Общее введение

1. Теория и практика познания

Проблема человеческого понимания имеет двоякий характер. Человек познает, но он также и осознает то, что он познает. Мы приобретаем знания, обладаем ими и используем их; но в то же время мы сознаем свою собственную деятельность как субъектов познания. Следовательно, человеческое понимание исторически развивалось двумя путями, дополняющими друг друга: оно росло и в то же время углублялось, становясь, таким образом, и все более экстенсивным, и все более рефлективным. Глядя «вовне самих себя» и решая проблемы, поставленные перед нами тем миром, в котором мы живем, мы расширяем наше понимание:

вглядываясь «внутрь» и рассматривая, как именно мы решаем эти проблемы, мы углубляем его. На протяжении всей истории мысли эти два рода деятельности всегда осуществлялись параллельно.

Отношения между «взглядом вовне» и «взглядом внутрь» изменялись от одного периода интеллектуальной истории к другому, и с самого начала рационального мышления эта двойственность была источником и возможностей, и трудностей познания. Бывали времена — включая некоторые наиболее плодотворные периоды в истории мысли,— когда оба эти рода деятельности казались внутренне связанными, когда естествоиспытатели считали своим долгом раздвигать границы нашего понимания, пытаясь в то жо время лучше познать и проанализировать природу интеллектуальных процессов и тех процедур, которые они сами выполняли. Бывали другие времена — в том числе наш собственный XX век,— когда эти два рода деятельности считались совершенно независимыми друг от друга, составляя предмет различных видов интеллектуального труда. В эти времена естествоиспытатели обращали свои взоры исключительно вовне, чтобы не оказаться вовлеченными в философские словопрения; в то же время профессиональные философы были погружены в свои собственные автономные аналитические споры и проходили мимо новых открытий науки, считая их чисто эмпирическими. И здесь мы поставим только один вопрос — не заходит ли слишком далеко существующий в наше время разрыв между практикой познания и его теорией, между «естествознанием» и «эпистемологией», между учеными и философами? Действительно, существуют серьезные Исторические и субстанциальные основания для того, чтобы

23

восстановить связи между расширением научных знаний п их рефлективным анализом, чтобы рассматривать самих себя как субъектов познания в свете нынешнего расширения реального содержания наших знаний.

Это отношение между нашим познанием природы п нашим самопознанием всегда представляло собой загадку, которую необходимо описывать и обсуждать. Пространственные метафоры, подразумеваемые в таких терминах, как «интроспекция» или «внешний мир», нужно истолковывать чрезвычайно тщательно:

если мы воспримем их слишком буквально, то легко можем неправильно понять отношение между содержанием наших знании и его осознанием. Соответственно этому признание человеком своего собственного статуса как субъекта познания всегда имело тенденцию помешать ему познать самого себя. Цена, которую мы платим за уточнение нашего морального опыта добра и зла, была определена издревле в мифе об Эдеме; и в философии мы постоянно рискуем оказаться в интеллектуальном зале зеркал, чьи многочисленные отражения нарушат доверие к нашему собственному положению и способностям.

В принципе надлежащее схватывание нашей познавательной ситуации должно укреплять доверие к наиболее обоснованным нашим убеждениям; на практике оно часто оставляет нас в состоянии полного скептицизма. Однако этой ловушки можно избежать. На всех конструктивных стадиях человеческого мышления реалистическая оценка человеческого понимания часто была инструментом для его систематического улучшения. Так, в основах естествознания, особенно там, где физики-теоретики работают у самой границы физического познания, увеличение знаний часто достигается благодаря рефлекторной переоценке убеждений и принципов, ранее провозглашавшихся как «известные». (Несмотря на то что XX век провозглашает самостоятельность философской эпистемологии, люди, подобные Эйнштейну и Гейзен-бергу, неизбежно вторгались в теорию познания.) И в более общем плане, всякий раз, когда нам выпадал случай спокойно посидеть и подумать, каким должен быть наш образ мыслей, рефлективный анализ нашего познания часто служил ступенью к его улучшению.

Эти две крайности — скептицизм и прагматизм — определяют границы той области, где философски мыслящий человек должен конструировать адекватную теорию человеческого понимания. Даже в естествознании стандарты для переоценки существующих в настоящее время идей отнюдь не самоочевидны; скорее, практический выбор интеллектуальных стандартов показывает, что мы чувствуем, какие результаты требуют своего теоретического обоснования в нашей интеллектуальной деятельности по отношению к внешнему миру и какие недостатки мы готовы признать в наших современных идеях — короче говоря, какие концепции мы действительно вырабатываем в нашей познавательной ситуации.

