- •Диспозиция
- •Введение
- •Заключение
- •3. Основная часть
- •1. Изложение: модели и методы
- •2. Аргументация
- •Риторика есть научная дисциплина Научные дисциплины изучаются в высших учебных заведениях
- •Копенгаген - самая крупная в Скандинавии столица и т. Д.
- •Д). Аналогическая аргументация
- •Ошибки в структуре силлогизма. Первичная ложь .
- •Некоторые слоны - розовые
- •Некоторые слоны приятны для глаз
- •Некоторые медведи (не) синтетические
- •Ни один дурак не является стрекозой
- •Ни один дурак не является человеком
- •Серьезные проблемы подлежат немедленному разрешению
- •4.Заключение
3. Основная часть
Основная часть - применительно в том числе и к классической судебной речи - обычно рассматривалась риторикой как двухэлементная. Такое рассмотрение ее было следствием поисков рациональной и экономной речевой структуры, способной наиболее отчетливо "защищать интересы слушателей", то есть давать им возможность ориентироваться в потоке высказываний.
В качестве элементов основной части рассматривались: изложение и аргументация.
Даже беглый взгляд на такое деление основной части дает возможность различить в ней "объективный" (или, точнее, объективированный) и "субъективный" (субъективированный) план. Действительно, изложение как раздел основной части связано прежде всего с собственно предметной стороной сообщения, в то время как аргументация - с его "личностной" стороной, то есть с отношением говорящего к предмету.
Эти два плана, при внешней их контрастности, тем не менее предполагались как вполне соотносимые: речь шла о системе доводов, проясняющих характер и особенности предмета, иначе говоря - превращающих некую гипотезу в факт. "Просто предмет" должен был в ходе основной части трансформироваться в "предмет говорящего", то есть стать "пережитым" предметом.
1. Изложение: модели и методы
Изложение как раздел основной части представляло собой обращение к тому, что "выставлялось на обозрение". Оратору предстояло показать, что это за проблема, которую он намерен представить и которая ставится.
Первый вопрос, решаемый оратором в этой связи, был вопрос о том, что именно представлять в изложении и в каком количестве подавать факты. От того, как оратор решал этот вопрос, значило для слушателей довольно много: либо им удавалось войти в существо дела (оптимальный вариант), либо предложенных сведений оказывалось недостаточно, либо слушатели оказывались нагруженными массой сведений, которые в целом все-таки не давали целостного представления о проблеме.
Вот почему изложение представляло собой не что иное, как презентацию заранее отобранных фактов, создающих концепт предмета. Здесь диспозиция отчетливо перекликалась с инвенцией, и потому вновь (теперь уже как бы на новом витке) возникал критерий релевантности, которому презентацию фактов и предлагалось подчинить.
Критерий релевантности (целесообразности) рассматривался в большинстве старых риторик как критерий меры, предохраняющий, с одной стороны, от излишнего количества подробностей, с другой - от недостатка существенных сведений. Диспозиция, используя найденный в процессе инвенции топос, предполагала движение в совершенно определенном направлении относительно топической схемы - последовательное развертывание соответствующего топоса, как это могло быть допустимо на стадии инвенции. Работа с топосом на стадии диспозиции - при изложении -предполагала подчинение "прошедших испытание" элементов топической схемы тому или иному порядку, прежде всего одной из двух моделей.
Модель первая рассматривалась как естественный порядок следования элементов целого.
Речь шла фактически о том, чтобы подчинить сообщение правилам, которых "придерживается" жизнь. И подобно тому, как в жизни события происходят одно за другим, одно после другого, причем более ранние события являются причиной по отношению к более поздним, в то время как более поздние - следствием по отношению к более ранним, реальное сообщение тоже может отвечать этой логике развития событий.
Такая логика построения сообщения получила название линейной схемы, то есть схемы, выстраивающей события в линию (одно за другим), а не иерархически (одно под/над другим или одно в составе другого). Считалось, что именно линейная схема воспроизводит события так, как они происходили в реальной действительности. Подчинение линейной схеме фактически означало движение за естественным ходом вещей.
Роль говорящего при этом трактовалась именно как роль регистратора фактов - "очевидца", "летописца". Метод изложения получил название исторического (хронологического) метода. В литературоведении метод такой считается сюжетным методом.
