Глава 12

Г. ЗИММЕЛЬ О ФИЛОСОФИИ ЖИЗНИ И КУЛЬТУРЫ

Краткая биография

Георг Зиммель (1858-1918) — всемирно известный мыслитель, ав­тор 30 книг и многочисленных статей о философии и социологии культуры. В серии «Лики культуры»¹ в 1996 г. был опубликован двух­томник его трудов, и это дает возможность самостоятельного анали­за идей Г. Зиммеля, весьма созвучных нашему времени.

Острота творческого ума, широта интеллектуальных интересов, тонкие психологические наблюдения, эмоциональная энергетика стиля изложения, необычные сюжеты и размышления о жизни дают творческий импульс для изучения явлений культуры.

В орбиту его интересов попадают самые различные эпизоды с ор­биты жизни, и Зиммель стремится дать им объяснение с философ­ской и культурологической точек зрения. В его сочинениях есть ста­тьи о созерцании природы и смысле путешествий, о роли случая и неожиданных приключений в жизни человека. Глубокий смысл в статьях о религии и личности Бога, о философии истории и филосо­фии культуры, о любви и судьбе. Неожиданны рассуждения о фило­софии денег и богатстве, о скупости и щедрости, о смерти и бессмер­тии, о моде и ее непостоянстве; о мужской и женской культурах.

Даже краткое перечисление проблем, которые изложены в трудах Зиммеля, позволяют утверждать, что он обогатил культурологию новыми идеями и пророческими озарениями; предложил немало но­вых и оригинальных проблем культурологических исследований.

Тайнам творческой индивидуальности и личности гения посвя­щены его сочинения о философах И. Канте и Ф. Ницше, поэте И. Ге­те, художнике Микеланджело. Широта диапазона его научных инте­ресов нередко вызывала у современников насмешки и критику. Его

Зиммель Г. Избранное: В 2 т. М., 1996.

упрекали в том, что он склонен более к публицистическим эссе, не­жели к строго академическим концепциям.

Действительно, Зиммель был скорее инициатором философского осмысления культуры, нежели последовательным аналитиком. Но научная инициатива обсуждения жизненно важных проблем сохра­няется именно за ним, и в этом заключается значение его творчества для развития науки.

Интерес к нему постоянно сохраняется на протяжении всего XX в., хотя не всегда остается одинаковым. Он призывал ученых обратить взор на те явления жизни, которые кажутся обыденными и просты­ми, но они типичны в истории культуры, имеют всеобщий характер, хотя проявляются в разных формах, а их значение и внутренний смысл требуют философского размышления.

Зиммеля можно причислить к созвездию талантов, обогативших культуру своими идея­ми и открытиями.

Георг Зиммель родился 1 марта 1858 г. в Берлине.

После окончания классической гимназии он поступил на философский факультет Берлин­ского университета. В 80-е гг. XIX в. духов­ный климат Германии соединял черты самых разных идеологических течений: феодального пруссачества, армейского консерватизма, про­мышленного либерализма, социалистического радикализма. Все это создавало достаточно сложную атмосферу. В Берлинском универ­ситете работали известные ученые, такие как социолог Макс Вебер, психолог Вильгельм Вундт. Однако необходимо отметить, что в те годы ни социология, ни психология не были признаны самостоя­тельными науками. В философии господствовал классический не­мецкий идеализм. Особенно негативную реакцию вызывали позити­визм, иррационализм, «философия жизни», к которым был склонен Зиммель.

В студенческие годы он усиленно изучал философию, увлекался историей и психологией. Докторскую степень он получил в 1881 г. за исследование философии И. Канта. Зиммель был приват-доцентом философского факультета Берлинского университета, но лишь через 15 лет его избрали экстраординарным (внештатным) профессором. В этой должности он оставался еще 15 лет, не получая никакого жа­лованья, кроме студенческих взносов за лекции.

Такое отношение к нему университетского начальства объясняет­ся неприятием либерализма его взглядов, опасным увлечением нео­романтизмом, популярностью среди молодежи. В эти годы он публи­кует книги «Социальная дифференциация» и «Введение в науку о морали». Зиммеля все больше увлекают сюжеты реальной жизни, он стремится понять тенденции развития культуры, смысл и содержа­ние духовных ценностей. В работе «Созерцание жизни», опублико­ванной посмертно, он призывает относиться к жизни как величай­шей ценности, любить жизнь во всех ее проявлениях. Он исследует глубокие противоречия в отношениях между человеком и общест­вом, социальными требованиями и индивидуальными желаниями, трудность достижения согласия и гармонии. Эти настроения нашли отражение в таких работах, как «Индивид и свобода», «Человек как враг», «Конфликт современной культуры». Он испытывает мучи­тельный внутренний разлад, порой его охватывает отчаяние. Это бы­ли годы трагических событий начала XX в. В 1914 г. Зиммеля при­глашают на должность профессора в Страсбургский университет. К этому времени Зиммель приобрел известность в Германии и дру­гих странах: он опубликовал более 30 книг и свыше 200 статей, сла­вился ораторским мастерством и способностью увлекать студентов. Скончался Георг Зиммель 26 сентября 1918 г.

Столь скупые сведения о его жизненном пути вовсе не являются свидетельством обыденности его жизни. У него было немало тревог, переживаний, обид, недоброжелательства коллег по университету, драмы непризнания и иронии, которые вызывали глубокие душев­ные страдания.

Но многое в жизни доставляло искреннюю радость. По свидетель­ству современников, он был великолепным лектором, обладал уди­вительной и редкой способностью «завораживать» аудиторию. Его приходили слушать студенты и журналисты, актеры и художники, иностранные гости и общественные деятели.

В напряженности его речи, мимике и жестах оживала мысль, и он становился «медиумом» интеллектуального процесса. Зиммель не просто излагал текст, а думал вслух, импровизировал, поражая слу­шателей глубиной тонкого и острого анализа проблем, которые вол­новали многих.

В России его труды переводились еще в начале XX в., но затем стали библиографической редкостью. К творчеству Зиммеля обра­щались И. Голосенко, Л. Г. Ионин¹, И. С. Кон, И. Д. Науменко.

¹ Ионин Л. Г. Георг Зиммель — социолог (Критический очерк.) М., 1981.

Интерес к его философии культуры неизменно сохраняется в те­чение всего XX в., хотя отношение к теоретическому наследию не всегда было однозначным.

Из широкого круга проблем философии и социологии культуры Зиммеля предлагаю сосредоточить внимание на трех сюжетах, пред­ставляющих особый интерес для культурологии.

1. Философские основы истории культуры. Определение понятия и сущности культуры, историческое изменение форм культуры, кон­фликты и кризис культуры.

2. Социальный смысл и значение моды в истории культуры. Соот­ношение традиций и новаторства.

3. Мужское и женское начала в культуре.

Возможно, именно эти проблемы окажутся наиболее интересными и привлекут внимание к другим аспектам его теоретических взглядов.

Философские основы истории культуры

Философия культуры изложена в I томе избранных трудов Зиммеля в статьях «Понятие и трагедия культуры», «О сущности культуры», «Изменение форм культуры». Динамика ценностей культуры, про­тиворечия и трудности культурного процесса рассматриваются в стать­ях «Кризис культуры», «Конфликт современной культуры».

Зиммель отмечает многозначность понятия культуры. Творче­ская стихия жизни человека создает множество культурных форм: общественное устройство и художественные произведения, религи­озные верования и моральные нормы, технические изобретения и научные открытия, гражданские законы и философские трактаты.

В беспокойном ритме жизни, ее приливах и отливах, ее посто­янном обновлении они обретают устойчивость и начинают сущест­вовать сами по себе. В этом заключается трагедия культуры: «Они лишь оболочка, скорлупа для творческой стихии жизни и для ее на­бегавших потоков»¹. Эти явления в момент своего возникновения вполне соответствовали жизни, но постепенно они утрачивают связь с ней, застывают, становятся чуждыми и даже враждебными.

Жизнь слишком динамична, чтобы удовлетвориться однажды со­зданной формой. Поэтому жизненные силы вступают в противодей­ствие, сопротивляясь постоянству предшествующих ценностей и стре­мясь к обновлению.

Зиммель Г. Избранное. Т. 1. С. 494.

Эволюция культурных форм и является предметом истории. Не­прерывная изменчивость содержания отдельных культурных явле­ний и даже целых культурных стилей есть вполне очевидный ре­зультат бесконечности творческих усилий человека в созидании культуры. Жизнь движется от смерти к бытию и от бытия к смерти, заключает Зиммель.

Однако это противоречие может обратиться в свою противопо­ложность и недуг культуры. Старый политический режим, когда-то популярный, а затем утративший своих сторонников, продолжает держаться только силой инерции. Это стимулирует борьбу против отживших форм политической жизни, которые ограничивают и даже препятствуют движению вперед. Подобное происходит в эпоху, ко­гда прежде возникшие культурные формы становятся «истощенны­ми», исчерпавшими свое содержание. Жизнь протестует против этих ' реликтовых, архаичных форм культуры, ибо стремится к утвержде­нию новых культурных норм и ценностей.

Ч> В каждую крупную эпоху исторического развития выдвигается «цен­тральная идея», которая обретает особое значение для интеллектуаль­ной жизни и становится «идейным фокусом» культурного стиля. Об­щая идея или идеал могут иметь разные способы и формы выражения в искусстве, науке, религии, морали, но при этом оставаться «властите­лями дум» своего времени.

Для классического греческого мира это была идея бытия, вопло­щенного в пластические формы, для христианского средневековья — идея божества как властелина человеческого существования.

В эпоху Возрождения высшей ценностью была названа верность природе как идеалу. В конце данной эпохи выдвинулась идея инди­видуальности личности как нравственной ценности. XIX в. возвысил значение общества как подлинной реальности, а личность оказалась в подчинении.

На пороге XX в. центральное место в интеллектуальной истории занимает понятие жизни как высшей ценности. Именно само поня­тие жизни придает смысл и меру всем ценностям культуры. Произ­ведения искусства, научные открытия, политические движения и юридические законы должны содействовать развитию и утвержде­нию жизни как высшей ценности бытия. Но если они противостоят этой ценности, то должны уйти со сцены, ибо не соответствуют гума­нистическим идеалам времени. В преодолении данного противоре­чия и состоит динамика культурного развития.

Культура возникает как искусственное творение человека и до определенного времени ее формы тесно связаны с желаниями и цен­ностями последнего. Но парадокс культуры, удивительно точно под­меченный Зиммелем, заключается в том, что они способны «отры­ваться» от жизненного содержания, превращаться в пустую форму, лишенную смысла. Отдаляясь от реальной жизни, подобные формы культуры превращаются в чуждые и даже враждебные. Социальные роли, столь уважаемые в прошлом, становятся безжизненными мас­ками; политическая борьба — фарсом; любовь, лишенная искренно­сти, приобретает формальный характер.