24

Реалистическое понимание этой ситуации — лучшая защита от морального или интеллектуального головокружения. Оно же является тем более глубоким фундаментом, на который должен опираться всякий хорошо обоснованный критицизм.

Следовательно, мы должны рассматривать практические идеалы интеллектуального метода в свете теоретических идей относительно интеллектуальной деятельности и более высоких умственных функций мышления. Выясняя аргументы, лежащие в основе интеллектуальных устремлений п неудовлетворенности человека, мы проявляем его собственный эпистемический автопортрет — особого рода активного, мыслящего человеческого существа, которое направляет свой разум навстречу объектам человеческого понимания. Действительно, общая проблема человеческого понимания состоит в том, чтобы нарисовать эпистемический автопортрет, который является одновременно и хорошо обоснованным, и достоверным, который эффективен, потому что его теоретическая основа реалистична, и реалистичен, потому что его практическое применение эффективно. Рассматриваемые таким образом паши практические стандарты рациональных суждений образуют одну сторону медали; другую ее сторону образует философия. Практическая задача («взгляд вовне») заключается в том, чтобы на основе этих стандартов суждения решить, какие идеи, понятия или точки зрения больше всего претендуют на интеллектуальный авторитет в нашем мышлении и деятельности. Теоретическая задача («взгляд вовнутрь») состоит в том, чтобы аналитически объяснить те соображения, на основе которых должно быть вынесено суждение относительно авторитетности самих этих стандартов.

Таким образом, интеллектуальные процедуры, которые философы подвергают теоретическому анализу, находят свое практическое применение в науке и вообще повсюду. Правда, эта конвергенция редко бывает полной. Практическое усовершенствование наших рациональных процедур и теоретический анализ их статуса приводят к общей цели только в конце долгого пути. Однако если бы когда-нибудь наш теоретический анализ человеческого понимания стал полным, точным и ясным, то можно было бы рассматривать критические процедуры науки и любую рациональную деятельность как практическое применение тех самых принципов объяснения, которые были выявлены этой теорией. Между тем всякое чрезмерное разделение теории познания и практики познающего субъекта должно побуждать нас спросить: «Неужели ученые перестают размышлять? Неужели философы теряют чувство реальности?»

Поиск адекватной теории понимания имеет свою историю, такую же долгую, как история самого критического разума. Физика и метафизика изначально возникли совместно. Рационалисги-

25

ческие космологические концепции, сложившиеся к VI в. до и. э. в Ионии, и их предшественники — мифы Среднего Востока о сотворении мира — имели двойное значение: они относились не только к Природе, но и к Интеллигибельной Природе — не только к тому миру, который человек мог или нс мог понять, но и к этому же миру как объекту человеческого понимания. В Афинах в IV веке до н. э. эта связь между теорией и практикой познания стала совершенно очевидной. Для Платона и Аристотеля любой метафизический тезис имел методологическое значение, а каждая максима научного метода имела свое оправдание в философии. Доказывая существование независимых форм, Платон тем самым по-своему разрабатывал физическую теорию, базирующуюся на абстрактных математических принципах; оспаривая существование независимых форм, Аристотель развивал естествознание, объяснительные концепции которого были скорее эмпирическими и таксономическими, чем абстрактными п геометрическими '. Развивая свою концепцию «истинного знания» как продукта науки, то есть решая, какой должна быть завершенная теория Природы, каждый из этих двух натурфилософов вместе с тем связывал себя с соответствующей концепцией «истинного познания» научной деятельности, то есть с объяснением того, из чего складывается понимание Природы. Их теории объяснения, или теории идеальных форм, основывались на совершенно различных способах понимания. Процесс и результат соответствовали друг другу.

В Европе XVII века теория и практика познания тоже были гармонично связаны друг с другом. Те ожидания, которые люди связывали с наукой, соответствовали их представлениям о своей собственной эпнстемической ситуации, идее об «истинном знании» — представлениям о статусе человека как «субъекта познания». В качестве конечных элементов своей физики Рене Декарт избрал некоторые мельчайшие геометрические фигуры, лишенные плотности, цвета и других негеометрических по своему существу свойств; поступил же он так потому, что его философский идеал истинного знания тоже был выведен из геометрии. Научные понятия могут быть фундаментально достоверны только в том случае, если им свойственны ясность и определенность понятий евклидовой математики. Аналогичным образом Исаак Ньютон и Джон Локк считали чувственные импульсы, передаваемые в глубине мозга, конечными источниками нашего познания природы; они поступали так потому, что для них физическая струк-

' Что касается связи между философской доктриной Платона и его взглядами на научную методологию, см. его аргументы относительно связи математических теорий и тех явлений, которые они объясняют, то есть «Государство», кн. VII, 521с — 531с и «Тимей» 27с — 29d. Что касается Аристотеля, см.: Bandall J. Н. jr. Aristotle. N. Y, 1960, особенно гл. 4, 8, 10 и И, в которых рассматривается отношение биологических теорий к аристотелевской философской теории «сущности».