Преимущества этого метода состоят в том, что он весьма "практичен", то есть одинаково удобен как для говорящего, так и для слушающего. Говорящему, что называется, не приходится особенно "мудрить": фактически единственное, что от него требуется, - это "не мешать" событию следовать своим курсом, то есть излагать факты в соответствии с известной в риторике формулой - ''держись дела (темы) - слова придут сами".
Искусство говорящего проявится здесь лишь в том, чтобы "не забыть", что за чем происходило. Слушатель же, при такой подаче материала, будет чувствовать себя предельно комфортно: возможность "плыть по течению" есть то, что аудитория ценит довольно высоко. Ей в подобных случаях не приходится проделывать работы по "вычленению" автора из сообщения, то есть решать вопросы о том, где здесь факт, а где - работа автора с фактом.
Однако при склонности практически любой аудитории к пребыванию в состоянии комфорта исторический (хронологический) метод подачи фактов весьма опасен. Его опасность состоит в том; что он обладает своего рода усыпляющим внимание эффектом. Слушающий, который со всей очевидностью не слишком напрягается, чтобы удержать "нить изложения", чаще всего потерян для говорящего. А ведь коммуникация есть совместная работа, так что при полной пассивности одной из сторон едва ли возможно рассчитывать на полноценный коммуникативный результат.
Потому и считалось, что таким образом построенные сообщения гораздо меньше способны воздействовать на слушателя и менее интересны для него, чем сообщения, упорядоченные искусственно.
Модель вторая как раз и предполагала структуру изложения, менее "вежливую" по отношению к внешней стороне события, зато гораздо более отвечающую его сущности. В соответствии с ней полагалось сделать изложение искусством группировки фактов, потому-то порядок их организации и определялся как искусственный.
Данная модель обязывала говорящего не следить за событием, но анализировать его, и более того - моделировать не событие, но обстоятельства работы с ним. При этом считалось, что говорящий действует в соответствии с существом дела.
В качестве главной задачи выдвигалась задача заставить говорящего со вниманием слушать произносимое, а к этому ведет только один путь - стимулирование его интереса к сообщению. Наиболее рекомендованное средство в этой связи - различного рода "перестановки" в структуре сообщения. Разумеется, слушатель, приглашенный к совместной работе над созданием речевого целого, ведет себя иначе, чем слушатель, "плывущий по течению". Он вынужден постоянно быть начеку, не только фиксируя авторские речевые маневры, но и определяя, а также оценивая их место в составе стратегии говорящего. Работа эта часто ведется на подсознательном уровне и представляет собой совокупность неявно выраженных реакций слушателя на предлагаемое сообщение — так называемую диалогическую атмосферу речевого взаимодействия.
"Открытие" модели было для риторики фактически открытием такого понятия, как интрига (то есть искусственное построение события в целях стимулирования интереса читателей). Процесс фабулирования компонентов события - перераспределения их автором - и дал название целой группе методов изложения материала: большое их количество сгруппировалось под рубрикой "фабулярные методы" изложения.
Вынесение следствия - вместо причины - на первое место, представление более поздних эпизодов прежде, чем более ранних, движение от финала к началу, разбиение события на эпизоды, каждый из которых рассматривается по отношению к целому, - все это и многое другое стало показателем фабулярной модели изложения, признаками интриги, в частности литературной.
Понятно, что фабулярная модель изложения, даже несмотря на обращение ее непосредственно к "существу дела", тоже была чревата опасностями как для говорящего, который такую модель предлагает, так и для слушающего, который ею пользуется.
В частности, от говорящего при работе с данной моделью требовался довольно высокий уровень "техничности": в задачи его входило, с одной стороны, не "продать" всей истории при первом же ее предъявлении, с другой - не предъявить "существа дела" слишком поздно, когда "дело" уже перестало быть интересным.
Строящему фабулярную схему автору предлагалось не забывать о том, что слушатели, обычно не предъявляющие больших претензий к естественному ходу событий, могут становиться чрезвычайно критичными, когда дело касается оценки того, насколько удачно события сгруппированы другим (каждый из нас знает реакции собеседников типа "мог бы раньше сказать!" или "так бы сразу и говорил!", "чего ты тянешь?", "этим следовало бы закончить" и др.).