Трагедия культуры — в постоянном возникновении культурных форм, порождаемых человеком, и столь же последовательном отчуж­дении от этих форм, стремлении их преодолеть, «скинуть», опро­вергнуть, чтобы они не мешали созданию нового. Жизнь как бы об­речена вечно воплощаться в формах культуры, но эти же формы, «застывая», создают препятствия на пути общего движения. В пре­одолении данного противоречия заключен внутренний импульс раз­вития культуры.

Другим важным аспектом в философии культуры Зиммеля явля­ется соотношение понятий «культура» и «культурность». Оба тер­мина имеют принципиальное значение в его концепции.

Всевозможные нормы и манеры поведения, этикет и утонченность вкуса и многое другое составляют лишь внешний и не самый важ­ный признак культуры. По своей форме они могут быть далекими от внутренних помыслов личности и выражать лишь степень необходи­мой учтивости, подражая общепринятым нормам и отношениям.

Внешний «рисунок» поведения может служить самым коварным целям и замыслам. Поэтому «культурность» необходимо сопостав­лять и оценивать в зависимости от того, насколько внешние формы поведения соответствуют душевному состоянию человека, его моти­вам и целям. Они могут отлично служить частным целям или иметь косвенное значение для человека.

Главное назначение культуры и всех ее форм заключается в со­вершенствовании личности. Это, по словам Зиммеля, «путь души к себе самой»¹. Все жизненные силы должны содействовать гармонии человека, когда уравновешиваются в едином целом элементы куль­туры. Культура по своему жизненному содержанию есть «затянутый узел», в котором взаимно переплетены субъект и объект².

' Зиммель Г. Избранное. Т. 1. С. 481. ² Там же. С. 446.

Объективной культурой Зиммель называет тот предметный мир, который окружает человека как созданная им среда обитания, ре­зультат его творческих усилий, реализации духа, способностей, да­рований и таланта.

Но есть и другая сторона, которую Зиммель называет субъектив­ной культурой. Она включает в себя меру развития личности, реаль­ное соучастие душевных процессов человека в освоении объективных ценностей. Довольно часто можно встретить в жизни такие факты, ко­гда богатая, насыщенная духовными ценностями среда вовсе не нахо­дит какого-либо отклика в душевном мире человека. Он не только не затронут ею, но и обнаруживает полное равнодушие или невежество.

Кроме того, сама объективная культура может обрести смысл в себе самой, быть самодостаточной и не востребованной обществом или группой людей. Мир предметов постоянно увеличивается, при­обретает самостоятельное значение, но духовный мир человека ста­новится более примитивным, ограничиваясь лишь самым поверх­ностным приобщением к культуре. В этом также состоит трагедия современной культуры.

Мода как феномен культуры

Интересные мысли высказывает Зиммель о соотношении в культуре творчества и подражания, традиций и новаторства. Каждая форма культуры обнаруживает по крайней мере две взаимодействующие тенденции: стремление к единству, равенству и потребность в изме­нении, создании особенных и неповторимых черт в предметах куль­туры и личном облике. Каждая из этих тенденций проявляется в ис­тории культуры.

Подражание поддерживает устойчивость культуры, оно дает уве­ренность в том, что человек в своих действиях не одинок, опирается на проверенные жизнью традиции. В повседневном поведении под­ражание освобождает от необходимости делать выбор, определяет границы общности. В любой человеческой индивидуальности всегда можно обнаружить взаимосвязь общего и особенного.

Исследуя механизм взаимосвязи творчества и подражания, уни­кальности и одинаковости в культуре, Зиммель обращается к фено­мену моды.

Известно, что мода возникла в достаточно отдаленные периоды истории культуры и существовала в различных сферах социальной жизни. Не только оформление внешнего облика человека — одежда,

грим, прическа, украшения — подвержено модным влияниям. Но мода оказывает воздействие на стиль архитектуры, интерьеры жи­лых и общественных зданий, марки автомобилей, посуду и ткани, мебель и планировку городских магистралей, полиграфическое и ху­дожественное оформление книг и журналов, образ жизни и манеры поведения.

В духовной жизни во все времена можно обнаружить «модных» писателей, поэтов, художников, актеров, режиссеров, музыкантов. Нет необходимости продолжать эти перечисления. Это каждому из­вестно.

Важно обратиться к внутренней динамике моды как явления культуры. Конечно, мода противоречива, капризна, трудно предска­зуема и почти не поддается рациональным объяснениям. И все-таки у нее есть свои траектории зарождения, кульминации и затухания, которые можно назвать закономерностями развития, основанными на повторяемости и цикличности.

Мода всегда предполагает взаимосвязь новаторства и подража­ния образцу.

Мода удовлетворяет потребность человека в обновлении и в со­циальной опоре, потому что она создает особый механизм, помогаю­щий идентифицировать себя с той группой, принадлежность к кото­рой воспринимается как особая ценность. Именно данному образцу человек оказывает предпочтение, ибо считает его значимым для себя.

Наряду с подражанием мода удовлетворяет потребность в разли­чии, выделении из общей массы, а мода высшего сословия всегда от­личается от моды других слоев. Благодаря достаточно динамичной смене образцов мода вчерашнего дня всегда иная, нежели современ­ная, хотя в повседневной жизни они могут сосуществовать и даже не противоречить друг другу. Но каждая будет выражать свой «знак времени». Поэтому так заметны «ошибки», просчеты в оформлении исторических фильмов, спектаклей, в картинах художников, когда они пренебрегают деталями моды. Точность воспроизведения моды определенного периода становится дополнительным источником ин­формации о культуре разных эпох.

Мода — не что иное, как одна из многих форм жизни, посредст­вом которых тенденция к социальному выравниванию соединяется с тенденцией к индивидуальному различию и изменению в единой деятельности¹, отмечает Зиммель. Историю моды он называет исто-

¹ Зиммель Г. Избранное. Т. 2. С. 268.

рией попыток «умиротворить» эти две противоположные тенденции в индивидуальной и общественной культуре.

Поскольку мода в истории общества отражает социальное разде­ление, то она выполняет двойную функцию: объединение определен­ной социальной общности и отделение ее от других. Поэтому мода означает, с одной стороны, присоединение к равным по положению и, с другой — отличие от тех, кто к этому слою/группе не принад­лежит. Знаковая маркировка моды подчеркивает данный механизм единства и дифференциации. «Связывать и разъединять — таковы две основные функции, которые здесь неразрывно соединяются»¹. В этом смысле мода лишает формы культуры той целесообразности, благодаря которым они первоначально возникали. Следует ли но­сить широкие или узкие юбки, взбитые или гладкие прически, пест­рые или черные галстуки — в этом господствует только мода. Она 'может стать выразителем уродливого и отвратительного, бессмыс­ленного и несуразного именно потому, что у нее иные функции и це­ли в культуре.

Новая мода не просто отвечает изменившимся потребностям, но создается по заказу и тем самым становится частью общественной структуры, а деятельность в области моды приобретает престиж вы­сокооплачиваемой профессии.

Весь стиль жизни человека постоянно находится под воздействием моды. Дифференциация общества поддерживается модой, ибо она самая удобная форма установления внешних различий. Моду можно легко «купить» за деньги и присоединиться к кругу избранных.

Однако мода не столь демократична, как кажется на первый взгляд. Как только мода становится общедоступной, проникает в низшие слои, то высшее сословие, или элита, тут же от нее отказывается и создает новые образцы для подражания и идентификации. Чем ближе раз­личные слои друг к другу, тем стремительнее происходит подража­ние. Но этот же процесс вызывает ускорение смены моды. В моде очень ценятся экзотические предметы, имеющие высокую цену, сра­зу создающие барьер недоступности для всех.

В обществах, в которых дифференциация ослаблена, где господ­ствует тенденция к выравниванию и одинаковости, мода хотя и суще­ствует, но цикл ее движения гораздо более длителен, модные образ­цы держатся гораздо дольше. Такое общество не поддерживает быст­рой смены моды, выдвигает санкционированные государственными

¹ Зиммель Г. Избранное. Т. 2. С. 269.

учреждениями образцы, осуждает увлечение «чуждой» модой, пере­носит оценку внешнего облика на внутреннее содержание личности, а в высших сословиях поддерживает стремление «быть как все».

В моде как явлении культуры есть еще один немаловажный ас­пект. Он связан с обновлением. Новая одежда не только изменяет внешний облик, но оказывает влияние на манеру поведения, требует новых впечатлений, делает человека более открытым к новшествам.

Несмотря на то что мода как социальное явление имеет группо­вой характер, она не тождественна всей группе. Моду всегда прини­мает только часть группы, но как только она признается всей груп­пой, назначение ее образцов меняется и она утрачивает свои симво­лические черты и свойства.

Моде присуще стремление к экспансии, к движению вширь, за­хвату все новых и новых слоев, групп и территорий. Но в процессе этого движения она постепенно угасает. Чем большее число людей ее принимает, тем скорее начинается ее смена. Этот симптом хорошо известен законодателям моды, владельцам модных салонов, торгов­цам. В моде удивительным образом сплетены воедино противоречи­вые черты: новизна и жажда успеха, привлекательность обновления и стремление к стабильности. Но новизна преходяща, а постоянство иллюзорно. Расчет на длительность моды и произведенные затраты на приобретение товаров мало обоснован, ибо то, что было модным, вскоре выходит из моды, стареет морально, не дожидаясь физическо­го износа. Мода ориентирует людей на кратковременность своего цикла и учит «культуре выбрасывания».

Господство моды в современной жизни расширяет арену ее дейст­вия, вовлекая в этот круговорот огромное число товаров и услуг. Мода создает условия и возможности для выделения индивидуаль­ности. Мода создает особую привлекательность для тех, кто желает быть замеченным, любит выделяться из толпы. Но «моднику» про­тивостоит принципиальный противник моды, находящийся к ней в оппозиции. Уже одно отрицание моды также создает эффект ин­дивидуализации. «Немодность» — своеобразный знак внутреннего протеста, в основе которого лежит стремление иметь особые отличия. Принципиальная «немодность» тоже может стать модным отличием, демонстрируя отрицание общепринятой моды. Но и в том и в другом случае мода действует также насильственно, вызывая желание не смешиваться с толпой и массой.

Таким образом, мода, с одной стороны, область всеобщего подра­жания, освобождение индивида от ответственности за его вкус и пред-

почтения, с другой — отличие, подчеркивание своей причастности к определенной группе, знаковой принадлежности к эталонам со­временности.

Мода нередко восполняет социальную незначительность лично­сти, ее заурядность и незаметность, неспособность своими достоин­ствами подчеркнуть индивидуальность. Мода становится заменой и защитным экраном, ею пользуются как маской. Мода разрешает то, что человек никогда не стал бы делать в одиночку. Она освобождает от чувства стыда, требуя беспрекословного подчинения, даже если ее требования абсурдны.