26

тура материального мира в своей основе была также корпускулярной '. Адекватное объяснение человеческого познания должно было соответствовать корпускулярной картине известного мира. В рационализме Декарта, как и в эмпиризме Локка, эксплицитные идеалы суждений о результатах интеллектуального исследования были связаны с эксплицитными идеями о том, каким образом были получены эти результаты. Люди с доверием относились и к науке, и к философии именно потому, что у них была единая концепция человеческого знания и человеческого познания.

Итак, философы-ученые античной Греции и Европы XVII века столкнулись с центральными эпистемическими проблемами соответствующих культур, причем они не считали эти проблемы чисто философскими пли чисто научными п относили их ко всей областям мышления. Принималось во внимание п то, что человек знает, и то, что он должен познать. Это было одновременно и объяснением тех интеллектуальных процедур, благодаря которым добываются знания; мира природы как совокупного объекта познания и мира человека как субъекта познания; мира языка, понятий, концепций и идей, в которых выражается и кристаллизуется человеческое познание.

Поскольку таковы были эпистемические проблемы двух самых основополагающих начальных периодов человеческого мышления, они могут послужить нам и еще раз, чтобы определить «проблему человеческого понимания» в наши дни. В соответствии со стандартами XX столетия, эпистемические аргументы Платона и Декарта, Аристотеля и Локка могут, по-видимому, относиться к какой-либо полдюжине академических дисциплин и в то же время не принадлежать ни к одной из них в частности. Эти мыслители черпали свои аргументы из психологических идей своего времени, но эти аргументы не были «психологическими гипотезами». Они объясняли ф.изические свойства материальных тел, но не были «физическими теориями». Они имели прямые связи с неврологией, лингвистикой, формальной логикой своего времени, но никогда не становились подчиненными частями этих дисциплин. Их сферы не были также, если говорить на нашем собственном языке, узко «эпистемологическими». Они не производили анализа наших знаний о мире исключительно посредством

' Более полное обсуждение связей между существовавшей в XVII веке концепцией «механистического» объяснения и сенсуалистической теорией познания см.: Т о u I m i n S. Neuroscience and Human Understanding.— In:

The Neurosciences, ed. by G. C. Quarton et. al. New York, 1967, p. 822 ff. Джон Лонк неоднократно раскрывает связь между своими эпистемологическими аргументами и «корпускулярной» точкой зрения в своем «Опыте о человеческом разуме» (см.: Локк Д. Избр. филос. произв. M., Соцэкгиз, т. 1, 1960). Точку зрения Ньютона см. в заключительном параграфе Общего комментария, приложенного в качестве заключения ко второму (1713) изданию его «Начал» (см.- Математические начала натуральной философии,— В: Крылов А. Н. Собр. трудов, т. 7, M. Л., 1936).

27

«логических конструкций»; вместо этого они составляли концепции познания, стараясь попять, насколько это возможно, все связанные с ним области исследования. Получаемые в результате картины могли быть неполными, но любая из них делала лучшее из того, на что она была способна. Ибо как мог человек адекватно судить об интеллектуальном авторитете своих собственных идей, понятий и точек зрения, если бы он не был готов использовать отдельные, фрагментарные сведения, поступающие по всем доступным направлениям?

Итак, предшествующие поколения обычно включали в рациональную оценку человеческого понимания многие дисциплины, причем она не «входила» ни в одну из них и не «исходила» из них. Таким образом, если мы серьезно намерены возродить эту центральную задачу философии, мы должны игнорировать современные попытки разделить многообразные эпистемические дисци-пщины академическими границами с профессиональными пограничными пунктами. По самой своей природе проблема человеческого понимания — проблема осознания основы интеллектуального авторитета — не может быть ограничена рамками какой-либо единичной методики или дисциплины. Ибо границы между различными академическими дисциплинами сами являются следствием современного разделения интеллектуального авторитета, и справедливость этого разделения — сама по себе одна из главных проблем. которые нужно поставить заново.

