Мать мария

… Через минуту она уже пела старинные, то протяжные и грустные, то дробные, плясовые с удалью песни. Голос у неё ровный, глуховатый и надтреснутый. И хрипотца эта с одинаковой пронзительностью отмечала в разных песнях то печаль, то веселье.

– Да я ж не только твоя мать. Я тогда, поди, троих одной грудью кормила. Ваши-то матери слабенькими были. А я смолоду крепкой росла. А тут ещё война, голодуха. И вовсе молока у них не стало. Бывало, принесут вас в ясли, а вы ревёте - спасу нет. Заведующая наша учнёт вас игрушками отвлекать. Какой там! Вот, говорю, какая игрушка им нужна. И ну вас своей грудью кормить. Начмокаетесь и спать. У меня тогда и у самой мальчишка был такой же, как вы. А то, бывало, приносили мне кормить детишек с другого конца села. Вон Мариша Листратова (это как раз про мою родную маму Марину она говорит – С.А.Д. Оренбург 2017 г.) надумала съездить повидать перед направлением на фронт своего Митьку. А у неё такой же парнишка, с тобой одногодок. И от груди отымать его рано, и ехать надо – вот-вот отправят мужа на фронт. Ну и поехала. А её Саньку (Санькой меня называли с детства – С.А.Д. 2017 г.) бабушка Прасковья ко мне на кормёжку носила.

Э, да не я ж и одна кормилицей становилась. Вон, Настя Долматова – она тоже и Листратова кормила, и тебя тоже. Да и все друг друга поддерживали... Закончила рассказ Мария и запела новую песню.

Безотцовщина, или Под Павловкой, где пал отец…

Думаю, у меня есть невольное право сказать своё слово от имени детей Великой Отечественной войны. Не буду повторять то, что известно многим, – о горькой участи безотцовщины.

Был на месте гибели отца ранней весной семьдесят пятого, много раз потом принимался писать о поездке. Но что-то всё мешало... Теперь думаю: мешала ошеломляющая правда! Иная, чем мы знали и придумывали тогда, в семидесятые.

Конечно же, и ныне считаю: русский (читай: советский) солдат, точно, совершал чудеса героизма. Бывало, что делал это умно и не зря! А бывало...

...Местные жители, ставшие очевидцами трагедии, показали мне Шахтёрский бугор перед деревней Павловкой под Орлом, где 3 февраля 1943 года сложил свою буйну голову отец. И семьсот других бойцов — это по списку сельсовета, в котором почему-то не оказалось фамилии не только моего отца, но и других бойцов.

До наступления русских на Павловку фашисты выставили на чердаках трёх изб пулемёты - впереди и по краям деревни. И целый день "косили" раз за разом наплывающие на Шахтёрский бугор цепи орущих "ура" русских солдат. В то самое время, когда, по мысли деревенских, к обеим сторонам деревни от наступающих можно было незамеченным пройти одному лазутчику и без труда "снять" засады с тыла. Нет, пёрли в лобовую!

Жутко представить ту картину. Вот покачивается наплыв со склона тёмной гряды (в бушлатах, без маскхалатов!) бегущих солдат. Лихорадочная строка немецкого пулемёта, и кровавый наплыв на белый снег...

* * *

О том, что безотцовщина очень стыдна, мне довелось познать в 10 лет, когда однажды, выпросив у конюха солянского колхоза подводу, пытался неумело запрячь лошадь. Ко мне подскочил с остекленелыми от негодования глазами Тимофей Иванович Тарасов и, хрипло изматерившись, упрекнул: "Безотцовщина, твою мать..."

До этого он мне представлялся настоящим героем (в пионерской жизни с подачи вожатых мы боготворили всех недавних участников войны — это были 50-е годы). Да и внешний вид у Тимофея Ивановича был симпатичным: широк в плечах, энергичная походка, смуглое лицо и закрученные вверх чёрные чапаевские усы.

Но и этот эпизод ещё не поколебал во мне веры в "массовый героизм советского народа в годы Великой Отечественной войны".

Даже стенания моей матери после того, как она в другой раз вернулась с конного двора без подводы, отказанной ей конюхом. И это после того, как ему, конюху Степану Мотагину, недавнему бойцу Красной Армии, мать всучила традиционную бутылку самогона. Он ещё, кстати, будучи нам сродни, требовал от неё оплаты "натурой".

* * *

И вот шесть десятков лет спустя после тех минут нашей последней “встречи” я предпринял поездку на его могилу на Орловщину.

Однажды, в поисках могилы моего отца я обратился через газеты нескольких районов Орловской области с просьбой помочь найти могилу отца.