Подводя итог рассуждениям о социальной роли моды в истории культуры, Зиммель отмечает, что мода является сложным образо­ванием, в котором своеобразно соединяются различные измерения жизни. Общий ритм жизни индивидов и групп определяет их отно-• шение к моде. Массы низших слоев труднее приходят в движение, мода их затрагивает, но поскольку их материальные возможности весьма ограниченны, то темп перемен замедлен. Высшие слои по-своему консервативны, они настороженно относятся к переменам в моде, которые кажутся подозрительными и опасными покушениями на власть. Они бережно охраняют моду своей группы как символ верности ее ценностям. Поэтому, пока в истории общества социаль­ная дифференциация довольно четко делила верхние и нижние слои, смена циклов моды была весьма длительной.

Совсем иная картина сложилась, когда на социальной арене по­явился средний класс, который по своему положению отличается ускоренной вертикальной мобильностью.

Именно средний класс нашел в моде подтверждение собственных душевных интересов и устремлений. Большие города, где сосредото­чен средний класс, становятся питательной почвой для распростра­нения моды. Быстрому изменению темпа и ритма моды содейство­вал и экономический подъем в городах, стремление к подражанию и внешней символике своей группы. Но эта динамичность развития моды вносит существенные изменения в определение финансовых затрат на создание новых образцов. Если прежде дороговизна мод­ных предметов восполнялась длительностью их использования вви­ду большой временной протяженности модного цикла, то теперь мо­да ориентируется на более дешевые материалы и образцы, которые могут иметь спрос у потребителя среднего класса. Массовое произ­водство модных товаров и быстрая смена моды становится типичной ситуацией XX в.

Зиммель отмечает существование закономерности в развитии мо­ды: чем быстрее меняется мода, тем дешевле должны становиться вещи, принуждая потребителей к их использованию. Но психологи­чески каждая новая мода воспринимается так, будто она будет суще­ствовать вечно. Поэтому ее новые образцы кажутся особенно при­влекательными, хотя человек, приобретая их, должен понимать, что очень скоро они устареют и потребуют замены.

В этом водовороте модных перемен относительную устойчивость сохраняет классика. Она представляет собой относительно стабиль­ную концентрацию модных элементов «вокруг покоящегося центра». Классика гармонична и устойчива, не допускает крайних вариаций и нарушения баланса. Классика тоже является модой, но при этом со­храняет свою целостность, не подчиняясь сиюминутному импульсу.

Мода как социальное явление не только закономерна в жизни, но и вполне естественна, ибо соответствует стремлениям человека к об­новлению и обособлению, использованию оригинальности для под­черкивания индивидуальности и принадлежности к определенной группе. Мода оказывает широкое воздействие на культуру, вовлекая в круг перемен различные слои, становясь символом новизны в ме­няющемся мире.

О мужской и женской культуре

Третий сюжет философии культуры Зиммеля связан с размышле­ниями о мужском и женском началах, изложенными в статье «Жен­ская культура». Эта проблема имеет несомненный интерес для куль­турологии, где личность рассматривается в широком диапазоне ан­тропологических, социальных и культурных различий. Зиммель отмечает, что

культура человечества не является чем-то как бы бесполым и отнюдь не находится по ту сторону различия между мужчиной и женщиной'.

Несомненно, обращение к этой теме связано с распространением феминистского движения в Европе XIX-X вв., и Зиммель включа­ется в дискуссии, но при этом находит для размышления о судьбе женской культуры собственный философский ракурс. До сих пор не утихают споры о правомерности терминов «мужская культура» и «женская» культура», об их исторической взаимосвязи или первен­стве; о социальном назначении и творческих возможностях мужчин и женщин, о слиянии мужской и женской культуры в единое целое;

Зиммель Г. Избранное. Т. 2. С. 235.

о разделении культур по тендерному принципу и обретении каждой из них самостоятельного статуса; о степени культурно-психологиче­ского воздействия мужчин и женщин на облик поколения. Перечис­ление дискуссионных проблем можно продолжить. Возможно, неко­торые из них привлекут внимание исследователей, что будет содей­ствовать решению многих социальных и культурных проблем.

В культуре общества Зиммель выделяет два взаимосвязанных про­цесса: создание ценностей и их освоение. Все реально действующие нравы, знания, искусство, религия и другие формы «объективной культуры» являются результатом творческих усилий только муж­чин. Они «создали искусство и промышленность, науку и торгов­лю, государство и религию»¹. Происходит отождествление понятий «человек» и «мужчина», которые во многих языках имеют общее означающее. Таким образом, созидательно-творческая деятельность в культуре принадлежит мужчине и поэтому человеческая культура по преимуществу «мужская», хотя некоторый творческий вклад вно-' сят и женщины. Но их творческие достижения достаточно редки.

Однако параллельно с созданием ценностей идет не менее значи­мый процесс их освоения и распространения. Этот процесс состав­ляет сущность «субъективной культуры». Синтез той и другой сто­рон культуры необходим, чтобы человек стал «культивированным», отмечает Зиммель. В этом органичном соединении объективного (мужского) и субъективного (женского) начал заключается смысл культурного развития и совершенствования индивида. Казалось бы, проблема исчерпана. Мужчины созидают культуру, женщины содей­ствуют ее сохранению и передаче новым поколениям.

Однако лидеры и идеологи женского движения усмотрели в та­кой постановке вопроса явное нарушение принципов равноправия.

В период возникновения женского движения основные усилия направлялись на завоевание равноправия в получении образования, при приеме на работу, при получении наследства и в других социаль­ных проблемах. Женщины стремились перенять формы жизни, при­сущие мужчинам, и тем самым принять равное участие в тех сферах жизни, которые прежде для них были закрыты.

Однако главная проблема, как утверждает Зиммель, заключается в ином. Необходимо ответить на вопрос об особом вкладе женщин в созидание новых культурных ценностей, соответствующих женской природе и женской сущности.

Зиммель Г. Избранное. Т. 2. С. 236.

Это означало бы, что существует в человеческом роде «две жиз­ненные тотальности», отличающиеся друг от друга и реализующие себя в культуре не по единой, а каждая по своей «автономной форму­ле». Приводит ли включение женщин в созидательную деятельность к принципиально новому или же просто содействует количественно­му увеличению занятых в сферах, в которых обычно господствовали мужчины?

Зиммель считает, что

объективное содержание нашей культуры носит вместо кажущегося ней­трального в действительности мужской характер¹.

В своих высших достижениях культура создается мужским интел­лектом, мужской энергией, мужскими чувствами. Даже деяния «вто­ричной оригинальности» в различных областях техники и торговли, науки и военного дела, литературы и искусства содержат инициативу, творческую силу и своеобразие, которые исходят от мужского духа.

Когда же великие свершения выпадают на долю женщин, то они объявляются «достойными мужчин» и получают похвалу и высокую оценку как свидетельства «мужского ума». Когда деятельность жен­щин в различных сферах культуры не дотягивает до высокой план­ки, то тогда такие результаты снисходительно называют «чисто жен­ским рукоделием». Такие оценки можно встретить и в наше время, когда говорят о достоинствах женской литературы, женского руко­водства, женского бизнеса.

Автономная формула двух культур — мужской и женской — либо должна быть отвергнута, ибо сущность у человека одна, либо требо­вать более обстоятельной аргументации.

Разделение труда по профессиональному признаку соответствует способностям мужчин, их намерениям и мотивам деятельности, тре­бует особых навыков, силы, умений и ритма. Женщинам тоже до­ступны большинство этих профессий, но при этом они лишь повто­ряют действия мужчин, не внося в эти сферы и виды деятельности ничего «особо женского». Осуществляя подобную работу, женщина лишь внешне остается женщиной, да и то во многих случаях стре­мится подражать мужчинам.

В определенных видах деятельности женщины все-таки прояв­ляют некоторые свойства, отличающие их от мужчин. Зиммель от­мечает успехи и особенности женщин в актерском мастерстве, спо­собность к передаче знаний в обучении, склонность к собиранию

Там же. С. 237. П Зак. !050

и классификации материала в науке, наблюдательность и интуицию в медицине.

Но вся эта деятельность совершается в пределах «мужской куль­туры», изменяя ее качество, но не внося ничего существенно нового.

Вопрос же заключается в том, чтобы распознать в реальной куль­туре то, чего принципиально не могут создать мужчины. В этом суть вопроса об особой роли женщин в культуре. Могут ли женщины вследствие особенностей своего пола достигнуть того, что недоступ­но мужчинам?

Наиболее вероятно проявление женской сущности в области ис­кусства, считает Зиммель. В литературе можно обнаружить жен­щин, которые не скрывают свое имя, принимая мужской псевдоним, и не стремятся писать, «как мужчины». В лирике стремление рас­крыть свои чувства, дать простор фантазии представлено у женщин .иначе, чем у мужчин.

Внутренняя жизнь женщин особым образом отражается во внеш­них проявлениях: жестах, мимике, манере двигаться, освоении про­странства вокруг себя. Отношение женщины к пространству иное, нежели у мужчин. Она иначе воспринимает его и движется в нем, без той стремительности и завершенности, которые свойственны муж­чинам. Эту особенность можно сравнить с ощущением пространст­ва у жителей Востока или у греков в период Средневековья или Воз­рождения, которое отразилось в стилях изобразительного искусства и скульптуры.

Искусство танца давно отмечало индивидуальную особенность женской пластики, импульсивность и обаяние, женственность и оча­рование движений тела. Это происходит в силу ряда обстоятельств. У женщин внутренний мир и его воплощение в поступках тесно объ­единены. Женщина более непосредственно переводит душевные пе­реживания и психологические состояния на язык жестов, интона­ций, мимики, словесных действий и поступков, отмечает Зиммель. Порой эта особенность женской натуры многими воспринимается как недостаток, проявление эмоциональной избыточности и несдер­жанности женщин. Но для актерского искусства подобные черты вы­ражают способность к перевоплощению, столь важную для понима­ния и воплощения роли в драме, трагедии или комедии.

Женская психика обнаруживает особые способности в проникно­вении в ткань исторического прошлого, в понимании картины жизни ушедших поколений, их душевных переживаний.

Наконец, следует отметить еще одну особенность женской нату­ры. Культурное значение женщины тесно связано с понятием кра­соты. Зиммель пишет, что хотя это звучит достаточно банально, но женщины действительно «прекрасный пол» и в этом нет никаких со­мнений. Понятие «красота» приложимо именно к женщине, а для мужчины более точными будут термины «значительность», «мужест­венность».

Женщина должна быть прекрасной, и это не сводится лишь к внешности. Красота — единство внутреннего и внешнего, гармония частей в их целостности, завершенность создания человека, самодо­статочность в себе самой. Красота более свойственна женскому об­лику, нежели мужскому. Женское тело гораздо ближе к идеалу красо­ты, чем мужское. Мужчина обладатель не столько красоты, сколько значительности, которую он проявляет в жизни, становясь защитни­ком или знатоком своего дела. Он обретает свою значимость в вещи или идее, в историческом мире или в сфере познания. Конечно, его тело должно выражать силу, иметь развитые мускулы, и в этом за­ключается внешняя красота мужчины.

Таким образом, женщина способна вносить в мир культуры такие черты, которые содействуют гармонии и совершенствованию челове­чества. Мужчина выполняет функцию жизненной опоры и обеспечи­вает благополучие человеческого рода. Женщина и мужчина взаим­но дополняют друг друга.