Подобно космогонии и теории вещества, область познания с необходимостью является сферой междисциплинарного исследования. Полдюжины дисциплин имеют эпистемические аспекты, разделы или применение, как, например, физиология восприятия, социология познания, психология образования понятий. Подобно космогонии и учению о веществе, познание также представляет собой чрезвычайно древний предмет изучения. Па протяжении двадцати пяти столетий нас занимала проблема человеческого понимания — неизменная особенность человеческого спекулятивного мышления, разветвляющаяся во многих направлениях, но всегда сохраняющая узнаваемое единство и непрерывность. Каждое новое поколение переформулировало частные, специфические вопросы познания в своих собственных терминах; но центральные, ведущие проблемы всегда оставались одними и теми же. Что же мы познаем? Какой может быть определенность наших знаний? Как мы овладеваем знанием или понятиями в тех терминах, в которых они выражены? И какую роль играют в этом процессе данные наших чувств?

Насколько наши понятия — даже самые основные — выводятся из чувственного опыта? Должны ли наши требования к познанию в каждой своей детали опираться на чувственные данные? Или, скорее, наши понятия и категории предопределяют наши способности к восприятию и осознанию? Или

23

же люди с разными понятиями и языками видят мир по-разному?

Каким образом мы можем сравнивать достоинства соперничающих понятий? И как в свою очередь могут быть оправданы и оценены наши требования — моральные или математические, научные или практические — к познанию?

Эти центральные вопросы, хотя и сформулированные заново во множестве различных терминологий, оставались живыми всегда и продолжают стоять перед нами в наше время.

Насколько эти проблемы далеки от определенного решения, станет ясно, если мы в данный момент рассмотрим решающий термин, в котором мы, естественно, их выражаем. Термин понятие относится к тем, которые употребляют все и никто не объясняет, тем более не определяет. С одной стороны, это слово очень распространено в истории и социологии XX столетия, а также в психологии и философии. Действительно, для многих философов XX века понятия составляют центральный предмет исследования, обеспечивают им хлеб насущный. Они ставят вопросы относительно понятия добро, понятия число или даже относительно понятия красное; они признают, что благодаря нашим понятиям мы понимаем некоторую необходимость и невозможность и выделяют особый результирующий класс «концептуальных» истин; они описывают структуру естествознания, сравнивая его с рядом «концептуальных систем», которые могут быть более или менее адекватно представлены формальными или аксиоматическими системами; размышляют они и о происхождении обычного «каркаса» понятий, заключающих в себе повседневные знания о мире. Многие из них даже описали бы центральную задачу философии как задачу концептуального анализа. Однако, несмотря на то, что они чрезвычайно заботятся о практическом применении концептуального анализа, точное значение терминов «понятие» и «понятийный» выявляется редко и часто остается совершенно темным. Для них дело с понятием обстоит так же, как для св. Августипа обстояло дело со временем: они очень хорошо знают, что такое понятие — знают как раз до тех пор, пока кто-нибудь не попросит их это высказать. Понятие?.. Оно должно что-то делать, когда мы пользуемся языком или создаем структуру нашего опыта, или при помощи категорий описываем объект, с которым имеем дело... Что-то... но теперь мы должны настаивать на вопросе — что именно?

Предположим, что за объяснением понятий мы обращаемся к профессионалам-психологам. Мы обнаружим, что они оставят Вас почти в такой же темноте. Психологи тоже изучают образование понятий в процессе интеллектуального развития детей, Или роль, которую играет концептуальная интеграция в том, что Мы воспринимаем в той или иной ситуации; они тоже признают, что приобретение и употребление понятий тесно связано — но не

29

тождественно — с обучением и употреблением языка; и они тоже размышляют о возможности того, что некоторые понятия, или по крайней мере некоторые концептуальные способности, могут быть врожденной частью нашей генетической программы, действующей через наследственные структуры мозга. Нейрофизиологи в свою очередь поднимают сходные вопросы — не могут ли в мозге существовать отдельные «центры», служащие соответственно и как хранилище языка, и как вместилище концептуальной информации, или мышления? «Со временем в мозге образуется ганглиозный эквивалент слова и ганглиозньш эквивалент понятия» ¹. Однако психологи и физиологи, так же как и философы, склоняются к тому, чтобы допустить, что для практических целей мы уже знаем, что такое понятия и чем они отличаются от слов, с одной стороны, и от разумного невербального поведения — с другой Они тоже довольствуются тем, что считают этот термин чем-то само собой разумеющимся, и не беспокоятся о том, чтобы дать ему какое-нибудь формальное определение.

