Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
text6.doc
Скачиваний:
2
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
521 Кб
Скачать
☆

3. Основная часть

Основная часть - применительно в том числе и к классической судеб­ной речи - обычно рассматривалась риторикой как двухэлементная. Такое рассмотрение ее было следствием поисков рациональной и экономной речевой структуры, способной наиболее отчетливо "защищать интересы слушателей", то есть давать им возможность ориентироваться в потоке вы­сказываний.

В качестве элементов основной части рассматривались: изложение и аргументация.

Даже беглый взгляд на такое деление основной части дает возможность различить в ней "объективный" (или, точнее, объективированный) и "субъективный" (субъективированный) план. Действительно, изложение как раздел основной части связано прежде всего с собственно предметной стороной сообщения, в то время как аргументация - с его "личностной" стороной, то есть с отношением говорящего к предмету.

Эти два плана, при внешней их контрастности, тем не менее предпола­гались как вполне соотносимые: речь шла о системе доводов, проясняю­щих характер и особенности предмета, иначе говоря - превращающих не­кую гипотезу в факт. "Просто предмет" должен был в ходе основной части трансформироваться в "предмет говорящего", то есть стать "пережитым" предметом.

1. Изложение: модели и методы

Изложение как раздел основной части представляло собой обращение к тому, что "выставлялось на обозрение". Оратору предстояло показать, что это за про­блема, которую он намерен представить и которая ставится.

Первый вопрос, решаемый оратором в этой связи, был вопрос о том, что именно представлять в изложении и в каком количестве подавать фак­ты. От того, как оратор решал этот вопрос, значило для слушателей доволь­но много: либо им удавалось войти в существо дела (оптимальный вари­ант), либо предложенных сведений оказывалось недостаточно, либо слуша­тели оказывались нагруженными массой сведений, которые в целом все-таки не давали целостного представления о проблеме.

Вот почему изложение представляло собой не что иное, как презента­цию заранее отобранных фактов, создающих концепт предмета. Здесь дис­позиция отчетливо перекликалась с инвенцией, и потому вновь (теперь уже как бы на новом витке) возникал критерий релевантности, которому презентацию фактов и предлагалось подчинить.

Критерий релевантности (целесообразности) рассматривался в боль­шинстве старых риторик как критерий меры, предохраняющий, с одной стороны, от излишнего количества подробностей, с другой - от недостатка существенных сведений. Диспозиция, используя найденный в процессе инвенции топос, предполагала движение в совершенно определенном на­правлении относительно топической схемы - последовательное разверты­вание соответствующего топоса, как это могло быть допустимо на стадии инвенции. Работа с топосом на стадии диспозиции - при изложении -предполагала подчинение "прошедших испытание" элементов топической схемы тому или иному порядку, прежде всего одной из двух моделей.

Модель первая рассматривалась как естественный порядок следова­ния элементов целого.

Речь шла фактически о том, чтобы подчинить сообщение правилам, ко­торых "придерживается" жизнь. И подобно тому, как в жизни события происходят одно за другим, одно после другого, причем более ранние события являются причиной по отношению к более поздним, в то время как более поздние - следствием по отношению к более ранним, реальное сообщение тоже может отвечать этой логике развития событий.

Такая логика построения сообщения получила название линейной схе­мы, то есть схемы, выстраивающей события в линию (одно за другим), а не иерархически (одно под/над другим или одно в составе другого). Считалось, что именно линейная схема воспроизводит события так, как они происхо­дили в реальной действительности. Подчинение линейной схеме фактиче­ски означало движение за естественным ходом вещей.

Роль говорящего при этом трактовалась именно как роль регистратора фактов - "очевидца", "летописца". Метод изложения получил название исторического (хронологического) метода. В литературоведении метод такой считается сюжетным методом.

Преимущества этого метода состоят в том, что он весьма "практичен", то есть одинаково удобен как для говорящего, так и для слушающего. Го­ворящему, что называется, не приходится особенно "мудрить": фактически единственное, что от него требуется, - это "не мешать" событию следовать своим курсом, то есть излагать факты в соответствии с известной в ритори­ке формулой - ''держись дела (темы) - слова придут сами".

