Учебно-методическая литература:

Еремин И. П. Лекции и статьи по истории древней русской литературы Изд. 2-е. Л.,1987. С. 54–64 («Формы летописного повествования»).

Волкова Т. Ф. Развитие повествовательности и художественного вымысла в русской исторической литературе XV–XVII вв.: Учебное пособие по спецкурсу. Сыктывкар,1989. С. 12–27. (Глава 1. Ранние формы вымысла и сюжетности в историческом повествовании XI–XIV в.).

Научная литература:

Основные исследования:

Еремин И. П. «Повесть временных лет» как памятник литературы // Еремин И. П. Литература Древней Руси. Этюды и характеристики. М.; Л., 1966. С. 42–97.

Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.;Л.,1947. С. 217–219.

Истоки русской беллетристики. Л., 1970. С. 45, 58–61.

Дополнительная литература:

Лихачев Д. С. Анэстетизм и древнерусская литература // Русская литература,1963, № 1. С. 81–82.

Адрианова-Перетц В. П. О реалистических тенденциях в древнерусской литературе (XI–XIV вв.) // ТОДРЛ. М.;Л.,1960. Т. 16. С. 12–15.

Приложения

И. П. Еремин.

Формы летописного повествования

(Фрагменты из книги: Еремин И. П. Лекции и статьи по истории древней русской литературы Изд.2-е. Л.,1987. С. 54–64)

Весь повествовательный летописный материал, по моим наблюдениям, относительно четко делится на пять групп: 1) погодная запись; 2) лето­писное сказание; 3) летописный рассказ; 4) летописная повесть; 5) документы из княжеских архивов: договоры, уставные грамоты (эта группа литературного значения не имеет).

Погодная запись - древнейшая форма летописного повествования. По объему погодная запись невелика. Предельная краткость изложения - наиболее характерный ее внешний признак. Погодная запись вводится в повествование обычно традиционной формулой: "В лето 6505", "В лето 6506" и т.д.; если погодные известия читаются подряд под одним и тем же годом, то отделяются одно от другого формулами: "Того же лета", "Сего же лета" (...)

У погодной записи своя особая сфера повествования: она регистрирует смерть того или иного князя, митрополита, игумена, рождение у князя сына или дочери, основание церкви, те или иные стихийные бедствия: пожары, засуху, землетрясения, половодья и пр., те или иные явления природы: солнечные затмения, появление кометы; (...) отдельные политические события (...)

Основное литературное качество погодного известия - документальность ... протокольность изложения, фактографичность ... В стилистическом отношении погодная запись аморфна, она совершенно лишена художественной формы и эмоциональности (...).

Летописное сказание - устно-поэтического происхождения, и в этом его основное литературное качество. Сказание - устное историческое предание в "книжной", литературной переработке летописца. К этой форме повествования летописец обычно прибегал, когда у него под руками не было более достоверного материала. Вот почему сказание и занимает в "Повести временных лет" такое большое место в той ее части, где излагаются события, летописцу несовременные, события далеко прошлого IХ, Х вв. и более ранние. (...)

Устно-поэтическое происхождение ряда летописных сказаний "Повести" не подлежит сомнению. Предания об основании Киева, о призвании князей, о взятии Олегом Царьграда, о смерти Олега, о походах Игоря на Грецию, о смерти Игоря и мести Ольги древлянам, о князе Святославе, о Владимире и пр. – все они обнаруживают свое явное устное поэтическое происхождение, может быть, даже песенное (...).

Все летописные сказания этого типа – устно-поэтического происхождения. Но отсюда еще не следует, что все они происхождения народного. Наряду с историческими преданиями, отражающими народное (т.е. широких масс населения Киевской Руси) понимание того или иного исторического события, летописец, несомненно, не раз пользовался в поисках материала для себя и преданиями княжеско-дружинного происхождения и содержания. И этот княжеско-дружинный фольклор в составе "Повести" занимает большое место. Предание о (произведении) призвании князей-врагов, несомненно, княжеско-дружинного происхождения. Таково же и большинство сказаний, посвященных жизни и деятельности князей Олега, Игоря, Ольги, Святослава, Владимира (...).

Летописный рассказ прежде всего документален: за немногими исключениями, в нем нет ничего выдуманного, сочиненного, "литературного". Он - прямое отражение реальной действительности. Это рассказ в буквальном смысле этого слова, обычно составленный по свежим следам события очевидцем или со слов очевидца. Как и всякий рассказ очевидца он не редко отмечен печатью той непосредственности, которая так характерна для рассказа, не претендующего на литературность и преследующего цели простой информации. Своими отчетливыми "сказовыми" интонациями он порою производит впечатление устного рассказа, только слегка "окниженного" в процессе записи (...)

