Черная баня

Константин КАРНЫШЕВ

Стояла она как раз на меже, разделяющей наш и дяди Пронин огороды. Неподалеку от колодца. И не надо было издалека воду носить. Он тоже располагался на межевой линии с долбленным срубом из лиственницы. Еще и сейчас из него берут воду. Сколько уже поколений пережил колодец. И ничего ему не делается. Только у бани оказался чуть покороче век. Появившись в языческую пору, придя вместе с русскими в Сибирь, она дожила до нашего времени. Верой и правдой служила человеческому телу, одаривая его жаром и паром.

Строилась наша баня еще прадедом, поставившим вместе со своим братом дом-пятистенок, в одной половине которого проживал мой дедушка Роман. Умер он рано, и бабушка Анна осталась с шестерыми детьми. Парни долго попеременно носили одни штаны. Дядя Демид, самый старший сын, и мой отец, отделившись, построили свои дома. Бабушка стала жить с младшим сыном дядей Проней. Отец мой наготовил лес на новый дом. Жили мы в небольшом, построенном для временного проживания. Долго бревна ждали своего часа. Да так и не дождались. Другая пошла жизнь, отцу было не до того. Бревна куда-то рассеялись-развеялись. Чуть ли не артели их передал отец, которую и сам создавал. И до самого взросления мы задержались в старом доме. Потому отец не стал строить свою баню, а при разделе выговорил право мыться нашему семейству в той, которая перешла от прадеда. Силы-то и время нужно было приберегать на другое. Заботушек на крестьянский двор ой-ой сколько выпадало.

И внутри и снаружи баня пропитывалась густой, жирной сажей. Топилась она по-черному. Дымник поднимался над потолком чуть-чуть. Крыши у нее не было. На потолок наваливался толстый слой земли, чтобы пожара не случилось от искр. Она хорошо прогревалась банным теплом и пропитывалась обильно влагой. А ветром наверх наносило семян разных трав. На лугах еще ничем ничего, а на нашей бане уже поднимались дружные всходы. Хоть залезай на нее с литовкой и коси траву на сено. Ходила и такая молва-легенда по деревне, что некоторые ушлые хозяева высевали пшеницу или ярицу на банной земле. У налоговых агентов глаза туда не дотягивались и потому потолочные урожаи не облагались данью.

Когда баню затапливали, то дым шел не только в трубу, но и в щели, отдушину, дверь. Каменка как бы курилась. Она выкладывалась снизу кирпичом, сверху камнями-голышами. И нужно было их один к одному подогнать, чтобы топка не обвалилась, а стояла ярусом. И могли это сделать умелые руки. Камни ставились в несколько слоев. Дым и жар свободно проходил между ними. И каменка через какое-то время раскалялась до алости. Теперь можно ее закрывать на задвижку. Баня готова. Чуть отстоится и можно мыться. В топке еще полыхают угли. Немножко они пригнетаются, но до конца не заливаются водой. Это делается для того, чтобы сохранить жар. Для большой надежности плотно запирается дверь. Заделывается отдушина. Перед этим в последний миг в одну из кадушек с водой, а их две или три, опускаются самые крупные голыши, взятые с каменки, для ее подогрева. Кадушка бурлит, сотрясаясь от яростного кипения. Теперь щелок можно пускать в дело. Камни остынут нескоро, и он долго остается горячим.

По первому жару в баню идет отец. Он самый крепкий и сухой. Не все выдерживают его. Слабосильному лучше повременить. Окунаются в холодную воду березовые веники и распариваются на каменке. Лист тогда долго держится на нем. Для большей надежности их поливают водой. Ветки после этого становятся мягкими, податливыми. Для тела в самый раз.

Вот каменка сдается - резкими толчками два-три ковша холодной воды на нее выплескивается - и жгучий пар заполняет баню. Залезай на полок и парься сколько твоей душе угодно.