Искусство говорящего проявится здесь лишь в том, чтобы "не забыть", что за чем происходило. Слушатель же, при такой подаче материала, будет чувствовать себя предельно комфортно: возможность "плыть по течению" есть то, что аудитория ценит довольно высоко. Ей в подобных случаях не приходится проделывать работы по "вычленению" автора из сообщения, то есть решать вопросы о том, где здесь факт, а где - работа автора с фактом.

Однако при склонности практически любой аудитории к пребыванию в состоянии комфорта исторический (хронологический) метод подачи фак­тов весьма опасен. Его опасность состоит в том; что он обладает своего ро­да усыпляющим внимание эффектом. Слушающий, который со всей оче­видностью не слишком напрягается, чтобы удержать "нить изложения", чаще всего потерян для говорящего. А ведь коммуникация есть совместная работа, так что при полной пассивности одной из сторон едва ли возможно рассчитывать на полноценный коммуникативный результат.

Потому и считалось, что таким образом построенные сообщения гораз­до меньше способны воздействовать на слушателя и менее интересны для него, чем сообщения, упорядоченные искусственно.

Модель вторая как раз и предполагала структуру изложения, менее "вежливую" по отношению к внешней стороне события, зато гораздо более отвечающую его сущности. В соответствии с ней полагалось сделать изло­жение искусством группировки фактов, потому-то порядок их организации и определялся как искусственный.

Данная модель обязывала говорящего не следить за событием, но ана­лизировать его, и более того - моделировать не событие, но обстоятельства работы с ним. При этом считалось, что говорящий действует в соответст­вии с существом дела.

В качестве главной задачи выдвигалась задача заставить говорящего со вниманием слушать произносимое, а к этому ведет только один путь - сти­мулирование его интереса к сообщению. Наиболее рекомендованное сред­ство в этой связи - различного рода "перестановки" в структуре сообщения. Разумеется, слушатель, приглашенный к совместной работе над соз­данием речевого целого, ведет себя иначе, чем слушатель, "плывущий по течению". Он вынужден постоянно быть начеку, не только фиксируя авторские речевые маневры, но и определяя, а также оценивая их место в составе стратегии говоря­щего. Работа эта часто ведется на подсознательном уровне и представля­ет собой совокупность неявно выраженных реакций слушателя на пред­лагаемое сообщение — так называемую диалогическую атмосферу рече­вого взаимодействия.

"Открытие" модели было для риторики фактически откры­тием такого понятия, как интрига (то есть искусственное построение собы­тия в целях стимулирования интереса читателей). Процесс фабулирования компонентов события - перераспределения их автором - и дал название целой группе методов изложения материала: большое их количество сгруппировалось под рубрикой "фабулярные методы" изложения.

Вынесение следствия - вместо причины - на первое место, представле­ние более поздних эпизодов прежде, чем более ранних, движение от фина­ла к началу, разбиение события на эпизоды, каждый из которых рассмат­ривается по отношению к целому, - все это и многое другое стало показа­телем фабулярной модели изложения, признаками интриги, в частности литературной.

Понятно, что фабулярная модель изложения, даже несмотря на обращение ее непосредственно к "существу дела", тоже была чревата опас­ностями как для говорящего, который такую модель предлагает, так и для слушающего, который ею пользуется.

В частности, от говорящего при работе с данной моделью требовался довольно высокий уровень "техничности": в задачи его входило, с одной стороны, не "продать" всей истории при первом же ее предъявлении, с другой - не предъявить "существа дела" слишком поздно, когда "дело" уже перестало быть интересным.

Строящему фабулярную схему автору предлагалось не забывать о том, что слушатели, обычно не предъявляющие больших претензий к естест­венному ходу событий, могут становиться чрезвычайно критичными, когда дело касается оценки того, насколько удачно события сгруппированы другим (каждый из нас знает реакции собеседников типа "мог бы раньше сказать!" или "так бы сразу и говорил!", "чего ты тянешь?", "этим следовало бы закончить" и др.).

Вот почему от слушателя, при восприятии предлагаемой ему "фабулы", требовалось не столько "включить в себе критика" (критикующий обычно теряет сущность проблемы!), сколько приложить все усилия к тому, чтобы разгадать причины предлагаемой автором группировки событий и тот скрытый умысел, который заставил его группировать события так, а не иначе.