Даже сам способ изложения говорит о документальном характере летописного рассказа, в этом рассказ близок погодной записи: как погодная запись, он всегда строго фактографичен (указывается дата события, обстоятельно перечисляются все участвовавшие в нем лица), рассказу свойственна протокольная конкретность описаний, суховатая деловитость тона.(...)

Одна из наиболее характерных особенностей летописного рассказа - речи действующих лиц повествования. Рассказ иногда состоит полностью из речей, и обмен ими и составляет все содержание его; действующие лица постоянно, по любому поводу обмениваются речами, иногда произносят обширные монологи.

Документален самый язык летописи - ее удивительный словарь, весь насыщенный терминами своего времени, ходячими в феодальной среде XII в. словами и оборотами речи (...) Некоторые из этих слов и словосочетаний образны, но образность эта не литературного происхождения: она идет непосредственно от речевой практики XI-XII вв., от живого языка, обычно в княжеско-дружинной среде.

Литературное своеобразие летописного рассказа - в появлении автора. Здесь (в отличие от погодной записи) он уже отчетливо ощущается, заявляет о себе оценками тех или иных событий, попытками комментировать их, прямой характеристикой действующих лиц повествования, в особенности же своей индивидуальной манерой излагать рассказ. Эта манера излагать летописный рассказ здесь не могла не проявиться, так же как проявляется она в любом устном рассказе очевидца: один рассказывает лучше, другой - хуже, один это делает подробнее, другой - суше и короче. Манера эта зависит от памяти летописца, от его внимательности и осведомленности, наконец, просто от умения рассказывать (...).

Как охарактеризовать этот способ, метод отражения действительности? Можно ли сопоставлять такой тип летописного повествования, с его стремлением к точности, фактографичности и даже к натурализму, с реалистическими описаниями литературы нового времени? (...)

Изображение жизни у древнерусского писателя с реализмом нового времени имеет только внешнее сходство, за которым скрывается глубокое внутреннее различие. Изображение жизни в литературе древней во многом даже диаметрально противоположно ее изображению у писателей-реалистов нового времени. В чем же разница? Древнерусский автор, обращаясь к изображению жизни в ее повседневном течении, воспроизводил, как правило, единичные факты во всей их неповторимой конкретности. Предметом его внимания было не общее, а частное. Фиксируя отдельные факты, с протокольной точ­ностью изображая внешнюю канву событий, он хорошо понимал, что в жизни все явления тесно связаны между собой. И часто эти связи, коренящиеся в самой действительности, он также отражал: вместе с потоком фактов они просачивались в его всегда строго "документальное" изложение; сама действительность подсказывала эти связи, в особенности, когда они лежали на поверхности событий и, следовательно, становились самоочевидными или разносились устной молвой. А так как на поверхности событий лежат обычно не внутренние причины, а ближайшие поводы, то именно эти ближайшие поводы летописец чаще всего и отмечал, - попутно, не углубляясь в специальный анализ данного события или круга событий. Дальше он не шел и, видимо, пойти не мог, скованный как задачами своего изложения, так и ограниченностью собственного знания.

Деловито и обстоятельно излагая все, чему был свидетелем или о чем слышал, он никогда не возвышался до изображения жизненных фактов в их типическом проявлении, что составляет саму душу реалистического искусства. В его способе изображения не обнаруживается признаков переосмысления жизни. Летописец не поднимается до каких либо обобщений, явно предпочитая идти по линии наименьшего сопротивления - чисто эпической констатации единичных фактов в их поверхностной взаимосвязи. Древнерусского автора заботили прежде всего достоверность изображаемого. Конечно, он не всегда ее добивался: подчас ему изменяла память, иногда тонденциозно искажал факты, когда это диктовалось теми или иными соображениями. Но он редко выдумывал факты, верный своей задаче достоверно описать то, что было. Свое изложение он часто сопровождал своими комментариями и оценками событий и тем самым заявлял о своем отношении к излагаемому, о своем авторском "я". Но эти оценки и комментарии прямого отношения к самому способу изображения жизни не имели.