Не слыхал я маминого плача,

Не было в глазах её тоски –

Лишь порой лицо в ладонях спрячет,

Сдавит поседевшие виски

И уйдёт… Как будто что забыла,

Вспомнила – смахнула тень с лица…

Помогите мне найти могилу

На войне погибшего отца…

Где-то затерялась “похоронка” –

Ей не зная смысла и цены,

Может быть, смеясь тепло и громко,

Мы её порвали, пацаны…

Может, был подавлен вражьей силой,

Или был он стойким до конца?..

Помогите мне найти могилу

На войне погибшего отца…

Где теперь – под яблоней застылой,

За селом ли посреди овса –

Где смогу найти его могилу,

На войне погибшего отца?

От сомнений мне не излечиться,

Ведь война сумятицей полна:

Называли нам: село Колпна,

Очевидцы: якобы, Речица...

Может, бесполезно и не надо:

Угодил под взрыв – и только пыль?!

Я смотрел на маму виновато,

Повторяя в мыслях: “Было… Быль…”

И себя я спрашиваю: всё ли

Делаю в счастливой суете?

Часто ль разделял чужие боли?

Разделял, да, может быть, не те…

С мужеством Отечества и силой.

Речь веду от первого лица…

Помогите мне найти могилу

На войне погибшего отца.

И тогда из Орловской области получил очень много ответов людей, которые рассказывали о том, как они хранят память о тех, кто погиб на их земле. Однако, все они сообщали, что в числе погибших моего отца нет. И только в одном письме затеплилась надежда:

"Прочитала я Ваше обращение, - писала незнакомая женщина Валентина Егоровна Пойта из Речицы Ливенского района, — и очень была расстроена. Много плакала, потому что была очевидцем страш­ного события, с которым, возможно, связана гибель Вашего отца".

В этом письме она просила подробнее сообщить об отце и себе.

На мой ответ она писала:

".. .Теперь опишу всё подробно. Мне шёл двенадцатый год, когда к нашей деревне подходили немцы. В то время мы, девчонки, помогали взрослым прятать колхозное имущество. Вдруг услышали автоматную очередь. Было уже под вечер. Мы побежали на берег реки: там немцы верхом на лошадях обстреляли нашу разведку. Убили нашего русского солдата. Когда мы подошли к нему, он был ещё тёплый, и по гимнастёрке шла кровь. Их бежало двое - один смог скрыться за угол постройки, а этот не успел. Мы вынули из кармана убитого коробочку с его домашним адресом. Помню фамилию и, что родом он из Куйбышевской области. Мы долго плакали — это был первый русский солдат, убитый на наших глазах.

Мой старший брат (ему было тогда 17 лет) взял у солдата оружие и принёс домой. Спрятал в подвале. Нам сказал: "Буду мстить". Рано утром к нам пришли немцы - полна деревня. В нашем доме было их 12.

Дней через пять брат взял спрятанное оружие и стал стрелять по дому, создавая видимость окружения. Переводчик стал кричать:

"Партизаны!" На утро нас собрали, привели в штаб, грозились расстрелять. Потом всё-таки отпустили - уцелели мы просто чудом.

Тот солдат на берегу лежал долго, потому что возле него немцы установили батарею, и никто не мог подойти близко. Когда пришли наши, его похоронили на кладбище, впоследствии перезахоронили в братскую могилу..."

Надо ли говорить, что сразу же, как только получил это письмо, поехал к матери и стал расспрашивать о проводах отца. К сожалению, мать не вспомнила, чтобы она что-то передавала отцу на память - сборы были очень тяжёлыми и быстрыми - не до обрядов! Сегодня же, 16 мая 2017 года, замечу одну важную деталь. Женщина из Речицы назвала одну из примет того бойца: в кармане была молитва на листочке бумаги. Мама не давала ему молитву. Но вот, спустя многие годы перед своей кончиной мать показала на одну из икон Божией Матери и сказала, что это отцова, принесённая в её дом, когда они поженились.

Женщина, словно признав во мне родного человека, доверчиво рассказывала о себе, своей семье и детях.

"Я многим читала Ваше письмо, - продолжала женщина, - и все просят, чтобы Вы приехали на братскую могилу. Ведь к нам приезжа­ют очень много родственников погибших".

Она подробно объяснила мне, как лучше доехать и заканчивала письмо так:

"Автобус подходит прямо к братской могиле, но Вы в первую очередь заходите к нам..."

Каким большим отзывчивым сердцем надо обладать, чтобы вот так приветливо приглашать к себе незнакомого человека!

Между прочим, она писала, что в кармане убитого солдата был тетрадный листочек с молитвой-оберегом. Потом всё-таки выяснилось, что женщина сообщила мне о гибели моего однофамильца, или даже моего родственника: ведь из них, пятерых, никто не вернулся с полей войны! А сколько погибло однофамильцев! И сколько - односельчан! И сколько – советских! И по миру!