Иными словами, слушатель обязан в подобных случаях уметь "читать" речевые стратегии и воздерживаться от их оценки в ходе изложения мате­риала. Кроме того, слушатель должен быть готов к "перепадам" изложения, то есть к более или менее резким переходам от факта к интерпретации фак­та или от более интересного факта к менее интересному. Различали хотя бы следующие методы:

дедуктивный,

индуктивный,

аналогический,

стадиальный,

концентрический.

Дедуктивный метод изложения считался основным методом развер­тывания сообщения и предполагал движение от общего к частному.

В дедукции как методе изложения была замечательным образом улов­лена привлекательность для аудитории "детективного" построения сооб­щения, то есть такого построения, которое ведет от следствия к причине (причинам), а не от причины (причин) к следствию. "Идти за Холмсом" есть процесс интеллектуальный, "идти за жертвой" - эмоциональный. Стало быть, подчиниться дедуктивному методу означает поставить перед собой логическую задачу (в виде общего положения) и, разбираясь в "уликах", испытать радость от ее решения.

Скажем, делая заявление типа: "Все красивые девушки предпочитают шампунь "El'Vital", я должен "иметь под рукой" - в качестве "улики"! - хотя бы одну красивую девушку, которая действительно его предпочитает. В противном случае я, видимо, не сделаю такого заявления - и слушатель знает это, потому и ожидает предъявления мною "улики" (одной или не­скольких). В мою же задачу входит не обмануть ожиданий слушателя: по­ставленная перед ним Настасья Кински с флаконом "El'Vital" в руках - сильный аргумент, который, видимо, вполне убедит слушателя в истинности моего заявления.

Однако специфика дедуктивного метода изложения в том, что при сле­довании ему "козыри" предъявляются напоследок: именно ими, а не общими положениями я воздействую на аудиторию. И даже если слушатель "забудет" общее положение, "запомнив" только, что "El'Vital" держала в руках Настасья Кински (которую он, допустим, считает красивой), задача моя выполнена. Иными словами, дедуктивный метод переводит предмет сообщения из надперсональной области в персональную: общее положе­ние становится частным положением, или "положением для меня".

Индуктивный метод изложения предполагал перемещение в струк­туре речевого целого от частного к общему.

Метод этот определялся в риторике как метод предвос­хищения основания - то есть как метод, в соответствии с которым за серией частных случаев (или, по крайней мере, одним частным случаем) обнаруживается некая регулярность, закономерность.

Изложение, ведущееся в соответствии с методом индукции, должно бы­ло отвечать прежде всего требованию репрезентативности (представитель­ности) частного случая, на основе которого делается общий вывод. Причем о репрезентативности частного случая судят по частоте его воспроизводи­мости .

Скажем, зная, что красивая девушка А предпочитает шампунь "El'Vital", красивая девушка В предпочитает шампунь "El'Vital" и красивая девушка С предпочитает шампунь "El'Vital", я могу предположить, что красивые девушки вообще предпочитают шампунь "El'Vital". Или, зная, что красивая девушка Настасья Кински (является синтезированным образом многих красивых девушек) предпочитает шампунь "El'Vital", я могу сделать то же предположение.

Иными словами, при индуктивном методе изложения на первый план выставлялось "единичное", которое в дальнейшем превращалось в "общее". И если дедуктивный метод предвосхищал детективный принцип раз­вертывания структуры сообщения, то индуктивный метод впоследствии был положен в основу, в частности "ужастиков", предполагающих "движение за жертвой": в поле зрения попадает сначала одна деталь, потом другая, за ней третья. В конце концов давно ожидаемый монстр предстает во всей своей красе. Такие структуры сообщения требуют "эмоциональ­ного соучастия" - интеллектуальный сторож, как правило, бездействует.

В принципе дедуктивный и индуктивный методы изложения призваны еще и определенным образом контролировать друг друга: в этом смысле и можно понимать взаимодополняемость дедукции и индукции, которые фактически предохраняют друг друга от искажения "картин мира". Что касается адресата (слушателя), то по отношению к нему метод ин­дукции менее провокативен, чем метод дедукции, хотя бы потому, что ме­тод индукции, вообще говоря, исключает вопрос: "На основании чего вы формулируете эту закономерность?". Закономерность, формулируемая ин­дуктивно, может быть подвергнута критике, в то время как закономер­ность, предлагаемая дедуктивно, может быть просто не принята уже на эта­пе предъявления.

