Ошивенский:
А в один прекрасный день и вовсе не соберутся. Знаете что, батюшка, спустите штору, включите свет. Да… В один прекрасный день… Мне рассказывал мой коллега по кабацким делам, этот, как его… Майер: все шло хорошо, ресторан работал отлично, — и вдруг нате вам: никого… Десять часов, одиннадцать, полночь — никого… Случайность, конечно.
Федор федорович:
Я говорил, что эти ноги к нам.
Синее сукно на двери запузырилось.
Ошивенский:
Но случайность удивительная. Так никто и не пришел.
Раздвинув сукно, появляется Кузнецов и останавливается на верхней ступеньке. Он в сером дорожном костюме, без шапки, желтый макинтош перекинут через руку. Это человек среднего роста с бритым невзрачным лицом, с прищуренными близорукими глазами. Волосы темные, слегка поредевшие на висках, галстук в горошинку бантиком. С первого взгляда никак не определишь, иностранец ли он или русский.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
(Бодро.) Гутенабенд. (Он включает свет, спускает синие шторы. Проходящих ног уже не видно.)
ОШИВЕНСКИЙ:
(Низко и протяжно.) Гутенабенд.
КУЗНЕЦОВ:
(Осторожно сходит в подвал.) Здравствуйте. Скверно, что прямо от двери вниз — ступени.
ОШИВЕНСКИЙ:
Виноват?
КУЗНЕЦОВ:
Коварная штука, — особенно если посетитель уже нетрезв. Загремит. Вы бы устроили как-нибудь иначе.
ОШИВЕНСКИЙ:
Да, знаете, ничего не поделаешь, — подвал. А если тут помост приладить…
КУЗНЕЦОВ:
Мне сказали, что у вас в официантах служит барон Таубендорф. Я бы хотел его видеть.
ОШИВЕНСКИЙ:
Совершенно справедливо: он у меня уже две недели. Вы, может быть, присядете, — он должен прийти с минуты на минуту. Федор Федорович, который час?
КУЗНЕЦОВ:
Я не склонен ждать. Вы лучше скажите мне, где он живет.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
Барон приходит ровно в девять. К открытию сезона, так сказать. Он сию минутку будет здесь. Присядьте, пожалуйста. Извините, тут на стуле коробочка… гвозди…
КУЗНЕЦОВ:
(Сел, коробка упала.) Не заметил.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
Не беспокойтесь… подберу… (Упал на одно колено перед Кузнецовым, подбирает рассыпанные гвозди.)
ОШИВЕНСКИЙ:
Некоторые как раз находят известную прелесть в том, что спускаешься сюда по ступенькам.
КУЗНЕЦОВ:
Вся эта бутафория ни к чему. Как у вас идет дело? Вероятно, плохо?
ОШИВЕНСКИЙ:
Да, знаете, так себе… Русских мало, — богатых то есть, бедняков, конечно, уйма. А у немцев свои кабачки, свои привычки. Так, перебиваемся, каля-маля. Мне казалось сперва, что идея подвала…
КУЗНЕЦОВ:
Да, сейчас в нем пустовато. Сколько он вам стоит?
ОШИВЕНСКИЙ:
Дороговато. Прямо скажу — дороговато. Мне сдают его. Ну — знаете, как сдают: если б там подвал мне нужен был под склад — то одна цена, а так — другая. А к этому еще прибавьте…
КУЗНЕЦОВ:
Я у вас спрашиваю точную цифру.
ОШИВЕНСКИЙ:
Сто двадцать марок. И еще налог, — да какой…
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
(Он заглядывает под штору.) А вот и барон!
КУЗНЕЦОВ:
Где?
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
По ногам можно узнать. Удивительная вещь — ноги.
ОШИВЕНСКИЙ:
И с вином не повезло. Мне навязали партию — будто по случаю. Оказывается…
Входит Таубендорф. Он в шляпе, без пальто, худой, с подстриженными усами, в очень потрепанном, но еще изящном смокинге. Он остановился на первой ступени, потом стремительно сбегает вниз.