Отец мой для такого случая надевал кожаную рукавицу, чтобы руку не обжечь. Делал он на полок обычно несколько заходов. Когда я ходил вместе с ним в баню, то спасался в это время на полу, присев на корточки. Отхлеставшись, отец, если парился летом, обливался холодной водой, а зимой выбегал на улицу на снег. Остужался, приходил в себя. В этот затишек я изо всех сил торопился помыться. Иногда успевал, иногда не успевал. Бывало, что отец заставал меня в мыле на самом верху полка. Он как бы не замечал моих страхов. Выливал один-два ковша воды на каменку. Пар с шипением густыми, тугими валами расползался по всей бане. Пошевельнуться было боязно. Жгучий жар вжимал в дерево. Раскаленный воздух лез в норки, в рот, перекрывал дыхание. И орать не смей, отец этого не любит. Крепишься изо всех сил, чтобы не выглядеть перед ним слабодушным и тонкожильным.

...Кажется, что в мою кожу воткнули десятки иголок. Я не знал, куда деваться, извивался под горячими и болезненными ударами веника. Кости мои растворялись, кровь кипела и сваривалась. Сначала я лежал распластанно на спине, потом по требованию отца переваливался на живот. Когда мы с ним собирались в баню, он ни словом не обмолвился, что будет меня парить. Подошел мой черед и ничем не отмолишься. Если не сегодня, так в другой раз это должно было случиться. Лицо у отца жесткое, упрямое. Глаза смотрят в упор. Тело лоснится и круглится мышцами. Иссиня-черные волосы плотно облегали голову. Под прямым носом с четкими правильными норками топорщилась щеточка усов. Отец перед баней их всегда подстригал. Ни в себе, ни в ком он не терпел неаккуратности, разгильдяйства и неряшливости. Все он старался делать с тщательной дотошностью. К этому и приучал нас, своих детей. Прежде я со стороны посматривал, как отец безжалостно охлестывал себя веником. И сам по своей воле не скоро бы рискнул начать париться, так как не без боязни следил за ним. И спасался от нестерпимого жара возле порога.

Кое-как я добрел до кадушки с холодной водой, долго обливался из ковша. И после этого как будто стал совсем новеньким, только что родившимся. Веник, веник обновил меня, сотворив несказанное чудо. И душу тоже как бы заменили на другую, узнавшую то, что прежде ей было неведомо.

Отпробовав вот так вот парной благодати, я уже потом без веника не захаживал в баню. Осеняя себя им вплоть до ног. Признаюсь, рукавиц не надевал. Не тот, не отцовский был у меня закал - заквас, когда возвращаясь с зимних рыбалок, он отдавал с яростным рвением свои промерзшие кости венику.

И все же несколько раз наша черная баня не такой милостивой оказывалась ко мне. Входя в нее, я не заглядывал в топку, а если и заглядывал и видел синее свечение углей, то спрашивал себя: жар-то нужен мне? Нужен. Зачем же я буду тушить огонь. Остальным-то что в выстуженную баню идти? И заставали меня без сознания на полке с веником в руках. Бывало, что просыпался я на улице на шубе, мороз быстренько наводил в моем теле порядок. А то заставал себя дома в кровати, когда открывал глаза. Но я же находился в бане? Какая неведомая сила меня переместила?..

Были случаи, что угорали в черной бане до смерти. Что-то меня тогда спасало. Может быть, судьба отпустила мне другой срок? Не сделал я еще чего-то своего? Потому-то и отводило от меня страшную угрозу.

Вырос я, ушел на службу, вернулся домой, а баня наша как стояла, так и стояла. Лишь один угол у нее накренился, тот, что был поближе к каменке. Потом я долго не возвращался в свою деревню. И едва заступил на главную улицу, прошел мост, прошел поворот ее, голова моя сразу же повернулась на наш прежний дом. Зайти в него хозяином я не мог. В другие руки он перешел. Глазам своим поверить я не мог, когда на меже увидел старую баню. Доживала она последние дни. Мылись люди теперь уже в "белых" банях.

Но отчего-то все равно не уходит из памяти та, которая топилась по-черному, наверное, потому, что черная баня - это давняя и недавняя история нашей жизни. А из страниц ее ничего нельзя вычеркнуть.

Чудодей: Повести и рассказы / Вступ. ст. В. Мантатова; Послесл. О.И. Куницына; Худож. А.К. Карнышев, К.К. Карнышева; Фото С.Ю. Прима-кова. - Улан-Удэ: Респ. типография, 2002. – 464 с.: ил.