1) Значимость намерения; 2) эмоцио­нальная окрашенность намерения; 3) сте­пень связи с основной деятельностью; 4) наличная ситуация (психологическое поле); 5) личностные особенности испы­туемых.

Значимость намерения, прежде всего, за­висит от тех истинных потребностей, кото­рые лежат в основе возникновения квазипотребностей, являются их источником. Было показано, что в зависимости от силы и направленности такого источника и от наличия противоположно направленных истин­ных потребностей зависит успешность вы­полнения намерения.

Намерения могут отличаться по степени связи с основной деятельностью испытуемого, которая в эксперименте была представ­лена выполнением главного задания. Если намерение самым тесным образом связано с основной деятельностью, является ее необ­ходимым компонентом, то оно не забыва­ется почти никогда. Будет ли система намерения изолирована или включена в общую область, зависит от структуры внутрипсихических систем, соответствующих главному заданию. Так, если следующие друг за другом главные задания родственны по содержанию, то обычно образуется обширная, динамически относительно единая общая область (со­ответствующая, например, «задачам со спичками»), в которую обычно включается также напряженная система намерения. Ес­ли же ситуация такова, что новое задание не является частью общей области, то на­мерение забывается. Экспериментами пока­зано, что при переходе к новому по содер­жанию заданию или неожиданной дополни­тельной паузе намерение забывается. Так, Г.В. Биренбаум отмечает, что намерение — подпись почти всегда забывалось при выполнении монограммы, т. е. при выполне­нии родственного действия. При этом инте­ресен следующий нюанс: если монограмма приобретала характер художественного выполнения (когда испытуемые старались, на­пример, нарисовать красивую монограмму), подпись не забывалась. Она забывалась, если монограмма означала лишь начальные буквы имени. Намерение — подпись — за­нимает уже другое место в этой структуре.

Фактически намерение по своим дина­мическим свойствам приближается здесь к автоматизированному действию. Для авто­матизированного действия характерно рас­падение при деструкции условий деятель­ности. Интересно, что значимыми оказы­ваются для выполнения намерения — под­писи — такие условия, как сохранение того же цвета и величины листа, определенного промежутка времени. При нарушении лю­бого из этих условий резко ухудшается вы­полнение подписи. Все это говорит о том, что из относительно самостоятельной цели, действенность которой зависит от силы со­ответствующей истинной потребности, наме­рение превращается в подчиненную опера­цию, к тому же логически не связанную с выполнением основной деятельности. Поэто­му при деструкции деятельности происхо­дит забывание намерения. Это положение Г.В. Биренбаум имеет, на наш взгляд, большое значение для многих теоретичес­ких и практических вопросов психологии.

Понятие психологического «поля»

Введение категории психологического «поля» сыграло большую роль не только в системе самого К. Левина, но и в системе социальной психологии. Уже само порож­дение намерения, квазипотребности стано­вится возможным, если человек что-то со­вершает в реальной окружающей его ситуа­ции (испытуемый возвращается к прерван­ному действию, если он его реально выпол­нял)². Иными словами, К. Левин подчеркивал связь квазипотребности с предметом. В формули­ровке Левина это звучало так: вокруг нас существует мир предметов, которые обла­дают определенной валентностью.

Прежде чем перейти к критическому анализу психологического поля, которое представляет собой не объективную реаль­ность, а феноменологический мир, придавая тем самым субъективный характер объективной реальности, опишем эксперименты, с помощью которых К. Левин доказывал существование психологического «поля» и валентности вещей.

Именно при объяснении этого понятия «психологического поля» К. Левин применяет понятие топологии и годологии.

Первые его положения о существовании мира вещей с положительной и отрицатель­ной валентностью были отражены в науч­ном фильме «Ханна садится на камень» (1928). В нем рассказывается о маленькой полуторагодовалой девочке, которая предпринимает тщетные попытки сесть на ка­мень. Девочка кружится вокруг камня, при­жимается к нему, хлопает по нему ручками, даже лижет его, но не садится. К. Левин объясняет: камень, на который хочет сесть ребенок, имеет для него положительный характер, т. е. притягивает его, а для того, чтобы сесть на камень, надо совершить дей­ствие, обратное этой положительной валент­ности, т. е. отвернуться от камня. Ребенок не может сесть на камень, потому что не в состоянии преодолеть притягивающую силу. Графически К. Левин изображает ситуацию следующим образом:

[+] Камень

P Ребенок

Были проведены и другие опыты для до­казательства наличия валентности вещей. Заключались они в следующем: испытуе­мый приглашался в комнату, в которой на столе были разложены различные предметы: колокольчик, книга, карандаш, шкаф­чик, закрытый занавеской из свисающих гирлянд бисера, распечатанное письмо и другие объекты.