КУЗНЕЦОВ:
(Встал.) Здорово, Коля!
ТАУБЕНДОРФ:
Фу ты, как хорошо! Сколько зим, сколько лет! Больше зим, чем лет…
КУЗНЕЦОВ:
Нет, всего только восемь месяцев. Здравствуй, душа, здравствуй.
ТАУБЕНДОРФ:
Постой же… Дай-ка на тебя посмотреть… Виктор Иванович, прошу жаловать: это мой большой друг. Ошивенский. Айда в погреб, Федор Федорович.
Ошивенский и Федор Федорович уходят в дверь направо.
ТАУБЕНДОРФ:
(Смеется.) Мой шеф глуховат. Но он — золотой человек. Ну, Алеша, скорей — пока мы одни — рассказывай!
КУЗНЕЦОВ:
Это неприятно: отчего ты волнуешься?
ТАУБЕНДОРФ:
Ну, рассказывай же!.. Ты надолго приехал?
КУЗНЕЦОВ:
Погодя. Я только с вокзала и раньше всего хочу знать…
ТАУБЕНДОРФ:
Нет, это удивительно! Ты чорт знает что видел, что делал, — чорт знает какая была опасность… и вот опять появляешься — и как ни в чем не бывало!.. Тихоня…
КУЗНЕЦОВ:
(Садится.) Ты бы, вероятно, хотел меня видеть с опереточной саблей, с золотыми бранденбургами? Не в этом дело. Где живет теперь моя жена?
ТАУБЕНДОРФ:
(Стоит перед ним.) Гегелыптрассе, пятьдесят три, пансион Браун.
КУЗНЕЦОВ:
А-ха. Я с вокзала катнул туда, где она жила в мой последний приезд. Там не знали ее адреса. Здорова?
ТАУБЕНДОРФ:
Да, вполне.
КУЗНЕЦОВ:
Я ей дважды писал. Раз из Москвы и раз из Саратова. Получила?
ТАУБЕНДОРФ:
Так точно. Ей пересылала городская почта.
КУЗНЕЦОВ:
А как у нее с деньгами? Я тебе что-нибудь должен?
ТАУБЕНДОРФ:
Нет, у нее хватило. Живет она очень скромно. Алеша, я больше не могу, — расскажи мне, как обстоит дело?
КУЗНЕЦОВ:
Значит, так: адрес, здоровье, деньги… Что еще? Да. Любовника она не завела?
ТАУБЕНДОРФ:
Конечно, нет!
КУЗНЕЦОВ:
Жаль.
ТАУБЕНДОРФ:
И вообще — это возмутительный вопрос. Она такая прелесть — твоя жена. Я никогда не пойму, как ты мог с ней разойтись…
КУЗНЕЦОВ:
Пошевели мозгами, мое счастье, — и поймешь. Еще один вопрос: почему у тебя глаза подкрашены?
ТАУБЕНДОРФ:
(Смеется.) Ах, это грим. Он очень туго сходит.
КУЗНЕЦОВ:
Да чем ты сегодня занимался?
ТАУБЕНДОРФ:
Статистикой.
КУЗНЕЦОВ:
Не понимаю?
ТАУБЕНДОРФ:
По вечерам я здесь лакей, — а днем я статист на съемках. Сейчас снимают дурацкую картину из русской жизни.
КУЗНЕЦОВ:
Теперь перейдем к делу. Все обстоит отлично. Товарищ Громов, которого я, кстати сказать, завтра увижу в полпредстве, намекает мне на повышение по службе — что, конечно, очень приятно. Но по-прежнему мало у меня монеты. Необходимо это поправить: я должен здесь встретиться с целым рядом лиц. Теперь слушай: послезавтра из Лондона приезжает сюда Вернер. Ты ему передашь вот это… и вот это… (Дает два письма.)
ТАУБЕНДОРФ:
Алеша, а помнишь, что ты мне обещал последний раз?
КУЗНЕЦОВ:
Помню. Но этого пока не нужно.