Летописная повесть (это термин условный) - повествование особого типа, посвященное рассказу о смерти того или иного князя, своеобразный некролог. Назначение повести заключалось в том, что бы дать новый агиографически просветленный образ идеального князя, блистающего всеми возможными христианскими, даже специально монашескими добродетелями. Задаче этой была подчинена как повесть в целом, так и все ее составные части.

Во многом похожая на рассказ, повесть отличается от рассказа прежде всего тем, что она более или менее последовательна в рамках оп­ределенного литературного (жанра) стиля - агиографического. В повести, как правило, действительность отражается не непосредственно, а предстает перед нами в условных контурах этого условного, абстрактного, антиреалистического по самой природе метода, подчиняясь всем его устоявшимся в литературе нормам. И сами события, и человек, и его поведение в повести приобретают новые очертания, далекие от привычной нам по рассказам документальности.

Все повести посвящены одному и тому же, выросли из погодной записи о смерти какого-либо князя, составленных по строгой схеме: сообщается когда умер князь, где, в каком именно монастыре или церкви он был погребен; очень часто добавляется сюда еще и краткое упоминание о пла­че над телом покойного его ближайших родственников или всего народа.

К погодному известию такого типа стала присоединяться прямая - "от автора" - характеристика покойного князя как человека и как примерного христианина, иногда с кратким перечислением его заслуг перед Русской землей, фактов его деятельности как церковного строителя и даже с кратким описанием его внешнего облика. С присоединением такой характеристики погодная запись о смерти князя отлилась в рассказ особого тина - в некролог (например, Владимира Мономаха).

Обязательная для каждого некролога прямая характеристика покойного князя внесла в повесть первые элементы агиографической стилизации; о ней выразительно говорят эпитеты, которыми теперь как начинает окружаться имя князя ("благоверный", "христолюбивый", "честный", "блажен­ный"; даже "святой" - о Владимире Мономахе), в особенности же подбор христианских добродетелей, которыми часто без должного внимания чувства меры стал наделяться покойный князь: "братолюбець", "нищелюбець" (Владимир Мономах), "бе украшен всякою добродетелию", "избранник божий" и т.п.

Повесть, как и житие, изображая человека, по возможности стремились устранить все черты его индивидуального характера; и герои повести стали напоминать один другого, в сходных обстоятельствах поступать одинаково, произносить одни и те же слова.

Процесс формирования повести как жанра закончился, когда и некрологу стал присоединяться расцвеченный всеми штампами агиографического стиля рассказ о событиях, предшествовавших кончине князя, об обстоятельствах его смерти (...).

В летописи, если рассматривать ее с точки зрения литературного строя, налицо очевидный разнобой. Однако сказать только это - значит не отметить самого характерного. Характерное же заключается в том, что разнобой этот нередко имеет место даже в пределах одного и того же повествовательного ряда; факты свидетельствуют, что отдельные формы летописного повествования (народное сказание, агиографическая повесть и документальный рассказ) далеко не всегда строго следует своему методу - в едином и цельном потоке летописного повествования принципы его часто нарушаются: народное сказание может перейти в агиографическую повесть и обратно; в документальный рассказ может ворваться агиогра­фия, и, наоборот, в агиографии могут обнаружиться элементы докумен­тально точного воспроизведения реальной исторической документальности. Дореалистическая природа летописного повествования ярче всего сказывается именно в этом разнобое, когда скрещиваются противоречивые способы изложения (...).

Рассказ о Васильке Теребовльском

(По изданию: Повесть временных лет / Подгот. текста и перевод Д. С. Лихачева // "Изборник" (Сборник произведений литературы Древней Руси). М., 1969 (Биб-ка всемирной литературы.). С. 83–91).

В год 6605 (1097). Пришли Святополк, и Владимир, и Давыд Игоревич, и Василько Ростиславович, и Давыд Святославович, и брат его Олег и собрались на совет в Любече для установления мира и говорили друг другу: "Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут войны. Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей: Святополк - Киевом, Изяславской отчиной, Владимир - Всеволодовой, Давыд и Олег и Ярослав - Святославовой, и те, кому Всеволод роздал города: Давыду - Владимир, Ростиславичам же: Володарю - Перемышль, Васильку - Теребовль". И на том целовали крест: "Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной". Сказали все: "Да будет против того крест честной и вся земля Русская". И, попрощавшись, пошли восвояси.