Но есть еще две сферы, как полагает Зиммель, в которых наибо­лее полно проявляются возможности женщины: 1) обустройство жиз­ненного пространства Дома и 2) влияние женщин на мужчин.

Жизнь вообще построена по принципу взаимосвязанных миров. Эти миры многочисленны, каждый из них обладает особым содержа­нием. Они могут быть изолированы или находиться на пересечении, отличаться друг от друга или быть похожими. В своей совокупности они образуют картины жизни человека. Но в этом множестве Дом занимает центральное положение. Он есть у всех без исключения. Он может быть богатым или бедным, теплым или холодным, скупым или щедрым, но он есть у каждого. Дом — особый вид формирования содержания жизни, в нем переплетаются личные, духовные, дело­вые, религиозные, хозяйственные, бытовые, художественные отно­шения.

Нет ни одной области жизни, которая бы той или иной стороной не создавала бы облик Дома.

Дом — это часть жизни и вместе с тем особый способ соединять, отражать, формировать всю жизнь. Свершение этого является великим культур­ным деянием женщины¹.

Именно в этом он видит главное предназначение женщины, ее ве­сомый вклад в развитие объективной и реальной культуры. Усилия­ми женщин создается Дом как защита и поддержка, как среда обита­ния и духовного развития новых поколений, как основа интимных и близких отношений любви, дружбы, гостеприимства, домашнего очага и отдыха, развлечения и досуга. Здесь наконец-то полностью реализуется женская сущность, создавая по собственному проекту то, что выражает представления о комфорте, уюте, благоустройстве и порядке.

Дом — произведение культуры, в котором запечатлены способ­ности, интересы, чувства и интеллект женщины. Для мужчин Дом , означает лишь часть жизни, для женщины — особо сформированную целостность. Смысл Дома не исчерпывается для нее отдельными за­дачами, будь то воспитание детей или быт. Он представляет для жен­щины самодовлеющую и самостоятельную целостность и ценность, хотя важным камертоном оценки служат признание и успех, похвала и атмосфера радостной поддержки близких.

Дом — жизненный синтез всех влияний, он суммирует все фор­мы жизни, ценности и воспоминания, которые создаются в повсе­дневности.

Дом стал великим культурным деянием женщины, потому что со­единил все линии культурного космоса.

Но есть еще один аспект, который, по мнению Зиммеля, заслужи­вает звания «культурного подвига» женщины: женщина в значитель­ной степени формирует мужскую душу. Эти преобразования столь значительны, что Зиммель сравнивает их с обработкой материала художником и относит результат деятельности к «объективной куль­туре».

Именно благодаря женщинам душа мужчины стала такой, какая есть. В этой культурной деятельности женщины выражают самое се­бя, создавая тип мужчины в соответствии со своими возможностями и идеалами. Без подобного воздействия мужчины были бы совсем иными. Какими, сказать трудно, но другими. Контакт и общение мужчины с женщиной делают его более гармоничным, изменяют взгляд на мир и самого себя, влияют на поведение и поступки. Это

Зиммель Г. Избранное. Т. 2. С. 257.

позволяет Зиммелю сделать вывод, что вся мужская культура в зна­чительной степени основана на влиянии или на «стимулировании женщинами».

Но, несмотря на такое мощное влияние, культура все-таки остает­ся преимущественно мужской, не приобретая черт женской. Влия­ние имеет значение лишь косвенного фактора. Эта подчиненная роль женского влияния остается потому, что глубокие исторические пе­ремены и важные события осуществлялись независимо от женщин. Они не имели прямого отношения ни к отмене рабства, ни к отмене пыток и других подобных акций. Даже «смягчение нравов»¹, о кото­ром часто пишут сторонники женского движения, было результатом объективного развития духа. Очевидно, степень женского влияния не безгранична, более того, она имеет иную направленность.

Духовность мужчин была бы более бедной и ограниченной, если бы не влияние женщин, которые способны предупреждать импуль­сивность, бессмысленную жестокость, невоздержанность, агрессив­ность мужчин. Импульсы, исходящие от женщины, способны изме­нить духовный облик мужчины. Нельзя примитивно понимать влия­ние и считать, что Дульсинея Табосская «стимулировала» деяния Дон Кихота. Эти отношения гораздо тоньше и сложнее.

Главной обителью и опорой жизнедеятельности для женщин яв­ляется Дом, и она в нем хозяйка. Пренебрежение к этой роли, кото­рое сложилось в умах женщин, является не только несправедливым и опасным, но противоречит женской сущности. Неверно было бы ограничивать Дом узкими рамками только семейных отношений, хо­тя они занимают важное место в жизни.

Женщина способна привносить в свою деятельность вне семьи атмосферу «домашности», теплоты, участия, близости, заботы, и это — ее главное назначение. Не соревнование и конкуренция, но сотвор­чество вносят гармонию в отношения между людьми. Социальный ранг домашней хозяйки относится к профессиям «вторичной ориги­нальности», которых большинство. Ими заняты как женщины, так и мужчины. Они выражают глубокую жизненную потребность, от них зависит общее состояние культуры.

Однако такой гимн Дому и домашней хозяйке не означает, что это единственное или главное предназначение женщин. Но он обра­зует ту неповторимую грань в ее жизни, без которой развитие куль­туры принимает односторонний характер. Не подражание мужскому

Там же. С. 260.

началу, а выявление собственной одаренности и ее реализация могут быть основой для поиска.

Женщины способны создавать великие творения культуры, быть «не хуже» мужчин. Движение женщин за права в воспитании, вла­дении, образовании, политической, профессиональной деятельности будут способствовать более глубокому выявлению многих качеств и тем самым обогатят человечество. Однако с уверенностью ответить на вопрос, приобрела ли женская сущность в какой-либо области культуры, кроме Дома, свои собственные черты, сказать трудно. Сле­довательно, либо изначально вопрос о мужской и женской культуре не соответствует действительности, либо нужны новые аргументы. Если бы такая культура была, то смысл женского движения был бы направлен не на достижение равенства внутри общей культуры, а на развитие собственной автономной женской культуры.

И. ХЕЙЗИНГА ОБ ИГРЕ В КУЛЬТУРЕ

Труды нидерландского ученого, всемирно известного историка Йоха-на Хейзинги (1872-1945) пришли в Россию с большим опозданием, но сразу получили признание среди специалистов разных отраслей знания. В 1988 г. было издано в русском переводе фундаментальное исследование «Осень Средневековья», а в 1992 г. Homo Ludens («Че­ловек играющий») и «В тени завтрашнего дня». Это только часть теоретического наследия, опубликованного в Европе в 9 томах. По­пулярность Хейзинги, интерес к его творчеству были подготовле­ны уже в 1960-е гг., когда к анализу его научных трудов обратились отечественные исследователи: С. С. Аверинцев, Т. А. Кривко-Апи-нян, Л. С. Баткин, А. В. Михайлов, Н. А. Колодий, И. И. Розовская, Г. М. Тавризян. В их статьях и книгах точно и доброжелательно пред­ставлена оригинальная концепция истории мировой культуры Хей­зинги. В культурологической концепции Хейзинги можно выделить три аспекта.

1. Во-первых, историографический анализ эпохи позднего Средне­вековья в Нидерландах, европейской культуры XV в.

2. Во-вторых, роль игры в возникновении и развитии культуры всех времен и народов.

3. В-третьих, анализ духовного кризиса западной культуры, духов­ной трагедии человечества, связанной с фашизмом и тоталита­ризмом.

Его гуманистические идеи разделяли известные философы куль­турологи, писатели, такие как Г. Гессе, X. Ортега-и-Гассет, Т. Манн, работавшие в «черные годы Европы» — в годы наступления фашист­ских режимов.

Жизненный путь и судьба теоретического наследия Хейзинги были полны драматическими событиями. Обратимся к некоторым фактам его биографии.

Драма жизни и творчества

Йохан Хеизинга родился 7 декабря 1872 г. в голландском городе Гронингене, в семье, ведущей свою родословную с XVI в. В семье строго соблюдались религиозные традиции меннонитов, проповедо­вавших нравственную жизнь, пацифизм и этику ненасилия, воздер­жание от светских удовольствий, браки внутри общины. Его отец вначале продолжил семей­ную традицию, поступив в духовную семина­рию, но затем увлекся естествознанием и мате­матикой, оставив духовное поприще.

В гимназии Йохан проявил способности в изучении языков, что послужило началом для овладения в будущем восемью иностранными языками. Он увлекался геральдикой и нумиз­матикой, и это, очевидно, пробудило его инте­рес к истории.

После окончания гимназии Хеизинга поступил в Гронингенский университет, специализировался в голландской филологии, а спустя несколько лет защитил диссертацию «О видушаке (шуте) в индий­ской драме», прочитав на санскрите ряд классических индийских драм.

Затем Хеизинга становится учителем истории в школе. Он изби­рает своеобразный метод обучения истории — по картинкам. Уже в эти годы он предпочитает «связный образ истории», который впо­следствии широко использует в своих исторических трудах.

В 1903 г. Хеизинга становится приват-доцентом истории древне­индийской литературы в университете в Амстердаме, читает курс «Ведийско-брахманской религии», именно в этот момент он ощуща­ет перемену в своих научных интересах.

Его увлекает позднее Средневековье западной культуры. Он пе­реходит на кафедру истории Гронингенского университета, где и ра­ботает профессором с 1904 по 1915 г. Уже в эти годы возникает за­мысел книги «Осень Средневековья», которая издается в Голландии в 1919 г. и приносит автору всемирную славу и известность. Она пе­реводится в различных странах, а в 1988 г. впервые публикуется на русском языке.

В 1915 г. Хеизинга переходит в Лейденский университет, возглав­ляет кафедру истории, затем становится ректором. В Лейдене он проработал вплоть до 1942 г., когда во время фашистской оккупации университет был закрыт.

Несмотря на то что в своих трудах по истории мировой культуры он погружен в отдаленные эпохи, в них постоянно ощущается пульс современных проблем. Размышления о судьбах культуры, взаимоот­ношениях культуры и власти, кризисе духовности в формах повсе­дневной жизни, об умонастроениях и ценностях обращены к новой реальности середины XX в.

Такова его работа «В тени завтрашнего дня. Диагноз культурного недуга нашего времени»¹, опубликованная в 1935 г., переведенная на многие европейские языки, но запрещенная в годы фашизма, а также книга «Истерзанный мир», изданная в 1945 г., после окончания Вто­рой мировой войны.

Йохан Хейзинга становится видным общественным деятелем, он избирается президентом Академии наук в Амстердаме, а в 1938 г. — председателем Международного комитета по культурному сотруд­ничеству Лиги Наций.

Гуманистические идеи были изложены в книгах «Эразмус» (1942), посвященной биографии Эразма Роттердамского, а также в работе «Голландская культура XVII века» (1933).