Вот почему от слушателя, при восприятии предлагаемой ему "фабулы", требовалось не столько "включить в себе критика" (критикующий обычно теряет сущность проблемы!), сколько приложить все усилия к тому, чтобы разгадать причины предлагаемой автором группировки событий и тот скрытый умысел, который заставил его группировать события так, а не иначе.
Иными словами, слушатель обязан в подобных случаях уметь "читать" речевые стратегии и воздерживаться от их оценки в ходе изложения материала. Кроме того, слушатель должен быть готов к "перепадам" изложения, то есть к более или менее резким переходам от факта к интерпретации факта или от более интересного факта к менее интересному. Различали хотя бы следующие методы:
дедуктивный,
индуктивный,
аналогический,
стадиальный,
концентрический.
Дедуктивный метод изложения считался основным методом развертывания сообщения и предполагал движение от общего к частному.
В дедукции как методе изложения была замечательным образом уловлена привлекательность для аудитории "детективного" построения сообщения, то есть такого построения, которое ведет от следствия к причине (причинам), а не от причины (причин) к следствию. "Идти за Холмсом" есть процесс интеллектуальный, "идти за жертвой" - эмоциональный. Стало быть, подчиниться дедуктивному методу означает поставить перед собой логическую задачу (в виде общего положения) и, разбираясь в "уликах", испытать радость от ее решения.
Скажем, делая заявление типа: "Все красивые девушки предпочитают шампунь "El'Vital", я должен "иметь под рукой" - в качестве "улики"! - хотя бы одну красивую девушку, которая действительно его предпочитает. В противном случае я, видимо, не сделаю такого заявления - и слушатель знает это, потому и ожидает предъявления мною "улики" (одной или нескольких). В мою же задачу входит не обмануть ожиданий слушателя: поставленная перед ним Настасья Кински с флаконом "El'Vital" в руках - сильный аргумент, который, видимо, вполне убедит слушателя в истинности моего заявления.
Однако специфика дедуктивного метода изложения в том, что при следовании ему "козыри" предъявляются напоследок: именно ими, а не общими положениями я воздействую на аудиторию. И даже если слушатель "забудет" общее положение, "запомнив" только, что "El'Vital" держала в руках Настасья Кински (которую он, допустим, считает красивой), задача моя выполнена. Иными словами, дедуктивный метод переводит предмет сообщения из надперсональной области в персональную: общее положение становится частным положением, или "положением для меня".
Индуктивный метод изложения предполагал перемещение в структуре речевого целого от частного к общему.
Метод этот определялся в риторике как метод предвосхищения основания - то есть как метод, в соответствии с которым за серией частных случаев (или, по крайней мере, одним частным случаем) обнаруживается некая регулярность, закономерность.
Изложение, ведущееся в соответствии с методом индукции, должно было отвечать прежде всего требованию репрезентативности (представительности) частного случая, на основе которого делается общий вывод. Причем о репрезентативности частного случая судят по частоте его воспроизводимости .
Скажем, зная, что красивая девушка А предпочитает шампунь "El'Vital", красивая девушка В предпочитает шампунь "El'Vital" и красивая девушка С предпочитает шампунь "El'Vital", я могу предположить, что красивые девушки вообще предпочитают шампунь "El'Vital". Или, зная, что красивая девушка Настасья Кински (является синтезированным образом многих красивых девушек) предпочитает шампунь "El'Vital", я могу сделать то же предположение.
Иными словами, при индуктивном методе изложения на первый план выставлялось "единичное", которое в дальнейшем превращалось в "общее". И если дедуктивный метод предвосхищал детективный принцип развертывания структуры сообщения, то индуктивный метод впоследствии был положен в основу, в частности "ужастиков", предполагающих "движение за жертвой": в поле зрения попадает сначала одна деталь, потом другая, за ней третья. В конце концов давно ожидаемый монстр предстает во всей своей красе. Такие структуры сообщения требуют "эмоционального соучастия" - интеллектуальный сторож, как правило, бездействует.
В принципе дедуктивный и индуктивный методы изложения призваны еще и определенным образом контролировать друг друга: в этом смысле и можно понимать взаимодополняемость дедукции и индукции, которые фактически предохраняют друг друга от искажения "картин мира". Что касается адресата (слушателя), то по отношению к нему метод индукции менее провокативен, чем метод дедукции, хотя бы потому, что метод индукции, вообще говоря, исключает вопрос: "На основании чего вы формулируете эту закономерность?". Закономерность, формулируемая индуктивно, может быть подвергнута критике, в то время как закономерность, предлагаемая дедуктивно, может быть просто не принята уже на этапе предъявления.