Испытуемого, которого пригласили яко­бы с целью исследования его «интеллекта» или «памяти», просили минуточку подо­ждать. «Я забыл, что мне необходимо по­звонить», — говорил экспериментатор, выхо­дил из комнаты, а сам наблюдал (через стекло Гизела) за тем, что будет делать ис­пытуемый, оставшись наедине. Все без исключения испытуемые (а это были не толь­ко студенты, но и сотрудники берлинского института психологии — профессора, доцен­ты) производили какие-то манипуляции с предметами: некоторые перелистывали кни­гу, трогали «шкафчик», проводя пальцем по бисерной занавеске; все без исключения по­званивали колокольчиком (автор данной книги тоже не составил исключения). К. Ле­вин задался вопросом, почему же взрослые, серьезные люди совершали подобные мани­пуляции: и отвечал, что в ситуации, в кото­рой субъект не занят осмысленным дейст­вием (а для К. Левина это означало, что в данной ситуации у людей не формировалось дифференцированного намерения), поведе­ние становилось «ситуативно обусловлен­ным», «полевым». Это ситуативное, в тер­минологии Левина, «полевое» поведение носило в данном случае мимолетный ха­рактер: позвонив в колокольчик, человек занимался своим делом; некоторые выни­мали газету и читали, другие просматри­вали лежащую книгу, третьи предавались ожиданию. Но для К. Левина было важ­но установить, что окружающее психологи­ческое «поле», окружающая ситуация таят в себе возможность вызвать действие в на­правлении предмета с положительной ва­лентностью или уйти от предмета с отри­цательной валентностью. Это означает, что субъект с его внутренними заряженными системами и окружающая ситуация («пси­хологическое окружение») составляют еди­ный континуум.

Вводя понятия «субъект» и «окруже­ние», К. Левин подчеркивал, что здесь нет двух аспектов для рассмотрения: один — внутренняя субъективная система намере­ний, потребностей и другая — внешняя. Хотя К. Левин писал о двух существующих уни­версумах — «психологическом» и «физикальном» — он предлагал их рассматривать не изолированно, а как единое целое. Конечно, не раскрывая социально-общественного ха­рактера «окружения», К. Левин оставался неминуемо на позиции взаимодействия и гомеостаза. Но он хотел показать, что вся­кая потребность (квазипотребность) связа­на с окружающим миром. В своих лекциях он часто говорил о том, что нет потребнос­ти без предмета, способного ее удовлетво­рить (в его терминологии, физикальные предметы приобретают валентность благо­даря существованию или возможности су­ществования потребности). Поэтому он и предложил говорить не отдельно о дейст­вующем субъекте и о психологическом ок­ружении, а о включающем и то, и другое «жизненном пространстве» индивида.

Конкретное поведение человека является реализацией его возможностей в данном жизненном пространстве. Механизм реали­зации этих возможностей понимается как психологическая причинность. Именно пото­му, что поведение человека вытекает из жизненного пространства, в котором чело­век находится, возможна предсказуемость его поведения.

Разработка понятия «психологического поля» шла в разных руслах. Прежде всего, следовало определить, какова роль полево­го момента в функционировании потребнос­ти, в разворачивании действия. Ведь если механизмом намерения, деятельности объяв­ляется потребность, а, с другой стороны, эта же потребность может функционировать только в связи с особенностями валентнос­ти предмета в «поле», то следует опреде­лить роль и значение этой валентности. К. Левин считал, что взаимодействие ва­лентных объектов и потребностей должно быть таково, что валентность вещи должна соответствовать смыслу потребности. Если человек подчиняется в основном смыслу потребности — это действие намеренное. Если же человек подчиняется валентности вещей, за которой не стоит потребность, т. е. если происходит как бы «отщепление» ва­лентности вещи от потребности, то такое поведение не намеренное, не волевое, оно «полевое». К. Левин продемонстрировал это на анализе двух экспериментально соз­данных ситуаций. Первая из них состояла в следующем. Испытуемый приглашался для «исследования» памяти. Он входил в комнату, в которой помещался стол, накры­тый для еды (при этом пища была обильная и изысканная, сервировка стола была тоже хорошей). Экспериментатор обращался к испытуемому со словами: «Нам придется несколько подождать, а пока я вас попрошу сесть за стол и покушать, а я буду наблю­дать за вами и записывать». Как правило, реакция испытуемых была отрицательной: люди стеснялись, отказывались, некоторые возмущенно уходили; лишь некоторые из них садились и ели. Одни после заявляли: «Мне никогда не приходилось так вкусно питаться. Раз уж представилась возмож­ность — воспользуюсь и наемся вдоволь вкусных вещей». Другие говорили: «Я по­нял, что это какая-то ловушка, ведь, конеч­но, никого не интересует, как я ем — ну, что же, воспользуюсь и вдоволь поем того, что я в своем студенческом рационе никог­да не вижу».