Необычайную популярность приобрела работа Homo Ludens (1938), отличающаяся новым подходом в освещении сущности, происхож­дения и эволюции культуры, энциклопедической эрудицией автора, блеском литературного стиля. В ней изложена культурологическая концепция Хейзинги. В предисловии он писал, что человеческая культура возникает и развертывается в игре. Это убеждение зароди­лось у Хейзинги еще в 1903 г., а в 1933 г. он посвятил этой проблеме вступительную речь при избрании ректором Лейденского универси­тета, назвав ее «О границах игры и серьезного в культуре». Затем эти идеи он излагал в Цюрихе, Вене, Лондоне в докладах «Игровой эле­мент культуры».

В этой работе наиболее полно воплотился гуманистический, жиз­нелюбивый, нравственно светлый, творческий мир Йохана Хейзинги.

Он прожил удивительно насыщенную событиями жизнь, полную драматических переживаний, в которой были взлеты популярности и авторитета, преследования, аресты, заключение в концлагерь. Бла­годаря усилиям международного сообщества ученых 70-летний Хей­зинга был освобожден и выслан в деревушку Де Стег близ города Арнем в Голландии. Но и там он продолжал свою деятельность, не имея книг, используя многие источники по памяти. Умер Хейзинга

См.: Хейзинга Й. Homo Ludens. М„ 1992.

в ссылке от истощения 1 февраля 1945 г., так и не дожив до оконча­тельной победы над фашизмом.

Осень Средневековья: история повседневности

Воссоздание истории мировой культуры — одна из дискуссионных проблем науки. Существует немало противоречивых точек зрения на исторический процесс развития культуры. Одни считают непра­вомерным вообще отделять историю культуры от гражданской ис­тории, считая, что все культурные явления органично вплетены в события эпохи, зависят от них и потому нераздельны. Никакой ис­тории культуры нет, есть одна история — таков вывод. Это приво­дит к фактографии, сопутствующей изложению истории различных эпох.

< Но такой подход постепенно изживает себя как устаревший и не соответствующий научному познанию сложных процессов культур­ного развития.

Другие отождествляют историю культуры с историей создания произведений и распространением стилей в искусстве; историей науки и техники; историей философии различных периодов.

Хейзинга предлагает свое видение истории культуры. Аля него важно понять, как жили люди в те отдаленные времена, о чем думали, к чему стремились, что считали ценным. Он хочет представить «живое про­шлое», по крупицам восстановить Дом истории. .

Задача весьма заманчивая, но необычайно трудная. Ведь неред­ко бывало так, что прошлое изображалось как «плохо развитое на­стоящее», полное невежества и суеверий. Тогда история заслужива­ла лишь снисхождения. Хейзинга принципиально придерживается иной точки зрения. Для него важен диалог с прошлым, понимание умонастроений, потому в подзаголовке его труда «Осень Средневе­ковья» следуют очень важные уточнения — «Исследования форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах».

Хейзинга в исследовании мировой культуры ставит задачу осо­бой сложности: увидеть средневековую культуру на последней жиз­ненной фазе и представить новые побеги, постепенно набирающие силу. «Закат и Восход» — вот общий контур данной концепции исто­рии культуры. Это две картины мира, существующие в целостной системе культуры. Они вступают в диалог между собой. Обращаясь

ко времени, которое на пять веков моложе нашего, мы хотим знать как зародились и расцвели те новые идеи и формы жизненного укла­да, сияние которых впоследствии достигло своего полного блеска¹.

Изучение прошлого вселяет в нас надежду рассмотреть в нем «скрытое обещание» того, что исполнится в будущем.

** Для Хейзинги интересна «драматургия форм человеческого существо­вания»: страдание и радость, злосчастие и удача, церковные таинства и блестящие мистерии; церемонии и ритуалы, сопровождавшие рожде­ние, брак, смерть; деловое и дружеское обшение; перезвон колоколов, возвещавших о пожарах и казнях, нашествиях и праздниках. .

В повседневной жизни различия в мехах и цвете одежды, в фа­соне шляп, чепцов, колпаков выявляли строгий распорядок сосло­вий и титулов, передавали состояние радости и горя, подчеркивали нежные чувства между друзьями и влюбленными.

Обращение к исследованию повседневной жизни делает книгу Хейзинги особенно интересной и увлекательной. Все стороны жизни в период Средневековья выставлялись напоказ кичливо и грубо. Кар­тина средневековых городов возникает как на экране. Повседневная жизнь возбуждала и разжигала страсти, проявлявшиеся то в неожи­данных взрывах грубой необузданности и зверской жестокости, то в порывах душевной отзывчивости, в переменчивой атмосфере кото­рых протекала жизнь средневекового города.

Непроглядная темень, одинокий огонек, далекий крик, непри­ступные крепостные стены, грозные башни дополняли эту картину. Знатность и богатство противостояли вопиющей нищете и отвер­женности, болезнь и здоровье отличались особенно резко. Сверше­ние правосудия, появление купцов с товаром, свадьбы и похороны возвещались громогласно. Жестокое возбуждение, вызываемое зре­лищем эшафота, нарядом палача и страданиями жертвы, было ча­стью духовной пищи народа. Все события обставлялись живописной символикой, музыкой, плясками, церемониями. Это относилось и к народным праздникам, и религиозным мистериям, и великолепию королевских процессий.

«Необходимо вдуматься в эту душевную восприимчивость, в эту впечатлительность и изменчивость, в эту вспыльчивость и внутрен­нюю готовность к слезам — свидетельство душевного перелома, что­бы понять, какими красками и какой остротой отличалась жизнь

Хейзинга Й. Осень Средневековья. М, 1988. С. 5.

этого времени»¹, — так начинает Хеизинга главу «Яркость и острота жизни».

Повседневность как предмет исторического исследования при­влечет впоследствии французского культуролога Ф. Броделя, осно­вателей школы «Анналов» М. Блока, Ж. Ле Гоффа, Л. Февра. В оте­чественной науке данный подход характерен для творчества М. М. Бахтина, А. Я. Гуревича, А. М. Панченко. Но в годы, когда пи­сал Хеизинга, изображение повседневности считалось «беллетриза­цией» истории.

Однако трудно было представить, как можно иначе передать пси­хологическую атмосферу эпохи, создать образ века рыцарской люб­ви и роскоши, великих доблестей и мерзких пороков, надежд и уто­пий, благочестия и жестокости. Как отмечает Хеизинга, жизнь была столь-неистова и контрастна, что распространяла смешанный запах «крови и роз». Люди той эпохи — гиганты с головами детей, мечутся между страхом и наивными радостями, между жестокостью и нежно­стью. Таковы черты состояния духа и мироощущения времени.

«Осень Средневековья» насыщена историческими фактами, со­бытиями, именами, географическими названиями, делающими по­вествование обоснованным и реальным. И есть еще одна особен­ность — это книга о родной культуре Хейзинги: Бургундии XV в., Фландрии, Нидерландских графствах. Это своеобразная культурная археология, извлекающая из-под древних пластов и наслоений «об­ломки» прежней жизни, чтобы сделать ее понятной для современни­ков, когда далекое становится близким, чужое — своим, безразлич­ное — дорогим, объединяясь в единый ствол культуры.

Средневековое общество и все его церемониалы отражали строгую иерархию сословий, которая по смыслу и значению воспринималась как «богоустановленная действительность». Социальная структура общества была стабильна, закреплена профессиональными занятия­ми, положением в системе господства и подчинения, наследовалась от поколения к поколению, имела четкие нормы и предписания в одеж­де и поведении.

Духовенство, аристократия и третье сословие составляли незыб­лемую основу общества.

Аристократии надлежало осуществлять высшие задачи управле­ния, заботу о благе; духовенству — вершить дело веры; бюргерам — возделывать землю, заниматься ремеслом и торговлей. Однако третье

Хеизинга Й. Осень Средневековья. С. 8.

сословие еще только набирало силу, поэтому ему и не отводится зна­чительного места в культуре.

i Общественным мнением Средневековья владеет «рыцарская идея». С ней связывают предназначение аристократии, добродетели и герои­ческие подвиги, романтическую любовь к Прекрасной Ааме, далекие походы и турниры, доспехи и воинские доблести, риск для жизни, вер­ность и самоотверженность. .

Конечно, в рыцарском идеале было немало далекого от реально­сти, изобилующей примерами жестокости, высокомерия, веролом­ства, корыстолюбия. Но это был эстетический идеал, сотканный из возвышенных чувств и пестрых фантазий, освобожденный от своих греховных истоков. Именно рыцарскому идеалу средневековое мыш­ление отводит почетное место, он запечатлен в хрониках, романах, поэзии и житиях.

Рыцарский идеал соединялся с ценностями религиозного созна­ния — состраданием и милосердием, справедливостью и верностью долгу, защитой веры и аскетизмом. Странствующий рыцарь свобо­ден, беден, не располагает ничем, кроме собственной жизни. Но есть еще одна черта, необычайно важная для понимания рыцарства как стиля жизни.

Это — романтическая Любовь. Рыцарь и его дама сердца, благо­родные подвиги во имя Любви, преодоление страданий и препятст­вий, демонстрация силы и преданности, способность переносить боль в состязании и поединке, когда наградой был платок возлюблен­ной, — все эти сюжеты отмечены в литературе того времени. «Эроти­ческий характер турнира требовал кровавой неистовости»¹, — писал Хейзинга. Это был апофеоз мужской силы и мужественности, жен­ской слабости и гордости, и таким он прошел через века. Изыскан­ная вежливость, преклонение перед женщиной, не претендующее на плотские наслаждения, делает мужчину чистым и добродетельным. Возникает эротическая форма мышления с избыточным этическим содержанием, как отмечает Хейзинга.

«Любовь стала нолем, на котором можно взращивать всевозможные эсте­тические и нравственные совершенства», — пишет он в главе «Стилиза­ция любви»².

Благородная, возвышенная любовь получила название «куртуаз­ной», в ней сочетались все христианские добродетели.

¹ Там же. С. 89.

² Там же. С. 112.

Но облагороженная эротика не была единственной формой люб­ви. Наряду с ней в жизни и литературе существовал и иной стиль, который Хейзинга называет «эниталамическим». Он обладал более древними корнями и не меньшей жизненной силой. Для него были характерны страстная безудержность на грани бесстыдства, дву­смысленность и непристойность, фаллическая символика и насмеш­ки над любовными отношениями, скабрезные аллегории, доходящие до грубости. Этот эротический натурализм отразился в комическом жанре повествований, песенок, фарса, баллад и сказаний. Искусство любви, соединявшее чувственность и символику, определялось це­лой системой установленных норм, ритуалов и церемоний.

Особое значение придавалось символике костюма, оттенкам цве­тов и украшений. Это был язык любви, который лишь комментиро­вался различными высказываниями.