ТАУБЕНДОРФ:
Но я только пешка. Мое дело сводится к таким пустякам. Я ничего не знаю. Ты мне ничего не хочешь рассказать. Я не желаю быть пешкой. Я не желаю заниматься передаваньем писем. Ты обещал мне, Алеша, что возьмешь меня с собой в Россию…
КУЗНЕЦОВ:
Дурак. Значит, ты это передашь Вернеру и, кроме того, ему скажешь…
Ошивенекий и Федор Федорович возвращаются с бутылками.
ТАУБЕНДОРФ:
Алеша, они идут обратно…
КУЗНЕЦОВ:
…что цены на гвозди устойчивы… Ты же будь у меня завтра в восемь часов. Я остановился в гостинице «Элизиум»{4}.
ТАУБЕНДОРФ:
Завтра что — вторник? Да — у меня как раз завтра выходной вечер.
КУЗНЕЦОВ:
Отлично. Поговорим — а потом поищем каких-нибудь дамочек.
ОШИВЕНСКИЙ:
Барон, вы бы тут помогли. Скоро начнут собираться. (Кузнецову.) Можно вам предложить коньяку?
КУЗНЕЦОВ:
Благодарствуйте, не откажусь. Как отсюда пройти на улицу Гегеля?
ОШИВЕНСКИЙ:
Близехонько: отсюда направо — и третий поворот: это она самая и есть.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
(Разливая коньяк.) Гегельянская.
ТАУБЕНДОРФ:
Да вы, Виктор Иванович, знакомы с женой господина Кузнецова.
КУЗНЕЦОВ:
Позвольте представиться.
ОШИВЕНСКИЙ:
Ошивенский. (Пожатие рук.) Ах! Простите, это я нынче молотком тяпнул по пальцу.
КУЗНЕЦОВ:
Вы что — левша?
ОШИВЕНСКИЙ:
Как же, как же, знаком. На Пасхе познакомились. Моя жена, Евгения Васильевна, с вашей супругой в большой дружбе.
ТАУБЕНДОРФ:
Послушай, как ты угадал, что Виктор Иванович левша?
КУЗНЕЦОВ:
В какой руке держишь гвоздь? Умная головушка.
ОШИВЕНСКИЙ:
Вы, кажется, были в отъезде?
КУЗНЕЦОВ:
Да, был в отъезде.
ОШИВЕНСКИЙ:
В Варшаве, кажется? Ольга Павловна что-то говорила…
КУЗНЕЦОВ:
Побывал и в Варшаве. За ваше здоровье.
Входит Марианна. Она в светло-сером платье-таер{5}, стриженая. По ногам и губам можно в ней сразу признать русскую. Походка с развальцем.
ТАУБЕНДОРФ:
Здравия желаю, Марианна Сергеевна.
МАРИАННА:
Вы ужасный свинтус, барон! Что это вы меня не подождали? Мозер меня привез обратно на автомобиле, — и для вас было бы место.
ТАУБЕНДОРФ:
Я, Марианночка, одурел от съемки, от юпитеров, от гвалта. И проголодался.
МАРИАННА:
Могли меня предупредить. Я вас там искала.
ТАУБЕНДОРФ:
Я прошу прощения. Мелкий статист просит прощения у фильмовой дивы.
МАРИАННА:
Нет, я очень на вас обижена. И не думайте, пожалуйста, что я зашла сюда только для того, чтобы вам это сказать. Мне нужно позвонить по телефону. Гутенабенд, Виктор Иванович.
ОШИВЕНСКИЙ:
Пора вам перестать хорошеть, Марианна Сергеевна: это может принять размеры чудовищные. Господин Кузнецов, вот эта знаменитая актрисочка живет в том же скромном пансионе, как и ваша супруга.
МАРИАННА:
Здравствуйте. (Кивает Кузнецову.) Виктор Иванович, можно поговорить по телефону?
ОШИВЕНСКИЙ:
Сколько вашей душе угодно.
Марианна подходит к двери направо, возле которой телефон.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
А со мной никто не хочет поздороваться.