В другом эксперименте участвовали де­вушки-студентки, играл патефон. Инструк­ция гласила: «Пожалуйста, пригласите да­му и потанцуйте — а я буду записывать». Реакция испытуемых была различной: большинство из них смущались, отказыва­лись, некоторые выполняли инструкцию, «они танцевали неуклюже, наступали на ноги девушкам. Однако были и такие испытуе­мые, которые всматривались в «дам», выби­рали хорошенькую девушку и с удовольст­вием пускались в пляс.

Выводы, к которым пришел К. Левин при анализе экспериментов: часть испытуе­мых могли стать «над полем» и выполняли действие, намеренное, опосредованное. Те же испытуемые, которые испытывали на се­бе власть «поля», подчинялись ему, были не в состоянии «стать над ним» — не могли совершить намеренного, волевого действия.

Признаки «полевого поведения» часто выступают и в обыденной жизни: например, если вы заметите у стоящего перед вами человека в троллейбусе белую нитку на тем­ном костюме, вы захотите ее снять, хотя, как правило, вы не выполните этого жела­ния. Чаще всего подобные явления выступа­ют в аффективно окрашенных состояниях, когда случайные вещи «лезут в глаза». По­добные факты описаны и в художественной литературе. Вспоминается рассказ Леонида Андреева «Рассказ о семи повешенных». Народовольцев ведут на казнь, на висели­цу, а их руководителя — Сашу страшно бес­покоит, раздражает закопченный фонарь. Еще один пример из романа Л. Н. Толсто­го — Анну Каренину стали раздражать уши Каренина. Следовательно, у взрослых лю­дей может наступить ситуация, когда воз­никает «полевое поведение», когда предме­ты незначимые, не играющие никакой роли, приобретают побудительный характер. Но для этого должна быть ситуация аффектив­ного напряжения. Анну Каренину стали раздражать уши мужа в ситуации отчаяния. До ее драмы с Вронским эти уши ее не раз­дражали. Вещи начинают «лезть в глаза», привлекать к себе внимание и в иных состояниях, например, при большой усталости. К. Левин говорит, что окружающий мир или «поле», в котором существуют предметы с положительной или отрицательной ва­лентностью, тесно связан с квазипотребнос­тями, с их формированием. Это чрезвычай­но важное положение, о котором Левин много говорил и писал и которому он поз­же, в американский период, придавал ог­ромное значение. Валентность предметов, взаимодействуя с квазипотребностями, фор­мирует человеческое поведение. Проблема воли, намеренного, волевого действия (для Левина не было понятия осознанного дей­ствия) сводится для Левина к проблеме преодоления сил, существующих в поле. Та­ким образом, волевое действие, по мнению Левина, это такое, которое совершается не под влиянием «поля». В возможности «стать над силами поля» К. Левин усматривал во­левое поведение. В своем докладе «Разви­тие экспериментальной психологии воли и психотерапия», сделанном на Конгрессе психотерапевтов в Лейпциге в 1929 г., К. Левин подчеркивал, что ни ассоциативная теория, ни Вюрцбургская школа не смогли разрешить теории воли, что эта проблема может быть разрешена только в категориях динамической теории. Курт Левин выска­зывает мнение, что надо отказываться от противопоставления воли «разуму», «по­буждению» и от них ее отграничивать, что термином «воля» реально обознача­ются весьма различные, накопленные в пси­хологии факты и проблемы, например: ре­шение, намерение, самообладание, отграни­чение от окружающего мира, собранность, выдержка, сложное или дифференцирован­ное строение целей, целостность структуры действий и многое другое. К. Левин считал, что развитие динамической теории приводит к совершенно другой группировке отнесе­ния тех или иных явлений в единый класс «процессов воли». Для этого необходимо, прежде всего, экспериментальное исследова­ние волевых процессов как моментов обще­го вопроса о «душевных силах» и их зако­нах. Для волевого, намеренного действия важно возникновение «душевных сил нап­ряжения», которое в силу их динамического родства с настоящими потребностями К. Ле­вин обозначил как квазипотребности. К. Ле­вин подчеркивает, что намерение может вы­звать в известных обстоятельствах соответ­ствующее действительное перераспределе­ние душевных динамических отношений. Но как раз самые важные реальные переструктуирования душевных систем проис­ходят в основном непосредственно под влиянием внешней и внутренней динамиче­ской ситуации. «Внезапно приняв реше­ние», человек часто только по совершении действия понимает, что эти внутренние пе­рераспределения (о которых до того он ни­чего не знал) действительно имели место.