. В противовес Любви, воплощающей жизненную силу, в средневе­ковой культуре возникает образ Смерти. Три темы объединяются в острое переживание страха Смерти: во-первых, вопрос о том, где все те, кто ранее наполнял мир великолепием; во-вторых, картины тле­ния того, что было некогда человеческой красотой; в-третьих, мотив Пляски Смерти, вовлекающей в свой хоровод людей всех возрастов и занятий. Возникает представление о Зеркале Смерти в религиоз­ных трактатах, поэмах, скульптуре и живописи. На надгробиях появ­ляются изображения тел в смертных муках: иссохших, с зияющим ртом и разверстыми внутренностями. Смерть внушает страх и отвра­щение, мысли о бренности всего земного, когда от красоты остаются лишь воспоминания. Смерть как персонаж была запечатлена в пла­стических искусствах и литературе

в виде апокалипсического всадника, проносившегося над грудой разбро­санных по земле тел; в виде низвергающейся с высот эринии с крылами летучей мыши; в виде скелета с косой или луком и стрелами; пешего, вос­седающего на запряженных волами дрогах или передвигающегося верхом на быке или на корове¹.

Возникает и персонифицированный образ Пляски Смерти с иде­ей всеобщего равенства. Смерть изображается в виде обезьяны, пере­двигающейся неверными шажками и увлекающей за собой импера­тора, рыцаря, поденщика, монаха, малое дитя, шута, а за ними все прочие сословия. Человеку надлежало помнить о смертном часе и избегать искушений дьявола. Среди смертных грехов значились не-

¹ Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 156.

твердость и сомнение в вере; уныние из-за гнетущих душу грехов; приверженность к земным благам; отчаяние вследствие испытыва­емых страданий; гордыня по причине собственных добродетелей.

Смерть как неизбежный конец всего живого воспринимается с той же неумолимостью, как свет обращается во тьму. Средневековая куль­тура насыщена религиозными представлениями, а христианская ве­ра почитается как главная духовная ценность.

«Нет ни одной вещи, ни одного суждения, которые не приводились бы по­стоянно в связь с Христом, с христианской верой», — пишет Хейзинга¹.

Атмосфера религиозного напряжения проявляется как невидан­ный расцвет искренней веры. Возникают монашеские и рыцарские духовные ордена, которые впоследствии вырастут в громадные по­литические и экономические комплексы и финансовые державы. В них создается свой уклад жизни, принимаются обеты послушания, устанавливаются ритуалы и церемонии посвящения.

Хейзинга сравнивает деятельность этих сообществ с мужскими союзами, существовавшими в более древние времена, в эпоху родо­вого строя. Подобные союзы имели военные и военно-магические за­дачи, их деятельность тщательно скрывалась от женщин, они имели свои места собраний, обряды и традиции. Религиозные ордена име­ли строгую иерархию чинов и званий, предусматривали торжествен­ные обеты, обязательное посещение богослужений и праздничных ритуалов.

«Жизнь была проникнута религией до такой степени, что возникала по­стоянная угроза исчезновения расстояния между земным и духовным», — отмечает Хейзинга².

В праздничной символике был обязательным религиозный эле­мент, светские мелодии часто использовались для церковных песно­пений. Происходило постоянное смешение церковной и светской тер­минологии для обозначения предметов и явлений, для выражения почтения к государственной власти. Сюжеты на библейские темы за­полнили искусство и литературу, возведение храмов было главным событием в градостроительстве, богословские трактаты и споры за­полняли духовную жизнь.

Вместе с тем религиозная избыточность неизбежно растворялась в повседневности, сочетаясь с богохульством, профанацией веры. Церковные праздники проходили в атмосфере необузданного весе-

¹ Там же. С. 165.

² Там же. С. 170.

лья, сочетались с игрой в карты, бранью и сквернословием. Участни­ки религиозных процессий болтали, смеялись, горланили песни, при­плясывали. Посещение церкви было предлогом для показа нарядов, назначения свиданий. Ироничное отношение к духовенству — весьма распространенный мотив в средневековой литературе. Такова была оборотная сторона благочестия. Для постижения духа Средневеко­вья большое значение имеют основные формы проявления житей­ской мудрости в обычной повседневной деятельности. Среди них Хейзинга рассматривает обычай давать имена событиям и неодушев­ленным предметам. Войны, коронации, а также военные доспехи, драгоценности, темницы, дома и — обязательно — колокола получа­ют свои имена и названия. Были распространены сентенции, изрече­ния, девизы, пословицы и поговорки. В них кристаллизовалась муд­рость, отлитая в нравственный образец. В повседневном обиходе их •сотни, все они точны и содержательны, ироничны и добродушны. Их используют как наставления и способ разрешения споров.

Эмблемы, гербы, пристрастие к генеалогии можно сопоставить со значением тотема. Львы, лилии, розы, кресты становятся охрани­тельными символами, запечатлевая фамильную гордость и личные надежды.

Средневековое сознание охотно обобщало отдельные эпизоды жизни, придавая им прочность и повторяемость. Особые опасения вызывала у обывателя мрачная сфера жизни, связанная с нечистой силой, нарушающей установленный жизненный порядок.

Демономания, ведовство, чародейство, заговоры, колдовство охва­тывают Средневековье как эпидемии. Несмотря на преследования и казни, они сохранялись длительное время. Черная магия, дьяволь­ские наваждения, суеверия, предзнаменования, амулеты и заклина­ния широко представлены в средневековом фольклоре и литературе.

Франко-бургундская культура позднего Средневековья отрази­лась в различных видах и жанрах искусства. Больше всего она из­вестна последующим поколениям по изобразительному искусству. Однако Хейзинга считает, что живопись и скульптура дают несколь­ко иллюзорную и потому одностороннюю картину, ибо из них улету­чиваются горечь и боль эпохи.

Наиболее полно все беспокойства и страдания, радости и надеж­ды запечатлены в словесном, литературном творчестве. Но письмен­ные свидетельства не исчерпываются литературой. К ним добав­ляются хроники, официальные документы, фольклор, проповеди. Особую художественную ценность имеют алтари в храмах, церков-

ная утварь и облачения, вымпелы и корабельные украшения, воин­ские доспехи, костюмы придворной знати, ремесленников и крестьян. Вышивка, инкрустация, кожаные изделия, посуда, гобелены и ковро­ткачество, карнавальные маски, гербы и знаки, амулеты и портрет­ная миниатюра — все это отличалось высоким художественным мас­терством.

Музыка приобретала особое значение, ибо включалась в богослу­жения, побуждала к созерцательности и набожности. Звучание орга­на усиливало молитвенное состояние человека, вызывало эстетиче­ское наслаждение.

Таковы некоторые черты эпохи Осени Средневековья.

Но важно помнить, что Хейзинга написал книгу об Осени Сред­невековья, о завершении одного исторического периода и начале но­вой эпохи:

Зарастание живого ядра мысли рассудочными и одеревенелыми форма­ми, высыхание и отвердение богатой культуры — вот чему посвящены эти страницы¹.

Интересно исследовать смену культур, приход новых форм. Это­му автор посвящает последнюю главу. Старым жизненным взглядам и отношениям начинают сопутствовать новые формы классицизма. Они пробиваются среди «густых зарослей старых посадок» далеко не сразу и приходят как некая внешняя форма. Новые идеи и первые гуманисты, каким бы духом обновления ни веяло от их деятельно­сти, были погружены в гущу культуры своего времени. Новые тен­денции проявлялись в непринужденности, простоте духа и формы, в обращении к античности, признании языческой веры и мифологи­ческих образов.

Идеи грядущего времени до поры до времени еще облачены в сред­невековое платье, новый дух и новые формы не совпадают друг с дру­гом.

«Литературный классицизм, — подчеркивает Хейзинга, — это младенец, родившийся уже состарившимся»².

Иначе обстояло дело с изобразительным искусством и научной мыслью. Здесь античная чистота изображения и выражения, антич­ная разносторонность интересов, античное умение выбрать направ­ление своей жизни, античная точка зрения на человека означали нечто большее, нежели «трость, на которую можно было всегда one-

¹ Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 5.

² Там же. С. 367.

реться». Преодоление чрезмерности, преувеличений, искажений, гри­мас и вычурности стиля «пламенеющей готики» стало именно заслу­гой античности. Ренессанс придет лишь тогда, когда изменится «тон жизни», когда прилив губительного отрицания жизни утратит всю свою силу и начнется движение вспять; когда повеет освежающий ветер; когда созреет сознание того, что все великолепие античного мира, в который так долго вглядывались, как в зеркало, может быть полностью отвоевано.

Этими надеждами Хеизинга заканчивает свою книгу.

«Осень Средневековья» принесла автору европейскую извест­ность, но и вызвала неоднозначные оценки среди коллег-историков. Достаточно вспомнить критику книги О. Шпенглера «Закат Евро­пы», чтобы сопоставить умонастроения, распространенные в истори­ческой науке. А ведь обе эти работы были изданы почти в одно и то i же время.

Хеизинга прежде всего «историк рассказывающий», а не теорети­зирующий, он сторонник живого видения истории. Такой подход многих не удовлетворял, его упрекали в недостатке методологии, в от­сутствии серьезных обобщений. Некоторых не устраивало стремле­ние Хейзинги представить историю в фактах повседневной жизни, описать эмоциональные переживания, свойственные людям Средне­вековья. Он включался в полемику с историками, отстаивал свой подход, продолжал его развивать и в последующих сочинениях.

Можно с уверенностью утверждать, что Хеизинга как историк опередил время, ибо его идеи были восприняты и поддержаны в на­учных исследованиях школы «Анналов».

Несомненной заслугой Хейзинги является изучение кризисных, переходных эпох, в которых одновременно сосуществуют прежние и новые тенденции. Их трагическое сцепление беспокоит и наших со­временников. Драматические сценарии, «богатый театр лиц и собы­тий», исследованный в Средневековье, дает нам ключ к пониманию последующих исторических эпох.

** Он расширил диапазон исторической науки, включив в описание ана­лиз форм мышления и уклад жизни, произведения искусства, костюм, этикет, идеалы и ценности. Это и дало ему возможность представить наиболее выразительные черты эпохи, воспроизвести жизнь общества в ее повседневном бытии.

Религиозные доктрины, философские учения, быт различных со­словий, ритуалы и церемонии, любовь и смерть, символика цветов

и звуков, утопии как «гиперболические идеи жизни» дали ориентир в исследовании истории мировой культуры.

Культура как игра

Оригинальная концепция культуры как игры развернута в труде Йохана Хейзинги Homo Ludens (1938), что в переводе означает «Че­ловек играющий». Родовая, или всеобщая, характеристика человека выражена в таких суждениях: Homo sapiens — человек разумный; Homo faber — человек создающий. Такие определения распростране­ны в науке.

Хейзинга, не отвергая их, избирает иной аспект, считая, что «че­ловеческая культура возникает и развертывается в игре, как игра»¹. Книга имеет подзаголовок «Опыт определения игрового элемента культуры». Здесь важно каждое слово. Опыт предполагает обраще­ние к огромному историческому материалу, а игра как явление куль­туры «анализируется средствами культурологического мышления»². Необходимо упомянуть, что специфика культурологического мето­да исследования — одна из дискуссионных тем современной науки, и Хейзинга дает возможность определить отличие его от других под­ходов.