МАРИАННА:
Ах, простите, Федор Федорович. Кстати, покажите мне, как тут нужно соединить.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
Сперва нажмите сосочек: вот эту красную кнопочку.
КУЗНЕЦОВ:
(Таубендорфу.) Коля, вот что называется: богатый бабец. Или еще так говорят: недурная канашка. (Смеется.) Артистка?
ТАУБЕНДОРФ:
Да, мы с ней участвуем в фильме. Только я играю толпу и получаю десять марок, а она играет соперницу и получает пятьдесят.
МАРИАННА:
(У телефона.) Битте, драй унд драйсих, айне нуль.1
КУЗНЕЦОВ:
Это, конечно, не главная роль?
ТАУБЕНДОРФ:
Нет. Соперница всегда получает меньше, чем сама героиня.
КУЗНЕЦОВ:
Фамилия?
ТАУБЕНДОРФ:
Таль. Марианна Сергеевна Таль.
КУЗНЕЦОВ:
Удобно, что она живет в том же пансионе. Она меня и проводит.
МАРИАННА:
(У телефона.) Битте: фрейляйн Рубанская{6}. Ах, это ты, Люля. Я не узнала твой голос. Отчего ты не была на съемке?
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
Пожалуй, уж можно дать полный свет, Виктор Иванович. Скоро десять.
ОШИВЕНСКИЙ:
Как хотите… У меня такое чувство, что сегодня никто не придет.
Федор Федорович включает полный свет.
МАРИАННА:
(У телефона.) Глупости. Откуда ты это взяла? Последняя съемка через неделю, они страшно торопят. Да.
ТАУБЕНДОРФ:
Алеша, прости, но я хочу тебя спросить: неужели ты все-таки — ну хоть чуть-чуть — не торопишься видеть жену?
МАРИАННА:
(У телефона.) Ах, он так пристает… Что ты говоришь? Нет, — конечно, нет. Я не могу сказать, — я тут не одна. Спроси что-нибудь, — я отвечу. Ах, какая ты глупая, — ну конечно, нет. Да, он обыкновенно сам правит, но сегодня — нет. Что ты говоришь?
КУЗНЕЦОВ:
А тебе, собственно, какое дело, тороплюсь ли я или нет? Она замужем?
ТАУБЕНДОРФ:
Кто?
КУЗНЕЦОВ:
Да вот эта…
ТАУБЕНДОРФ:
Ах, эта… Да, кажется. Впрочем, она живет одна.
МАРИАННА:
(У телефона.) Какая гадость! Неужели он это сказал? (Смеется.) Что? Ты должна кончать? Кто тебе там мешает говорить? Ах, понимаю, понимаю… (Певуче.) Ауфвидерзээйн.
КУЗНЕЦОВ:
(Марианне.) А вы говорили недолго. Я думал — будет дольше.
ОШИВЕНСКИЙ:
(Марианне.) Двадцать копеечек с вас. Спасибо. Это мой первый заработок сегодня.
МАРИАННА:
(Кузнецову.) Почему же вы думали, что выйдет дольше?
КУЗНЕЦОВ:
Хотите выпить что-нибудь?
МАРИАННА:
Вы что — принимаете меня за барышню при баре?
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
Барбарышня.
КУЗНЕЦОВ:
Не хотите — не надо. (Таубендорфу.) Коля, значит, — до завтра. Не опаздывай.
МАРИАННА:
(Кузнецову.) Погодите. Сядемте за тот столик. Так и быть.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
Огромный зал не вмещал грандиозного наплыва публики.
ОШИВЕНСКИЙ:
Знаете что, Федор Федорович, потушите, голубчик, большой свет. Только лишний расход. (Он садится в плетеное кресло у стойки и без интереса просматривает газету. Потом задумывается, раза два зевает.)
ТАУБЕНДОРФ:
(Подходит к столику на авансцене, у которого сели Марианна и Кузнецов.) Что прикажете? Вина, ликёру?
КУЗНЕЦОВ:
Все равно. Ну, скажем, шерри-бренди.
