Происхождение логики как метода науки

В древнегреческой науке с самого начала её возникновения в VIII-VII вв. до н. э. логические критерии правильности умозаключений играли главенствующую роль, а все прочие способы обоснования истинности если и привлекались, то с оговорками. Мы можем утверждать это не потому, что мы знаем, как именно в те древние времена велись дискуссии и обосновывались положения по научным вопросам, но потому, что позже, во времена Аристотеля древнегреческая наука предстаёт перед нами и очень развитой, и методологически строгой. Достаточно заглянуть в труды Гиппократа («Гиппократовский корпус»), в «Начала» Эвклида, в естественнонаучные сочинения Аристотеля, вспомнить астрономические теории Евдокса Книдского, чтобы увидеть научную традицию, в создании которой приняли участие сотни людей. Здесь проявились не только те черты, которые свойственны любой научной традиции, но и факторы социальные. У истоков наук (в том числе и философии) стояли люди в большинстве своём благородного происхождения, занимавшие науками свой досуг и не искавшие в этом какой-либо корысти. Это создавало обстановку равенства всех участников процесса отыскания знаний, благодаря которому никакое положение не могло приниматься за истину, если не получало обоснования, приемлемого для большинства других. Слова самого старого, самого богатого или самого авторитетного не становились истиной в силу одного из этих обстоятельств. Эта культура относительно бесстрастной дискуссии равных по вопросам, не представляющим корыстного интереса, сохранилась и тогда, когда в науку влились представители иных социальных групп, и когда форма ведения дискуссии перестала быть исключительно устной: обсуждение какого-либо вопроса в диалогах, письмах или трактатах до сегодняшнего дня сохранило характер обращения к равному со словами, имеющими доказательную силу. Там, где этого нет, размывается наука как социальное взаимодействие.

Греки не представляли собой единой политической нации, а жили по большей части независимыми друг от друга полисами, число которых доходило до полутора тысяч (считая колонии). Практически любое явление греческой культуры присутствовало в том или ином полисе в специфической для него форме. Например, в классическую эпоху сонм наук и искусств цвёл в Афинах, а Спарта продолжала придерживаться старых добрых порядков. Первые знания в форме, приближающейся к научной, были восприняты греками с востока, а именно, от финикиян, ассирийцев, лидийцев, египтян и персов. Этот плодотворный культурный контакт первыми осуществили ионийские греки как непосредственно в Ионии (западное побережье Малой Азии и прилегающие острова), так и в городах финикийцев, т. е. на восточном берегу Средиземного моря в ходе вывода колоний и торговли. Любознательные и активные греки с большим интересом относились к тому, что происходит на Востоке, и многому стремились научиться. Удобный путь для этого, а равно и для установления надёжных связей с торговыми и политическими партнёрами, давала практика устройства торговых факторий (торговых дворов) в чужеземных городах, куда посылались для постоянного жительства представители тех или иных греческих городов, общин или родов. Иногда это были люди молодые, иногда же зрелые, специально стремившиеся попасть на Восток для того, чтобы перенять там знания.

Представим себе, что грек из ионийского полиса отправляется либо в центр влиятельного восточного государства, либо в приморский город Востока, связанный с его родиной торговыми контактами. Там, желая овладеть манящими его знаниями, он отправляется к одному из местных учителей–учёных и приступает к занятиям, преодолевая языковой барьер с помощью толмача. С восприятием знаний дело обстояло, по-видимому, так: пока речь шла об обычаях, нравах, истории, законах, хозяйстве, военном деле и т. п. проблем не возникало ни с переводом, ни с предметом, но когда доходили до математики и астрономии или до каких-либо естественнонаучных сведений ситуация менялась. Толмач, едва ли хорошо понимавший излагаемый материал, должен был испытывать большие трудности при переводе, а, значит, должен был находиться в непрерывном диалоге, как с учителем, так и учеником. Толмач должен был сначала сам понять, о чём идёт речь, а затем найти нужные слова для ученика. Со своей стороны, учитель, видя трудности перевода, не мог не помогать толмачу и ученику уточнениями, аналогиями, метафорами и т. д. Трудности были велики, ведь ассиро-вавилонские математика и астрономия уже имели свой научный язык, понимание которого обусловлено пониманием предмета. В итоге все трое – учитель, толмач и ученик совместно создавали какое-то подобие научного языка и на каждом шагу проверяли адекватность возникающего понимания. Немало примеров подобных бесед можно найти в записках европейских путешественников, вступавших в общение с аборигенами далёких островов или джунглей.

В описанном тройственном взаимодействии восточного учителя, грека и его толмача все стремились к понятной цели – к адекватному усвоению учеником знаний, и в этом стремлении приходилось отодвигать в сторону сословные, возрастные и этнические различия, личные предубеждения и амбиции, т. е. всё то, что мешает быть добросовестным в коммуникации. В процессе общения и как его участники учитель, ученик и толмач были равны, голос каждого выслушивался и учитывался со всем требуемым вниманием, а позитивный результат мог быть зафиксирован лишь при общем согласии. Таков первый шаг на пути к дискуссии, цель которой – ясное знание.

Второй шаг был сделан, когда грек, прошедший курс обучения, возвратившись в родной город, начинал делиться своими знаниями с другими. Так уже в греческих городах возникали кружки людей, интересующихся знаниями. Здесь ученики снова не испытывали затруднений при ознакомлении с историей, обычаями и нравами восточных соседей, но не при разговоре о математических, астрономических и естественнонаучных вопросах. Вспомним, что их учитель воспринял эти знания лишь в результате значительных интеллектуальных усилий и едва ли возвращался к ним вновь – просто потому, что указанные вопросы не входили в сферу актуальных для него проблем. Теперь же, в процессе преподавания, он должен был не только попытаться восстановить в памяти когда-то изученный материал, но и донести его до учеников в той же уже найденной однажды удобной форме, в которой сам когда-то его освоил.

Так и получилось, что порождённая коммуникативными проблемами форма представления знаний в их логической взаимосвязи, демонстративная и избыточная по своей убеждающей силе, закрепилась за сферой науки как сферой коммуникации равных и стала основной чертой такой комуникации. Наиболее ярко это представлено в геометрии Эвклида, которая и до сих пор остаётся образцом организации научного знания и практически в неизменённым виде преподаётся уже 2500 лет, но даже в тех областях, где логическое построение знания едва ли возможно, например, в естествознании, социальных или гуманитарных науках, принято считать такое построение идеалом.