Возможно, инстинкт их не обманывает. Для строго научных целей современное разговорное употребление терминов, подобных «понятиям» и «концептуальному», может быть достаточно ясным, чтобы продолжать ими пользоваться; так что на современном этапе бесполезно настаивать на более точных определениях и различиях. Но для наших целей требуется нечто большее. Термин «понятие» находится в опасности, становясь безнадежно неясным хитросплетением, по тем же самым причинам, что и его предвестники «впечатление» и «идея», «представление», «сущность» и «субстанция». Даже если предположить, что мы оставляем в стороне распространенные злоупотребления этим термином, например «новое понятие упаковки», оно уже несет такую большую интеллектуальную нагрузку, какую только может вынести с безопасностью для себя, а может быть, и еще большую. Между понятиями, которые обсуждаются в психологии развития (Пиаже, Выготский, Брунер) или в кибернетике (Винер и Розенблют), в истории физики (Мах, Койре, Холтон) или в основаниях математики («Grundgesetze» Фреге), между понятиями, которые рассматриваются как в качестве образующих мышление отдельных индивидов, так и в качестве общественного достояния сообществ, которые ими пользуются; между понятиями, которые либо связаны воедино в концептуальных системах индуктивной логики Венской школы, либо образуют концептуальный каркас дескриптивной метафизики Стросона, либо порождают концептуальные вопросы логической грамматики Витгенштейна.. Какую связанную систему отношений между всем этим можно выделить и описать? Мы можем ответить на этот вопрос только на основе, обеспеченной систематически повторяющимся анализом проблем

' Реnfe1d W and Roberts L. Speech and Brain-Mechanismus, Princeton, 1959, p 230.

30

человеческого понимания и роли понятий в росте и выражении знания, то есть только снова соотнеся наш философский анализ понятий с историческими и научными открытиями в области концептуальной эволюции и индивидуального концептуального развития людей и, таким образом, давая нашим интеллектуальным суждениям реалистический базис

С философской точки зрения решающей является следующая проблема В какой шкале можно дать оценку нашим собственным понятиям и суждениям? Центральные проблемы философии познания — оправдание и оценка, суждение и критика— никогда не были связаны только с фактическим содержанием. Вопросы относительно процессов, процедур и механизмов, посредством которых наши понятия развиваются, приобретаются, употребляются и/или совершенствуются, могут быть предметом обсуждения специальных наук или дисциплин — нейрофизиологии, экспериментальной психологии или логики, культурной антропологии или социологии науки. Напротив, философская проблема познания — это вопрос о том, из каких источников в конечном итоге происходит интеллектуальный авторитет наших понятий Подобно конечному источнику морального и политического авторитета, этот вопрос остается предметом суждения и оценки, так же как и фактическое знание. Точно так же, несмотря на то, что природа и происхождение интеллектуального авторитета сами по себе никогда не могут быть чисто фактическими вопросами, каждое поколение людей всегда рассматривало их в свете своих наиболее полных фактических знаний, и в этом отношении мы, люди конца XX столетия, не слишком отличаемся от наших предшественников. Предположим, мы хотим развить свое понимание и того мира, с которым мы должны иметь дело, и наших собственных действий относительно этого мира; и предположим, что мы хотим делать это по размышлении и при помощи самосознания В этом случае для нас будет недостаточно без раздумий сослаться на ныне существующие понятия — такие, каковы они есть, или слегка модифицированные. Нам потребуется, кроме того, подойти к этим терминам с позиций нашего собственного интеллекта: по нять, для чего они нужны, и снова обратиться к центральным проблемам познания — суждению и оценке, но уже в терминах, действующих в наше время, в современном контексте.

Вопрос, который Уоррен Маккаллох задавал относительно числа, мы должны задать относительно мира ':

Что такое человек, раз он может понять мир? И что такое мир, раз человек может его понять?

' McCulloch W. S What is a Number that a Man may know It, and a Man may that he may know a Number? — «General Semantics Bulletin», 1961, p 7—18, перепечатано в Embodiments of Mind Cambridge, Mass, 1963, P. 1—18.

31

Чтобы сосредоточить внимание на центральном элементе человеческого понимания, мы должны, в частности, спросить:

Каковы навыки или традиции, деятельность, процедуры или инструменты интеллектуальной жизни и воображения человека — словом, каковы понятия, в которых достигается и выражается человеческое понимание?

