сына — и потому прежде всего жалею, очень его жалею, и стараюсь понять, зачем ему так уж надо было к Курагину, и понимаю: очень же интересно, посадив кварталь­ного на медведя, пустить его вплавь по Фонтанке, и сержусь: вот бедолага, ведь мог вывалиться из окна вместе с этим безумцем Долоховым, и огорчаюсь: разве можно столько пить вина, зачем не сдержал слова, — и желаю ему добра, и пред­чувствую: долго еще добра не будет...