МАРИАННА:
Странно: мне Ольга Павловна никогда ничего не рассказывала про вас.
КУЗНЕЦОВ:
И хорошо делала. Вы завтра вечером свободны?
МАРИАННА:
А вам это очень интересно знать?
КУЗНЕЦОВ:
В таком случае я вас встречу ровно в десять часов, в холле гостиницы «Элизиум». И Люлю притащите. Я буду с Таубендорфом.
МАРИАННА:
Вы с ума сошли.
КУЗНЕЦОВ:
И мы вчетвером поедем в какое-нибудь резвое место.
МАРИАННА:
Нет, вы совершенно невероятный человек. Можно подумать, что вы меня и мою подругу знаете уже сто лет. Мне не нужно было пить этот ликёр. Когда я так устаю, мне не нужно пить ликёр. А я ужасно устала… Эти съемки… Моя роль — самая ответственная во всем фильме. Роль коммунистки. Адски трудная роль. Вы что, — давно в Берлине?
КУЗНЕЦОВ:
Около двух часов.
МАРИАННА:
И вот представьте себе, — я должна была сегодня восемнадцать раз, восемнадцать раз подряд проделать одну и ту же сцену. Это была, конечно, не моя вина. Виновата была Пиа Мора. Она, конечно, очень знаменитая, — но, между нами говоря, — если она играет героиню, то только потому, что… ну, одним словом, потому что она в хороших отношениях с Мозером. Я видела, как она злилась, что у меня выходит лучше…
КУЗНЕЦОВ:
(Таубендорфу, через плечо.) Коля, мы завтра все вместе едем кутить. Ладно?
ТАУБЕНДОРФ:
Как хочешь, Алеша. Я всегда готов.
КУЗНЕЦОВ:
Вот и хорошо. А теперь…
МАРИАННА:
Барон, найдите мою сумку, — я ее где-то у телефона посеяла.
ТАУБЕНДОРФ:
Слушаюсь.
КУЗНЕЦОВ:
А теперь я хочу вам сказать: вы мне очень нравитесь, — особенно ваши ноги.
ТАУБЕНДОРФ:
(Возвращается с сумкой.) Пожалуйте.
МАРИАННА:
Спасибо, милый барон. Пора идти. Здесь слишком романтическая атмосфера. Этот полусвет…
КУЗНЕЦОВ:
(Встает.) Я всегда любил полусвет. Пойдемте. Вы должны мне показать дорогу в пансион Браун.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
А ваша шляпа, господин Кузнецов?
КУЗНЕЦОВ:
Не употребляю. Эге, хозяин задрыхал. Не стану будить его. До свидания, Федор Федорович, — так вас, кажется, величать? Коля, с меня сколько?
ТАУБЕНДОРФ:
Полторы марки. Чаевые включены. До завтра, Марианночка, до завтра, Алеша. В половине девятого.
КУЗНЕЦОВ:
А ты, солнце, не путай. Я сказал — в восемь.
Кузнецов и Марианна уходят.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
(Приподымает край оконной шторы, заглядывает.) Удивительная вещь — ноги.
ТАУБЕНДОРФ:
Тише, не разбудите старикана.
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
По-моему, можно совсем потушить. И снять этот плакат. Вот уж напрасно я постарался. Цы-ган-ский хор.
ТАУБЕНДОРФ:
(Зевает.) Х-о-ор. Да, плохо дело. Никто, кажется, не придет. Давайте, что ли, в двадцать одно похлопаем…
ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ:
Что ж — это можно…
Они садятся у того же столика, где сидели Кузнецов и Марианна, и начинают играть. Ошивенский спит. Темновато.