Соответственно этому конечная философская цель, которую преследуют исследования, заключается в том, чтобы дать адекватное объяснение интеллектуального авторитета наших понятии, в терминах которого мы можем понять критерии, по которым их можно оценивать. «Согласно каким стандартам?» — можно задать вопрос, и здесь будут существенны два соображения. Во-первых, наша философская оценка должна относиться к фактически существующей практике рациональной критики. Мы не можем быть удовлетворены составлением канонов интеллектуальной оценки как предмета абстрактной эпистемологической теории, баз того чтобы не задать вопрос, какое отношение они имеют к практическим задачам, с которыми критический интеллект сталкивается в настоящее время. Во-вторых, она должна быть дана в терминах, действенных в свете всех наших нынешних знаний. Нас не должно беспокоить решение эмпирических вопросов, на которые уже можно получить хорошо обоснованные ответы в эпистемических разделах других дисциплин, независимо от того, должны ли они осветить историческую эволюцию понятий в различных видах общественной деятельности или их приобретение и применение в жизни и опыте индивида. Действительно, каше объяснение должно быть разработано, насколько возможно, в свете этого эмпирического понимания и этих ответов, а будучи сформулированным, оно должно пользоваться терминами, которые соответствуют терминам всех связанных с этими вопросами отраслей. И если мы вступим в эти отрасли, то просто потому, что наши собственные философские проблемы взаимосвязаны с этими предметами и эти взаимосвязи не принадлежат исключительно ни одной из дисциплин.

Центральный вопрос всех наших последующих аргументов можно сформулировать в трех частях, и каждая из них в свою очередь будет решена тремя последовательными группами исследований.

Предположим, что мы рассматриваем, во-первых, наши современные идеи исторической эволюции человеческого знания и понимания, то есть рост понятий, и, во-вторых, идеи развития такого понимания на протяжении жизни человеческого индивида, то есть усвоение понятий,— что мы тогда сможем в конечном счете узнать о ценности понятий, то есть

32

об основаниях, на которых покоится их интеллектуальный авторитет, и о стандартах, по которым пх можно оценивать?

На первой стадии нашей аргументации мы рассмотрим понятия, которые входят в концептуальные агрегаты, системы, или популяции, используемые на коллективной основе сообществами «потребителей понятий». Нас могут заинтересовать такие образцы событий, в которых агрегаты понятий возникают, проходят путь исторического развития и перестают употребляться; мы можем также задать вопрос, в каких отношениях конечные изменения — исторические или социальные, антропологические или какие-либо иные — связаны с интеллектуальным авторитетом понятий. На второй стадии аргументации мы рассмотрим навыки и способности, благодаря которым человек обнаруживает свое индивидуальное восприятие попятий. Нас могут заинтересовать такие образцы событий, при которых подобные концептуальные способности приобретаются, применяются и утрачиваются; мы можем также задать вопрос, в каких отношениях конечные изменения — физиологические или психологические, лингвистические или какие-либо иные — позволяют оценить сами понятия. На двух этих первых стадиях мы реконструируем контуры действительной эмпирической матрицы, на основе которой действует человеческое понимание, и притом такой картины, которая представляет собой попытку получить полное объяснение современных изменений в нашем знании этой матрицы. На конечной стадии аргументации мы вернемся к лежащим в их основе проблемам суждения и оценки и точно сформулируем вопрос, какое общее объяснение интеллектуального авторитета или рациональной критики совместимо с нашей современной картиной понятий и понимания как общественного, так и индивидуального. Только когда это будет выполнено, мы ясно поймем, в какой малой степени философская эпистемология может претендовать на полную интеллектуальную автономию и насколько обеднили себя философы, провозглашая свою независимость от всех естественных и гуманитарных наук.

Однако, как только мы достигнем этого пункта, мы сразу же освободимся от искушения считать эпистемологию подлинной, самостоятельной дисциплиной, имеющей свое собственное аутентичное содержание и только ей свойственные проблемы. Напротив, гордая независимость философской эпистемологии окажется в действительности признаком ее полной неуместности. Если эпистемологи XX века обсуждали вопросы, к которым естествознание и человеческая история не имели никакого отношения, то только по одной причине. Рефлективная, философская теория познания, интерпретированная в качестве таковой, потеряла соприкосновение с научными и историческими процедурами, посредством которых расширяется наше практическое знание. Чисто

33

эпистемологические вопросы перестали действовать за пределами формальной философии, потому что их интеллектуальные источники в человеческом мышлении полностью иссякли.