- •Родная речь
- •Оглавление
- •Андрей Синявский. Веселое ремесло
- •От авторов
- •Наследство "бедной лизы". Карамзин
- •Торжество недоросля. Фонвизин
- •Кризис жанра. Радищев
- •Евангелие от ивана. Крылов
- •Чужое горе. Грибоедов
- •Хартия вольностей. Пушкин
- •Вместо "онегина". Пушкин
- •На посту. Белинский
- •Восхождение к прозе. Лермонтов
- •Печоринская ересь. Лермонтов
- •Русский бог. Гоголь
- •Бремя маленького человека. Гоголь
- •Мещанская трагедия. Островский
- •Формула жука. Тургенев
- •Обломов и "другие". Гончаров
- •Роман века. Чернышевский
- •Любовный треугольник. Некрасов
- •Игрушечные люди. Салтыков-Щедрин
- •Мозаика эпопеи. Толстой
- •Страшный суд. Достоевский
- •Путь романиста. Чехов
От авторов
Для России литература - точка отсчета, символ веры, идеологический и нравственный фундамент. Можно как угодно интерпретировать историю, политику, религию, национальный характер, но стоит произнести "Пушкин", как радостно и дружно закивают головами ярые антагонисты.
Конечно, для такого взаимопонимания годится только та литература, которую признают классической. Классика - универсальный язык, основанный на абсолютных ценностях.
Русская литература золотого XIX века стала нерасчленимым единством, некой типологической общностью, перед которой отступают различия между отдельными писателями. Отсюда и вечный соблазн найти доминантную черту, отграничивающую российскую словесность от любых других – напряженность духовного поиска, или народолюбие, или религиозность, или целомудренность.
Впрочем, с таким же - если не большим - успехом можно было бы говорить не об уникальности русской литературы, а об уникальности русского читателя, склонного видеть в любимых книгах самую священную национальную собственность. Задеть классика - все равно что оскорбить родину.
Естественно, что такое отношение складывается с малых лет. Главный инструмент сакрализации классиков - школа. Уроки литературы сыграли грандиозную роль в формировании российского общественного сознания в первую очередь потому, что книги противостояли воспитательным претензиям государства. Во все времена литература, как бы с этим ни боролись, обнаруживала свою внутреннюю противоречивость. Нельзя было не заметить, что Пьер Безухов и Павел Корчагин - герои разных романов. На этом противоречии вырастали поколения тех, кто сумел сохранить скепсис и иронию в мал приспособленном для этого обществе.
А главное - чтобы читать Чехова и Толстого, не надо было ждать очередной "оттепели". Часто забывается, что школьники сталинской эпохи учили наизусть не только Демьяна Бедного, но и Лермонтова.
Однако диалектика жизни ведет к тому, что твердо усвоенное в школе преклонение перед классикой мешает видеть в ней живую словесность. Книги, знакомые с детства, становятся знаками книг, эталонами для других книг. Их достают с полки так же редко, как парижский эталон метра.
Тот, кто решается на такой поступок - перечитать классику без предубеждения - сталкивается не только со старыми авторами, но и с самим собой. Читать главные книги русской литературы - как пересматривать заново свою биографию. Жизненный опыт накапливался попутно с чтением и благодаря ему. Дата, когда впервые был раскрыт Достоевский, не менее важна, чем семейные годовщины.
Мы растем вместе с книгами - они растут в нас. И когда-то настает пора бунта против вложенного еще в детстве отношения к классике. (Видимо, это неизбежно. Андрей Битов однажды признался: "Больше половины своего творчества я потратил на борьбу со школьным курсом литературы").
Мы задумали эту книгу не столько чтобы опровергать школьную традицию, сколько чтобы проверить - и даже не ее, а себя в ней. Все главы "Родной речи" строго соответствуют программе средней школы.
Конечно, мы не надеемся сказать что-то существенно новое о предмете, занимавшем поколения лучших умов России. Мы просто решились поговорить о самых бурных и интимных событиях своей жизни - русских книгах.
Петр Вайль, Александр Генис
Нью-Йорк, 1989 г.