Занавес
ДЕЙСТВИЕ II
Комната. Налево окно во двор. В задней стене дверь в коридор. В левом углу зеленого цвета кушетка, на ней зеленая яйцевидная подушка; рядом столик с круглой лампой. У правой стены за зеленой ширмой постель: видна зрителю только металлическая шишка изножья. Посредине круглый стол под кружевной скатереткой. Подле него в кресле сидит Ольга Павловна Кузнецова и вышивает шелковую сорочку. Она в очень простом темном платье, не совсем модном: оно просторнее и дольше, чем носят теперь; лицо молодое, мягкое; в нежных чертах и в гладкой прическе есть что-то девичье. Комната — обыкновенная комната обыкновенного берлинского пансиона, с потугами на буржуазное благополучие, с псевдо-персидским ковром, с двумя зеркалами: одно в дверце пузатого шкапа у правой стены, другое — овальное — на задней стене; во всем какая-то неприятная пухлявая круглота, в креслах, в зеленом абажуре, в очертаньях ширмы, словно комната развилась по концентрическим кругам, которые застыли там — пуфом, тут — огромной тарелкой, прилепившейся к пионистой обойной бумаге и родившей, как водяной круг, еще несколько штук помельче по всей задней стене. Окно полуоткрыто — весна, светло; время — послеобеденное. За окном слышны звуки очень плохой скрипки. Вышивая, Ольга Павловна прислушивается, улыбается. Скрипка последний раз потянулась, всхлипнула и умолкла. Пауза. Затем за дверью голос Кузнецова: «Wo ist mein Frau?» и сердитый голос горничной: «Da — nächste Tur» .2
ОЛЬГА ПАВЛОВНА:
(Все бросает, бежит к двери, открывает ее.) Алеша, я здесь. Иди сюда.
КУЗНЕЦОВ:
(Входит, через руку перекинут макинтош.) Здравствуй. Что за манера сидеть в чужой комнате?
ОЛЬГА ПАВЛОВНА:
Марианна ничего не имеет против. А у меня в комнате убирают — я поздно встала. Клади пальто.
КУЗНЕЦОВ:
А она сама-то где?
ОЛЬГА ПАВЛОВНА:
Право не знаю. Ушла куда-то. Не знаю. Алеша, уже прошло четыре дня, а я прямо не могу привыкнуть к тому, что ты в Берлине, что ты ко мне приходишь —
КУЗНЕЦОВ:
(Прогуливается, поднимает со столика снимок в рамке.) Тут жарко и скверно пахнет духами. Кто этот субъект?
ОЛЬГА ПАВЛОВНА:
— что не нужно ждать от тебя писем, думать о том, где ты, жив ли…
КУЗНЕЦОВ:
Это кто, ее муж, что ли?
ОЛЬГА ПАВЛОВНА:
Да, кажется. Я его не знаю. Садись куда-нибудь. Ты не можешь себе представить, какою Россия кажется мне огромной, когда ты туда уезжаешь. (Смеется.)
КУЗНЕЦОВ:
Глупости какие. Я, собственно говоря, зашел только на минуту. У меня еще уйма дел.
ОЛЬГА ПАВЛОВНА:
Ну, посиди немножечко, пожалуйста…
КУЗНЕЦОВ:
Я попозже зайду к тебе опять. И прилягу.
ОЛЬГА ПАВЛОВНА:
Десять минут можешь остаться… Я хочу тебе что-то сказать. Что-то очень смешное. Но мне как-то неловко сказать, может быть, потому что я тебе сразу не сказала, когда ты приехал…
КУЗНЕЦОВ:
(Сел.) В чем дело?
ОЛЬГА ПАВЛОВНА:
В понедельник, около девяти — в день твоего приезда, значит, — я шла домой и видела, как ты прокатил с чемоданами на автомобиле. Я, значит, знала, что ты в Берлине, и знала, что тебе неизвестен мой адрес. Я была ужасно счастлива, что ты приехал, и вместе с тем было мучительно. Я побежала на ту улицу, где я прежде жила, там швейцар мне сказал, что ты только что заезжал, что он не знал куда тебя направить. Я столько раз меняла жилье с тех пор. Это все ужасно глупо вышло. И потом я вернулась домой, забыла в трамвае пакет, — и стала ждать. Я знала, что через Таубендорфа ты сразу найдешь меня. Но очень было трудно ждать. Ты пришел только после десяти —