И пришли Святополк с Давыдом в Киев, и рады все люди, но только дьявол огорчен был их согласием. И влез сатана в сердце некоторым мужам, и стали они говорить Давыду Игоревичу, что "Владимир соединился с Васильком на Святополка и на тебя". Давыд же, поверив лживым словам, начал наговаривать ему на Василька: "Кто убил брата твоего Ярополка, а теперь злоумышляет против меня и тебя и соединился с Владимиром? Позаботься же о своей голове". Святополк же сильно смутился и сказал: "Правда это или ложь, не знаю". И сказал Святополк Давыду: "Коли правду говоришь, бог тебе свидетель; если же от зависти говоришь, бог тебе судья". Святополк же пожалел о брате своем и про себя стал думать, не правда ли это? И поверил Давыду, и обманул Давыд Святополка, и начали они умышлять на Василька. А Василько этого не знал, и Владимир тоже. И стал Давыд говорить: "Если не схватим Василька, то ни тебе не княжить в Киеве, ни мне во Владимире". И послушался его Святополк.

И пришел Василько 4 ноября, и перевезся на Выдопечь, и пошел поклониться к святому Михаилу в монастырь, и ужинал тут, а обоз свой поставил на Рудице; когда же наступил вечер, вернулся к обозу своему. И на другое же утро прислал к нему Святополк, говоря: "Не ходи от именин моих". Василько же отказался, сказав: "Не могу медлить, как бы не случилось дома войны". И прислал к нему Давыд: Не уходи, брат, не ослушайся брата старшего". И не захотел Василько послушаться. И сказал Давыд Святополку: "Видишь ли - не помнит о тебе даже здесь, под твоей ркуой. Когда же уйдет в свою волость, сам увидишь, что займет города твои - Туров, и Пинск, и все прочие города твои. Тогда помянешь меня. Но призови его теперь, схвати и отдай мне". И послушался его Святополк и послал за Васильком, говоря: "Если не хочешь остаться до именин моих, то приди сейчас, поприветствуешь меня и посидим все с Давыдом. Всаилько же обещал прийти, не зная об обмане, который замыслил на него Давыд.

Василько же, сев на окня, поехал, и встретил отрок его и предупредил: "Не езди, княжже, хотят тебя схватить". И не послушал его, помышляя: "Как им меня сзватить? Только что целовали крест, говоря: если кто на кого пойдет, то на того будет крест и все мы". И, подумав так, перекрестился и сказал: "Воля господня да будет". И приехал с малою дружиной на княжеский двор.

И вышел к нему Святополк, и пошли в избу, и пришел Давыд, и сели. И стал говорить Святополк: "Останься на праздник". И сказал Василько: "Не моогу остаться, брат: я уже и обозу велел идти вперед". Давыд же сидел, как немой. И сказал Святополк: "Позавтракай хоть, брат". И обещал Василько позавтракать. И сказал Святополк: "Посидите вы здесь, а я пойду распоряжусь". И вышел вон, а Давыд с Васильком сидели. И стал Василько говорить с Давыдом, и не было у Давыда ни голоса, ни слуха, ибо был объят ужасом и обман держал в сердце. И посидевши немного, спросил Давыд: "Где брат?" Они же сказали ему "Стоит на сенях". И, встав, сказал Давыд: "Я пойду за ним, а ты, брат, посиди". И, встав, вышел вон. И как скоро вышел Давыд, заперли Василька, - 5 ноября, - и оковали его двойными оковами, и приставили к нему стражу на ночь.

На другое же утро Святополк созвал бояр и киевлян и поведал им, что сказал ему Давыд, что "брата твоего убил, а против тебя соединился с Владимиром и хочет тебя убить и города твои захватить". И сказали бояре и люди: "Тебе, князь, следует беречь голову свою. Если правду сказал Давыд, пусть понесет Василько наказание; если же неправду сказал Давыд, то пусть сам примет месть от бога и отвечает перед богом". И узнали игумены и стали просить за Василька Святополка; и отвечал им Святополк: "Это все Давыд". Узнав же об этом, Давыд начал подговаривать на ослепление: "Если не сделаешь этого, а отпустишь его, то ни тебе не княжить, ни мне". Святополк хотел отпустить его, но Давыд не хотел, остерегаясь его.