Книга состоит из 12 глав, каждая из которых заслуживает само­стоятельного анализа. Например: «I. Природа и значение игры как явления культуры», «П. Концепция и выражение понятия игры в языке», «III. Игра и состязание как функция формирования куль­туры». В этих главах определяется теоретическая концепция игры, исследуются ее генезис, основные признаки и культурная ценность игры в жизни народов различных исторических эпох.

Затем Хейзинга переходит к анализу игры в различных сферах культуры: «IV. Игра и правосудие», «V. Игра и война», «VI. Игра и мудрость», «VII. Игра и поэзия», «VIII. Функция образного вопло­щения», «IX. Игровые формы философии», «X. Игровые формы ис­кусства». В главе «XI. Культуры и эпохи sub specie ludh рассматри­ваются игровые элементы в стилях различных культурных эпох — в Римской империи и Средневековье, Ренессансе, барокко и рококо, романтизме и сентиментализме.

В заключительной главе «XII. Игровой элемент современной культуры» автор обращается к западной культуре XX в., исследуя

¹ Хейзинга Й. Homo Ludens. С. 7.

² Там же. С. 8.

спортивные игры и коммерцию, игровое содержание искусства и науки, игровые обычаи парламента, политических партий, междуна­родной политики. В современной культуре он обнаруживает приме­ты угрожающего разложения и утраты игровых форм, распростране­ние фальши и обмана, нарушения этических правил. Но к этому мы еще вернемся.

Необходимо вначале определить основные контуры культуроло­гической концепции игры.

Исходный тезис заключается в том, что «игра старше культуры», ибо животные вовсе не «ждали» человека, чтобы он научил их иг­рать, — утверждает Хеизинга. Все основные черты игры можно на­блюдать у животных. Всякая игра имеет определенные правила, вы­полняет определенные функции, приносит удовольствие и радость.

Человеческий мир значительно увеличивает функции игры, рас-¹ ширяет диапазон проявлений. Игра как разрядка жизненной энер­гии, как вид отдыха, как тренировка перед серьезнмм делом, как упражнение в принятии решений, как реализация стремлений к со­стязанию и соперничеству и поддержание инициативы — таковы лишь некоторые аспекты объяснения необходимости игры в жизне­деятельности человека.

Однако эти подходы еще не дают ответа на вопросы: как игра ста­новится элементом культуры? Как она закрепляется культурой? Ка­кие виды и формы игры характерны для культуры?

Для ответа на эти вопросы Хеизинга анализирует главные призна­ки игры.

1. Всякая игра есть прежде всего свободная деятельность. Игра по принуждению, по приказу становится навязанной, лишается глав­ного смысла и назначения. Для игры необходимо свободное вре­мя, она не диктуется обязанностью, а определяется желанием, личным настроением. Можно вступить в игру, но можно и не де­лать этого, отложить ее на неопределенный срок.

В повседневной жизни игра возникает как временный перерыв. Она вклинивается в жизнь как занятие для отдыха, создавая настро­ение радости.

2. Цели игры прямо не связаны с пользой, выгодой, материальным интересом. Она обретает смысл и значение благодаря собствен­ной ценности. Человек дорожит этим состоянием, вспоминая на­слаждение, которое он пережил во время игры, желает вновь ис­пытать те же чувства.

3. Игра обособляется от обыденной жизни местом действия и про­должительностью. Она разыгрывается в определенных рамках пространства.

4. Игра не может длиться бесконечно, у нее есть свои рамки начала и конца. Она имеет замкнутый цикл, внутри которого происходят подъем и спад, завязка и финиш. Поэтому в игру вступают, но ее и заканчивают.

5. Устойчивость и повторяемость игровых форм определяют их ме­сто в культуре: «Будучи однажды сыгранной, она остается в па­мяти как некое духовное творение или ценность, передается далее как традиция и может быть повторена в любое время»¹.

6. Любая игра протекает внутри определенного пространства, ко­торое должно быть обозначено. Арена цирка, игральный стол, волшебный круг, храм, сцена, экран, судное место — все это осо­бые территории, «отчужденные» земли, предназначенные для со­вершения игрового действа. Внутри игрового пространства царит собственный безусловный порядок. Это очень важный признак игры. Он имеет непреложный характер, запрещающий нарушать правила игры.

7. Всякое отклонение от установленного порядка в игре воспринима­ется игроками как вероломство, обман. Правила игры обязательны для всех без исключения, они не подлежат сомнению, пересмотру или оценке. Если их нарушают, игра становится невозможной. Нарушители правил изгоняются из игры с позором и наказанием. Игра — это святое, и играть надо «честно и порядочно» — таковы ее внутренние законы.

8. Игра всегда требует сообщества, партнерства. Группировки, кор­порации, ассоциации обладают способностью к самосохранению и консервации, обособляясь от прочего мира, используя игровые формы для укрепления своей сплоченности: «Клуб идет игре, как голове шляпа»².

9. Чтобы усилить принадлежность к игре, используются ритуалы и церемонии, тайные знаки, маскировка, эстетическое оформление в виде особого костюма, символики. Участие в игре имеет свой сце­нарий, драматическое действие; оно разыгрывается как спектакль, с завязкой, кульминацией и развязкой.

¹ Хейзинга Й. Homo Ludens. С. 20.

² Там же. С. 23.

Как писал В. Шекспир, «весь мир — театр, и люди в нем — акте­ры».

Категория игры может рассматриваться как одна из фундамен­тальных в исследовании духовной жизни.

Хеизинга предлагает следующее определение игры как феномена культуры:

Игра есть добровольное действие либо занятие, совершаемое внутри уста­новленных границ места и времени по добровольно принятым, но абсо­лютно обязательным правилам, с целью, заключенной в нем самом, сопро­вождаемое чувством напряжения и радости, а также сознанием «иного бытия», нежели «обыденная жизнь¹.

В этом определении объединены все основные признаки игры. Культура возникает в форме игры, первоначально она разыгрывает­ся и тем самым закрепляется в жизни общества, передается от поко-'ления к поколению. Так было во всех архаических, традиционных обществах. Но по мере развития культуры игровой элемент может вытесняться на задний план, растворяться в сакральной сфере, кри­сталлизоваться в науке, поэзии, праве, политике. Возможно и изме­нение места игры в культуре: она может вновь проявиться в полную силу, вовлекая в свой круг и опьяняющий вихрь огромные массы: Священный ритуал и праздничное состязание — вот две постоянно и по­всюду возобновляющиеся формы, внутри которых культура вырастает как игра и в игре².

10. Игра всегда ориентирована на удачу, выигрыш, победу, радость и восхищение. В этом проявляется ее состязательный характер. В игре наслаждаются одержанным превосходством, торжеством, триумфом. Результатом выигрыша может быть приз, почет, пре­стиж. Ставкой в игре становится золотой кубок, драгоценность, а также Прекрасная Дама, королевская дочь. Люди соперничают в игре, состязаясь в ловкости, искусности, но при этом соблюдая определенные правила.

Хеизинга описывает судебный процесс как состязание, словесный поединок, азартную игру, спор о вине и невиновности, оканчиваю­щийся чаще победой суда, нежели поражением. Правосудие всегда совершается в особо отведенном месте; оно отгорожено от повсе­дневной жизни, как бы выключено из нее.

¹ Хеизинга Й. Homo Ludens. С. 41.

² Там же. С. 63.

Это настоящий магический круг, игровое пространство, в котором вре­менно упраздняется привычное социальное подразделение людей¹.

Судьи на время становятся выше критики, они неприкосновенны, облачены в мантии, надевают парик. Тем самым подчеркивается их причастность к особой функции правосудия. Судебный процесс опи­рается на жесткие правила, нормы кодекса, согласно которым отме­ряется наказание. Богиня правосудия всегда изображалась с весами, на которых взвешивалась вина подсудимого. В архаических общест­вах суд совершался по жребию, как проявление божественного ре­шения.

Состязание может принимать форму пари, обета, загадки. Но во всех вариантах оно остается игрой, в основе которой лежит уговор действовать согласно установленным правилам.

Поскольку игра обнаруживается во всех культурах, всех времен и народов, это позволяет Хейзинге сделать вывод, что

игровая деятельность коренится в глубинных основах душевной жизни человека и жизни человеческого общества².

Религиозный культ сопровождался всегда священной игрой ри­туалов, обрядов, церемоний, символов. Поэзия возникла в игре как словесное состязание. Музыка и танец изначально были игровым действием. Философия, наука также имели игровые формы. Воен­ные действия разворачиваются по сценарию, содержат игровые эле­менты.

Хейзинга делает вывод:

Культура в ее древнейших фазах «играется». Она не происходит из игры, как живой плод, который отделяется от материнского тела; она развива­ется в игре и как игра³.

Но, может быть, это утверждение справедливо для древних эпох, а характерно ли оно для более позднего исторического периода?

Хейзинга отмечает тенденцию постепенного, но неуклонного умень­шения игрового элемента в культуре последующих столетий. Коли­зей, амфитеатры, ипподромы в Римской империи, турниры и цере­мониальные шествия в Средневековье, праздничные карнавалы и маскарады Ренессанса, стили барокко и рококо в Европе, парады модного костюма и париков — вот те немногие новые формы, кото­рые вошли в европейскую культуру в минувшие века.

¹ Там же. С. 94.

² Там же. С. 125.

³ Там же. С. 197.

В XX в. на первое место в игре выдвинулся спорт. Состязания в силе, ловкости, выносливости, искусности становятся массовыми, сопровождаются театрализованными зрелищами.

Но в спорт все больше проникает коммерция, он приобретает чер­ты профессионализма, когда дух игры исчезает. Всюду процветает стремление к рекордам. Конкуренция, соперничество охватывают экономическую жизнь, проникают в сферу искусства, научную по­лемику. Массовые развлечения, сенсации, скандалы тоже имеют иг­ровые формы. Массовые зрелища, сопровождаемые салютами, при­ветствиями, лозунгами, внешней символикой, маршами, получили широкое распространение в культуре XX в.

Хейзинга объясняет это вступлением полуграмотной массы в ду­ховное общение, девальвацией моральных ценностей и благодаря технике и организации слишком большой скоростью их распростра­нения. В массовом сознании преобладают злые страсти, которые по­догреваются социальной и политической борьбой, вносят фальшь в любое состязание.

«Во всех этих явлениях духа, добровольно жертвующего своей зрело­стью, — заключает Хейзинга, — мы в состоянии видеть только приметы угрожающего разложения. Для того чтобы вернуть себе достоинство и стиль, культура должна идти другими путями»¹.

Фундамент культуры закладывается в благородной игре, она не должна терять свое игровое содержание. Подлинная культура требу­ет честной игры, порядочности, следования правилам:

Для того чтобы игровое содержание культуры могло быть созидающим или развивающим культуру, оно должно быть чистым. Оно не должно со­стоять в ослеплении или отступничестве от норм, предписанных разу­мом, человечностью или верой².

