Лев Платонович Карсавин

На основе сформулированных принципов исторического анализа Карсавин определяет специфическое задание русской культуры, русскую идею. Он показывает, что задача православной или русской культуры и универсальна, и индивидуально-национальна. Она должна раскрыть, актуализировать хранимые с VIII века потенции, но раскрыть их путем приятия в себя созданного культурою жадной (и в этом смысл «европеизации») и восполнения приемлемого своим. «Восполнение» и есть национальное дело, без которого нет и дела вселенского.

Евразийское движение было определено, с одной стороны, задачами и проблемами новой, послереволюционной России, а с другой — «осознанием глубокого кризиса современной европейской культуры. Евразийство призывало все народы мира освободиться от влияния романо-германской культуры. Они призывают к созданию «православной культуры», к возрождению «православного быта», ставят задачу одухотворения ожившей верой и религиозным сознанием глубин народного бытия.

Постепенно в евразийском движении сближались религиозные и политические мотивы, и вскоре оно в значительной степени трансформировалось в весьма жесткую политическую идеологию Причем решающая сила в этой трансформации принадлежала Карсавину, который, прежде не скрывавший своего критического отношения к евразийству, в 1925–1926 годы становится одним из идеологов движения.

Соборность — центральная проблема главного труда Карсавина «О личности» (1929). Личность всегда соборна. Человек — образ и подобие Святой Троицы. В индивидуальной личности заключено определенное триединство. Личность предстает как самоединство, саморазъединение и самовоссоединение. Тварный образ Божьего Триединства — семья. Мать соответствует определенному первоединству («Отцу» в Божьем Триединстве), отец соответствует разъединяющему («Сыну» Пресвятой Троицы), дитя их воссоединяет. Триипостасное остается одной личностью, как Триипостасный Бог — один Бог.

Итак, подлинная личность соборна. Карсавин называет ее также симфонической личностью (симфония и соборность для него — тождественные понятия). Сюда входит и самая малая социальная группа, и все человечество. Коль скоро индивид не подлинная личность, смерти нет, есть умирание. «Эмпирическая смерть не перерыв личного существования, а только глубокий его надрыв, несовершенный предел, поставленный внутри дурной бесконечности умирания». Это твердое убеждение Карсавина.

Левое евразийство сразу же прославилось своим откровенным просоветизмом и пробольшевизмом. Так, уже в 1 номере газеты «Евразия» было опубликовано открытое письмо Марины Цветаевой Владимиру Маяковскому, в котором говорилось, что «сила – там», то есть в Советской России. Общей мыслью передовиц и программных статей «Евразии» было признание СССР в качестве новой формы исторического бытия России (об этом свидетельствовал и сам девиз газеты: «кто хочет быть субъектом истории, тот должен быть с Россией»). Это совершенно противоречило общепринятому в эмиграции отношению к СССР как к коммунистическому эксперименту, который совершенно чужд России и который, по сути, прервал развитие российской цивилизации. (эмигранты даже не называли СССР Россией, а именовали его «Совдепия», прозрение наступило лишь в годы Отечественной войны, да и то нашлись эмигрантские круги, поддерживавшие Гитлера из ненависти к большевикам).

Наконец, левые евразийцы и сами не отрицали своей чуждости эмиграции и обращенности к Советской Родине. Еще в 1927 году Карсавин от имени всей левоевразийской группы написал открытое письмо большевистскому лидеру Пятакову, где выражалось желание обсудить с руководством большевиков пути развития «нашей общей Родины – СССР» и левоевразийскую идеологию. Левые евразийцы не желали тогда по примеру сменовеховцев «растворяться в коммунизме», а хотели сохранить свое идеологическое лицо. В левом евразийстве они видели «вторую советскую идеологию», во многом комплементарную марксизму и предназначенную для некоммунистических масс в СССР (случись это, лозунг: «блок коммунистов и беспартийных» превратился бы из фикции в реальность и быть православным консерватором в СССР вовсе не означало бы автоматически быть антисоветчиком…). Ответа от руководства СССР, естественно, не последовало. Затем в 1928 году Сувчинский вел тайные переговоры с Пятаковым, но тоже безрезультатно. Не вызвало никакой реакции в СССР и предложение Сувчинского превратить «Евразию» в настоящую советскую газету, пусть и выпускаемую за рубежом, в орган правокоммунистической, бухаринской оппозиции (кстати сказать, к этому предложению скептически отнеслись и соратники Сувчинского по левоевразийской группе, напр., Святополк-Мирский, осуждавший фракционеров в партии).