И в ту же ночь повезли Василька в Белгород - небольшой город около Киева, верстах в десяти; и привезли его в телеге закованным, высадили из телеги и повели в избу малую. И, сидя там, увидел Василько торчина, точившего нож, и понял, что хотят его ослепить, и возопил к богу с плачем великим и со стенаньями. И вот пришли посланные Святополком и Давыдом Сновид Изечевич, конюх Святополков, и Дмитр, конюх Давыдов, и начали расстилать ковер, и разостлав, схватили Василька, и хотели его повалить; и боролись с ним крепко и не смогли его повалить. Тут вошли другие, и повалили его, и связали его, и, сняв доску с печи, положили на грудь ему. И сели по обе стороны Сновид Изечевич и Дмитр и не могли удержать его. И подошли двое других, и сняли другую доску с печи, и сели, и придавили так сильно, что грудь затрещала. И приступил торчин, по имени Берендий, овчарь Святополков, подняв нож, и намеривался ударить в глаз, но промахнулся и порезал ему лицо, и видна рана та у Василька поныне. И затем ударил его в лаз и исторг глаз, и потом - в другой глаз и вынул другой глаз. И был он в то время как мертвый.

И, взяв его на ковре, взвалили его на телегу, как мертвого, повезли во Владимир. И когда везли его, остановились с ним, перейдя Воздвиженский мост, на торговище и стащили с него рубашку, всю окровавленную, и дали попадье постирать. Попадья же, постирав, надела на него, когда те обедали; и стала оплакивать его попадья, как мертвого. И услышал он плач и спросил: "Где я?" И ответили ему: "В Возвиженске городе". И попросил он воды, они же дали ему. И испил воды, и вернулась к нему душа его, и опомнился, и пощупал рубашку, и сказал: "Зачем сняли ее с меня? Лучше бы в той рубашке кровавой смерть принял и предстал перед богом". Те же, пообедав, поехали с ним быстро на телеге по неровному пути, ибо был тогда месяц "неровный" - грудень, то есть ноябрь. И пришли с ним во Владимир на шестой день7 Прибыл же и Давыд с ним, точно некий улов уловив. И посадили его во дворе Вакееве, и приставили стеречь его тридцать человек и двух отроков княжих, Улана и Колчака.

Владимир же, услышав, что схвачен был Василько и ослеплен, ужаснулся, заплакал и сказал: "Не бывало еще такого на русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших". И тут тотчас послал к Давыду и Олегу Святославичам, говоря: "Идите в Городец, да поправим зло, случившееся в Русской земле и среди нас, братьев, ибо брошен в нас нож. И если этого не поправим, то еще большее зло встанет среди нас, и начнет брат брата закалывать, и погибнет земля Русская, и враги наши, половцы, придя, возьмут землю Русскую". Услышав это, Давыд и Олег сильно опечалились и поплакали, говоря, что "этого не бывало еще в роде нашем". И тотчас, собрав воинов, пришли к Владимиру.

Владимир же с воинами стоял тогда в бору; Владимир же, и Давыд, и Олег послали мужей своих к Святополку, говоря: "Зачем ты зло это учинил в Русской земле и бросил в нас нож? Зачем ослепил брата своего? Ели бы было у тебя какое то обвинение против него, то обличил бы его перед нами и, доказав его вину, тогда и поступил бы с ним так; а теперь объяви вину его, за которую ты сотворил с ним такое". И сказал Святополк: "Говорил мне Давид Игоревич:"Как Василько брата твоего убил, Ярополка, так и тебя хочет убить и захватить волость твою, Туров, и Пинск, и Берестье, и Погорину, а целовал крест с Владимиром, чтобы сесть Владимиру в Киеве, а Васильку во Владимире. А мне поневоле свою голову беречь. И не я его ослепил, но Давыд; он и привез его к себе". И сказали мужи Владимировы, и Давыдовы, и Олеговы:"Не отговаривайся, будто Давыд ослепил его. Не в Давыдовом городе схвачен и ослеплен, но в твоем городе взят и ослеплен". И, сказав это, разошлись.

На следующее утро собрались они перейти через Днепр на Святополка, Святополк же хотел бежать из Киева, и не дали ему киевляне бежать, но послали вдову Всеволодову и митрополита Николу к Владимиру, говоря:"Молим, княже, тебя и братьев твоих, не погубите Русской земли. Ибо если начнете войну между собою, поганые станут радоваться и возьмут землю нашу, которую обронили отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, борясь за Русскую землю и другие земли приискивая, а вы хотите погубить землю Русскую".

Всеволодова же вдова и митрополит пришли к Владимиру и молили его и поведали мольбу киевлян - заключить мир и блюсти землю Русскую и биться с погаными. Услышав это, Владимир расплакался и сказал:"Воистину отцы наши и деды наши соблюдали землю Русскую, а мы хотим погубить"(...).