Аналогический метод (или метод аналогии) характеризовался как отдельный метод или как один из вариантов индукции, но в любом случае предполагал сопоставление фактов, явлений, событий и проч. в целях перенесения закономерности, выявленной при анализе хорошо изученного объекта, на менее изученный объект. Хорошо изученный объект расценивался при этом как "образец" или "модель". Аналогия (analogia) и переводится с греческого как "сходство, подобие".
Данный метод давал возможность рассматривать неизвестное на фоне известного. Правда, заключения, получаемые таким образом, квалифицировались не как достоверные, а как правдоподобные и в принципе легко могли быть оспорены. Именно из греческого языка пришла пословица "Всякое сравнение хромает", так что уязвимость аналогического метода ощущалась издавна.
Тем не менее данный метод получил широкое распространение в риторике как один из чрезвычайно активных методов изложения прежде всего в силу наглядности добываемых этим методом результатов. Понятно, что неизвестное проще всего объяснить через сравнение с известным. Аналогия, как бы сильно она ни хромала, способна порой больше сообщить об объекте, чем самое длинное его описание.
Стадиальный метод изложения сильно напоминает хронологический метод.
Однако если при использовании хронологического метода линейность объясняется характером развития презентируемых событий (именно их развитие фактически и "копирует" хронологический метод изложения), то стадиальный метод отвечает не логике события, но логике движения мысли. Метод этот можно уподобить процессу кирпичной кладки: когда кирпич положен на цемент, к нему больше не возвращаются, поскольку вынуть один кирпич из кладки, не разрушив целого (или фрагмента целого), невозможно.
Аналогия эта указывает на то, что при стадиальном методе изложения говорящий относится к каждому следующему пассажу, как к пассажу, который необходимо закончить, прежде чем переходить к другому. Это самое главное и фактически единственное требование к стадиальному методу.
Концентрический метод изложения есть метод, название которого вполне отчетливо указывает на его особенности. В риторике метод этот предлагался в тех случаях, когда в задачи говорящего входило осветить лишь одну проблему (группу однородных проблем), вокруг которой и предлагалось построить сообщение. Структура такого сообщения напоминает серию кругов, сходящихся к общему центру. Центр этот, фактически и "управляет" композицией в целом.
Изложение, осуществляемое в соответствии с концентрическим методом, есть практика постоянного возврата к проблеме - всякий раз на новом ее "витке". Будучи погружаемой в контексты разных типов, проблема обрастает нюансами, начинает, фигурально выражаясь, играть. Особый "шик" заключается в том, чтобы "на глазах у изумленной публики" превратить, например, мелкомасштабную, на первый взгляд, проблему в проблему глобального значения, постепенно подключая к ней все новые и новые существенные аспекты и дополняя изложение все новыми и новыми подробностями. Или, скажем, совершить переход от некой проблемы, не имеющей, вроде бы, отношения к слушателям, в жизненно важную для них проблему. Примером того, как работает концентрический метод изложения, сегодня могло бы стать, допустим, сообщение о положении дел в современной экологии: ведь экология, о которой так много говорят в наши дни, превратилась для пас в своего рода жупел, далеко не всегда воспринимающийся с необходимой серьезностью. Построить сообщение об этом "жупеле" таким образом, чтобы соответствующая проблематика стала жизненно необходимой для каждого слушателя, поможет именно концентрический метод. Он позволит показать, каким образом данный "жупел" влияет на каждого из нас (серия концентрических кругов типа: "мы пьем отравленную воду", "мы разрушаем собственные кожные покровы синтетикой", "мы убиваем нашу иммунологическую систему" и проч.).
Методы развертывания изложения могли комбинироваться. Грамотно построить изложение как раздел основной части вовсе не означало соблюсти "стерильность" метода.
Объем основной части должен быть ни коротким, ни длинным - его следовало делать "подходящим"! То есть говорящему опять же предлагалось исходить из особенностей материала и условий соответствующей речевой ситуации (подобно тому, как в старом анекдоте на вопрос закройщика о том, должен ли заказываемый пиджак быть длинным или коротким, заказчик раздраженно отвечает: "А нельзя ли сшить его просто нормальным?").