Аналогический метод (или метод аналогии) характеризовался как от­дельный метод или как один из вариантов индукции, но в любом случае предполагал сопоставление фактов, явлений, событий и проч. в целях пе­ренесения закономерности, выявленной при анализе хорошо изученного объекта, на менее изученный объект. Хорошо изученный объект расцени­вался при этом как "образец" или "модель". Аналогия (analogia) и перево­дится с греческого как "сходство, подобие".

Данный метод давал возможность рассматривать неизвестное на фоне известного. Правда, заключения, получаемые таким образом, квалифици­ровались не как достоверные, а как правдоподобные и в принципе легко могли быть оспорены. Именно из греческого языка пришла пословица "Всякое сравнение хромает", так что уязвимость аналогического метода ощущалась издавна.

Тем не менее данный метод получил широкое распространение в рито­рике как один из чрезвычайно активных методов изложения прежде всего в силу наглядности добываемых этим методом результатов. Понятно, что неизвестное проще всего объяснить через сравнение с известным. Анало­гия, как бы сильно она ни хромала, способна порой больше сообщить об объекте, чем самое длинное его описание.

Стадиальный метод изложения сильно напоминает хронологиче­ский метод.

Однако если при использовании хронологического метода линейность объясняется характером развития презентируемых событий (именно их развитие фактически и "копирует" хронологический метод изложения), то стадиальный метод отвечает не логике события, но логике движения мысли. Метод этот можно уподобить процессу кирпичной кладки: когда кирпич положен на цемент, к нему больше не возвращаются, поскольку вынуть один кирпич из кладки, не разрушив целого (или фрагмента целого), не­возможно.

Аналогия эта указывает на то, что при стадиальном методе изложения говорящий относится к каждому следующему пассажу, как к пассажу, ко­торый необходимо закончить, прежде чем переходить к другому. Это самое главное и фактически единственное требование к стадиальному методу.

Концентрический метод изложения есть метод, название которого вполне отчетливо указывает на его особенности. В риторике метод этот предлагался в тех случаях, когда в задачи говорящего входило осветить лишь одну проблему (группу однородных проблем), вокруг которой и пред­лагалось построить сообщение. Структура такого сообщения напоминает серию кругов, сходящихся к общему центру. Центр этот, фактически и "управляет" композицией в целом.

Изложение, осуществляемое в соответствии с концентрическим мето­дом, есть практика постоянного возврата к проблеме - всякий раз на новом ее "витке". Будучи погружаемой в контексты разных типов, проблема об­растает нюансами, начинает, фигурально выражаясь, играть. Особый "шик" заключается в том, чтобы "на глазах у изумленной публики" превратить, например, мелкомасштабную, на первый взгляд, проблему в проблему гло­бального значения, постепенно подключая к ней все новые и новые суще­ственные аспекты и дополняя изложение все новыми и новыми подробно­стями. Или, скажем, совершить переход от некой проблемы, не имеющей, вроде бы, отношения к слушателям, в жизненно важную для них проблему. Примером того, как работает концентрический метод изложения, сего­дня могло бы стать, допустим, сообщение о положении дел в современной экологии: ведь экология, о которой так много говорят в наши дни, превра­тилась для пас в своего рода жупел, далеко не всегда воспринимающийся с необходимой серьезностью. Построить сообщение об этом "жупеле" таким образом, чтобы соответствующая проблематика стала жизненно необходи­мой для каждого слушателя, поможет именно концентрический метод. Он позволит показать, каким образом данный "жупел" влияет на каждого из нас (серия концентрических кругов типа: "мы пьем отравленную воду", "мы разрушаем собственные кожные покровы синтетикой", "мы убиваем нашу иммунологическую систему" и проч.).

Методы развертывания изложения могли комбинироваться. Грамотно построить изложение как раздел основной части вовсе не означало соблюсти "стерильность" ме­тода.

Объем основной части должен быть ни коротким, ни длинным - его следовало делать "подходящим"! То есть говорящему опять же предлагалось исходить из осо­бенностей материала и условий соответствующей речевой ситуации (по­добно тому, как в старом анекдоте на вопрос закройщика о том, должен ли заказываемый пиджак быть длинным или коротким, заказчик раздраженно отвечает: "А нельзя ли сшить его просто нормальным?").