Оно не должно быть ложным сиянием, историческим взвинчива­нием сознания масс с помощью пропаганды и специально «взращен­ных» игровых форм. Нравственная совесть определяет ценность че­ловеческого поведения во всех видах жизнедеятельности, в том числе и в игре.

Следует подчеркнуть, что книга Homo Ludens была написана в го­ды наступления в Европе фашизма. «Тоталитаристским неоварвар­ством»³ назвал это время известный ученый С. С. Аверинцев. Иссле-

¹ Хейзинга Й. Homo Ludens. С. 233.

² Там же. С. 238.

³ Аверинцев С. С . Культурология Й. Хейзинги // Вопросы философии. 1969. № 3. С. 171.

дуя культурологическую концепцию игры Хейзинги, он сравнивает ее с романом немецкого писателя Германа Гессе «Игра в бисер». Оба принадлежали к одному поколению, были близки по либерально-гуманистическим взглядам на культуру. Хейзингу и Гессе роднит общее восприятие действительности того периода, когда в Европе возник культ пропаганды, лжи, насилия, человеконенавистнической травли. Они отказывают этим явлениям в праве называться культурой.

Фашистский режим очень широко использовал игровые фор­мы — факельные шествия и многотысячные митинги, награды и зна­ки отличия, парады и марши, спортивные состязания и юношеские сообщества. На все это тоталитарные государства не жалели денег и времени.

Хейзинга публикует свою книгу

«как протест против лживой игры, против использования игровых форм в антигуманных целях, в защиту "настоящей" игры. Противопоставить игру кризису, игрой спасти культуру — вот цель этого произведения», — спра­ведливо отмечает исследователь его творчества Т. А. Кривко-Апинян¹.

Книга Й. Хейзинги вышла более чем 60 лет назад, но она не утра­тила своей актуальности. Прошлое «осыпается» позади нас, когда мы все дальше уходим о него, но оно кристаллизует вечные проблемы и вечные ценности, предостерегая от повторения трагических ошибок.

Диагноз кризиса культуры

Трактат Й. Хейзинги «В тени завтрашнего дня», имеющий подзаго­ловок «Диагноз духовного недуга нашей эпохи», был опубликован в 1935 г. и переведен на многие языки мира, многократно переиздавал­ся. В России он впервые вышел в свет только в 1992 г.

Эпиграфом этой книги стало изречение: «У этого мира есть свои темные ночи, и их много»² — в этом скрыт символический и пророче­ский смысл книги. В ней есть и посвящение: «Моим детям». Оно то­же воспринимается как обращение ученого к будущим поколениям. В основу этой книги был положен доклад, прочитанный в 1935 г. в Брюсселе.

В предисловии Хейзинга пишет, что, невзирая на все самые угро­жающие признаки упадка и вырождения современной культуры, он — оптимист, ибо верит в возможность исцеления Для этого нужно

¹ Кривко-Апинян Т. A. iMnp игры. СПб., 1992. С, 121.

В оригинале: Habet mundus iste nodes suas et поп paucas (Бернард Клервоский). — Примеч. ред.

13 Зак. 1050

хранить мужество, верить и выполнять свой долг. Есть своя симво­лика и в самом названии книги: что означает «тень завтрашнего дня»? Можно предлагать разные толкования.

Но вернемся к трактату. У него тоже есть свои особенности: пуб­лицистичность, обращение к широкой аудитории. Это отразилось и в названиях глав, приведем некоторые из них: «В ожидании катаст­рофы», «Страхи прежде и теперь», «Проблематический характер прогресса», «Профанация науки», «Культ жизни», «Упадок мораль­ных норм», «Государство государству волк?», «Виды на будущее». Каждая глава кратка, лаконична, как приговор и диагноз.

Хейзинга начинает свой трактат с тревожного предчувствия:

Ни для кого не было бы неожиданностью, если бы однажды безумие вдруг прорвалось в слепое неистовство, которое оставило бы после себя эту бедную европейскую цивилизацию отупелой и умоисступленной, ибо моторы продолжали бы вращаться, а знамена — реять, но человеческий дух исчез бы навсегда¹.

Его охватывает страх перед будущим и трагическое ощущение грозящей человеку гибели. Пошатнулось все, что казалось незыбле­мым и священным, — истина и человечность, право и разум, переста­ют функционировать государственные институты и производствен­ные системы. Прогрессирующее разложение и упадок культуры стали сигналом тревоги, осознаваемой все более значительным числом лю­дей. Постоянно растет число «гордиевых узлов» проблем: судьба на­циональных меньшинств, новых государственных границ, запрет на воссоединение семей, немыслимые экономические условия жизни.

Как отмечает Хейзинга, любая из этих ситуаций переживается на грани ожесточения, превращая их во множество горячих очагов, го­товых воспламениться в любой момент. Доктрина абсолютной вла­сти государства заранее оправдывает любого державного узурпатора, приближая мир к угрозе опустошительной войны.

В прошлые эпохи неоднократно возникали кризисные ситуации: подземные толчки, смещение пластов и приливные волны были не менее разрушительны, чем в наши дни. Однако чувства грозящего краха всей цивилизации не было.

Преодоление кризиса культуры многие видят в возрождении про­шлого, возврате к былому совершенству. Хейзинга иронизирует над таким подходом. Старая мудрость, старая добродетель создают лишь иллюзию обновления. Если мы хотим сохранить культуру, считает

Хепзипга Й. В тени завтрашнего дня. М., 1992. С. 245.

Хейзинга, то должны продолжить ее созидание. Только непрерывно двигаясь вперед в штормовом море неизвестности, можно найти путь выхода из кризиса. Это не означает забвения прошлого, ибо здоровый дух не боится брать с собой в дорогу весомый груз преж­них ценностей.

Для созидательной деятельности важно понимать смысл и назна­чение культуры. В главе «Основные условия культуры» Хейзинга называет важнейшие черты, которые необходимы для преодоления кризиса и возрождения культуры.

Во-первых, культура требует известного равновесия духовных и материальных ценностей. Это означает, что различные сферы куль­турной деятельности реализуют каждая в отдельности, но в рамках целого более эффективную жизненную функцию. Гармония прояв­ляется в порядке, мощном сочленении частей, стиле и ритме жизни данного общества. Каждая оценка культурного состояния народа определяется этическим и духовным мерилами. Культура не может быть высокой, если ей не хватает милосердия.

Во-вторых, всякая культура содержит некое стремление. Культура есть направленность на идеал общества. Этот идеал может быть раз­ным: духовно-религиозный; прославление чести, благородства; почет; власть; экономическое богатство и благоденствие; восхваление здо­ровья. Подобные стремления воспринимаются как благо, они ограж­даются общественным порядком и закрепляются в культуре общества.

В-третьих, культура означает соединение с природой, использо­вание природных сил для изготовления инструментов, защиты себя и своих ближних. Тем самым она меняет ход природной жизни. Но это еще половина дела. Главное состоит в осознании человеком свое-их обязанности и долга в отношениях с космосом.

В-четвертых, культура создает систему условностей, правил по­ведения, табу, культурных представлений, направленных на обузда­ние негативных сил. Так возникают понятия служения и сотрудниче­ства, на которых основаны отношения человека и природы, человека и общества.

В-пятых, культура отличается гармоническим равновесием ду­ховных и материальных ценностей и характеризуется определением идеала, на который ориентированы различные формы деятельности общества.

^* Духовный кризис нарушает равновесие материальных и духовных иен-■ ностей в ориентации общества, приводит к дисгармонии, дезынтегра-

ции, утрате идеалов, возвышает зло ло роли «путеводной нити и сиг­нального маяка» человечества. Прославление насилия и борьбы любы­ми средствами, войны и завоеваний как цели государства неизменно вызывает упадок морали и жестокость. Ненависть и нужда — следст­вия чудовищной войны и ее свиты. .

Величайшей опасностью, угрожающей западной цивилизации, Хей-зинга считает аморальную автономию государства, которому позво­лено использовать любые средства для самоутверждения — вражду и ненависть, ложь и вероломство. «Государство государству волк», — заключает автор. В этом утверждении содержится главное разобла­чение политики фашизма и тоталитаризма.

«Диагноз духовного недуга нашей эпохи» — такой подзаголовок имеет эта книга. Каков же этот диагноз?

Хеизинга отмечает, что целый комплекс опасностей угрожает куль-«туре, переживающей период острого духовного кризиса.

Культура находится в состоянии ослабленного иммунитета против ин­фекции и интоксикации, дух расточается впустую. Неудержимо па­дает значение слова, растет безразличие к истине: «Над всем миром висит облако словесного мусора, как пары асфальта и бензина над на­шими городами»¹.

Необычайно возросла опасность абсолютно безответственных массовых действий, вдохновляемых лозунгами, митингами и призы­вами.

Назвав кризисные симптомы духовного недуга, автор делает по­пытку представить прогноз на будущее. Правда, он оговаривается, что взгляда хватает не более чем «на три шага». Вся перспектива скрыта туманом. Сегодняшний мир не может вернуться на прежний путь. Кроме того, прогноз затрудняется тем, что некоторые признаки нового могут вовсе не получить развития в будущем. Откуда можно ожидать спасения?

Наука и техника не могут стать фундаментом обновления.

Новое устройство социальной жизни, упорядочивание деятель­ности государства могут упрочить базис культуры, но не излечить от кризиса.

Объединение религий возможно, но не диктатом, а добровольным принятием общей воли. Но все это внешние факторы.

Для выздоровления необходимо обновление духа:

Хейзита Й. В тени завтрашнего дня. С. 349.

...Необходимо внутреннее очищение самого индивидуума. Должен изме­ниться сам духовный habitus (состояние) человека¹.

Как считает Хейзинга, основы культуры таковы, что их не могут закладывать или поддерживать коллективные субъекты, будь то на­роды, государства, церкви, школы, партии, ассоциации. Благо не мо­жет заключаться в победе одного государства, одного народа, одной расы, одного класса над другими. Мир зашел слишком далеко в сво­их противоречиях.

Новую культуру может создать только очистившееся человече­ство. Очищение, или катарсис, — состояние, которое наступает в момент созерцания трагедии, вызывая боль и сочувствие, способно избавить душу от грубых инстинктов и вызвать умиротворение, при­звать человека к правильному употреблению жизненных сил. .

Пока трудно предвидеть, когда начнется духовное очищение, для которого необходимо самопожертвование. Для этого нужна кропот­ливая работа.

Йохан Хейзинга возлагает большие надежды на молодое поколе­ние. Несмотря на все тяготы жизни, оно не стало ни слабым, ни апа­тичным, ни равнодушным:

Молодежь эта выглядит открытой, бодрой, непосредственной, способной

и к наслаждениям, и к лишениям, решительной, отважной и благородной.

Она легче на подъем, чем прошлые поколения².

Перед ней стоит задача вновь овладеть и управлять этим миром, не дать ему погибнуть в безрассудстве, а пронизать его духовностью.

На этой оптимистической ноте заканчивает Й. Хейзинга свою книгу о диагнозе духовного недуга нашей эпохи.

¹ Там же. С. 362.

² Там же. С. 363.