Вот такими невидимыми, но крепкими нитями соединились в моей душе судьба героя очерка, судьбы ещё неизвестных мне волошновцев, судьба моей незнакомой корреспондентки из-под Орла, судьба моей и гордой многострадальной России, когда я отправлялся на Украину в одно из солнечных мартовских воскресений.

* * *

Это было в 1975-м году. Ездил на Украину из Пестравки Куйбышевской (ныне – Самарской) области. Из села Волошновка Сумской области, где был в журналистской командировке утром за мной заехал редактор, и, прежде, чем отправить меня далее, к дороге на Орёл (предварительно он был посвящён в мой план добраться до места гибели отца), он устроил мне встречу с коллегами, так сказать, «на природе» с доброй выпивкой и закуской. Но об этом – чуть позже.

Выражаясь фигурально, прошёл «кругосветку». Говоря образно, преодолел непростой путь в пространстве и времени.

Продолжу мысленный путь «кругосветки». Задержав меня «на минутку» в селе Смелое, где коллеги-журналисты познакомили с местным музеем Боевой славы и вместе с трофейной армейской каской презентовали традиционно толстенный шмоток сала, при содействии постового милиционера на выезде с сельской дороги на Всесоюзную, отправили в кабине грузового авто-дальнобойщика далее в Россию.

Дорога союзного значения проходила в обход города Орла, и водитель «выгрузил» меня почти в степи, но, как определил по карте, - у перекрещивающей дороги на Колпну. Сразу же под дамбой стоял одинокий дом, достаточно широкий, добротно обшитый досками. Уже темнело, и я попросился у хозяев заночевать. Не пустили – положительно не возымели ни журналистское удостоверение, ни паспорт, обещанный в залог, ни рассказ о поездке на Украину (при этом я ещё показывал музейную каску) и о намерении продолжить путь в Колпнянский район на место гибели отца.

Ещё далее, в километрах двух-трёх поодаль от шоссе виднелся посёлок, и я побрёл к нему. В одном из первых дворов с приземистым домиком из белого силикатного кирпича заметил убирающуюся со скотиной женщину. Моя демонстрация документов выглядела глупо, потому что хозяйка, а она оказалась свинаркой местного совхоза, сразу же показала на входную дверь: «Проходите, - сказала, - Только у нас не больно тепло в избе…». Действительно, жарко не было, а одна из следующих комнат, видно, всю зиму была закрыта – дверь в неё заставлена кроватью. На ней лежал муж-инвалид (должно быть, спинальник), тем и объяснялось, что хозяйка не сумела в достатке заготовить топки – ни дров, ни угля, вот и не хватило до весны. Был уж поздний вечер, но добрая женщина успела покормить меня варениками с картошкой. И тут же скомандовала спать, потому что ей надо было просыпаться рано, успеть покормить домашнюю живность и спешить на ферму. Уходил я уже без неё, не сумев толком поблагодарить за приют. Да и не записал ни имени хозяйки, ни названия посёлка.

Безуспешным оказалось моё двух-трёх-ли-часовое ожидание попутной машины на дороге в Колпны. Пришлось идти на окраину города, там садится в трамвай и добираться до пригородного автовокзала. И только к вечеру на колпнянском автобусе я доехал до развилки дороги на Павловку, где, как указывалось в «похоронке» и погиб отец. Правда, уже в автобусе мне посоветовали выйти напротив села Маркино, где располагались сельский совет и школа.

Напомню: это был конец марта, началось таяние снега, а обут я был в войлочные (уезжал-то из дома, когда ещё мороз лютовал) ботинки. Дорога же до села (километра три от шоссейки) уже была разбита, и под ногами хлюпало. Как раз в сельсовете проходило какое-то собрание. Проходящий мимо мужчина вошёл туда, сообщил обо мне, и ко мне, вот удача-то! – вышла учительница истории местной школы Ксения Максимовна Калганова.

Она без лишних расспросов поняла, кто я и какие цели привели сюда. И теперь уже по голому полю, по узенькой тропе с беспрестанно проваливающимся снегом, под которым стояла вода, ещё километра два-три пошли в Павловку. Её изба стояла на самом краю села, почти у самого шоссе. Для полноты приёма Ксения Максимовна позвала к себе бригадира – видно, единственного начальника, как официального лица села Павловки. Не обошлось без крепкого напитка, самогонки. За скромным угощением пожилая учительница рассказывала мне о том памятном ей 3 февраля 1943 года освобождении села от фашистов.

Кстати, поведала и о том, что накануне, долбя бомбами с самолёта пустую цистерну из-под горючего, что располагалась вблизи, советский лётчик задел угол их дома. И свалившейся матицей был раздавлен финн, что лежал на кровати. И надо же, именно в том углу хозяйка положила меня спать. Среди темнющей ночи мне пригрезился какой-то страшный сон, и я вскричал дурным голосом, разбудив себя среди ночи. Но хозяйка спала на печи в задней половине избы и, кажется, не слыхала моего вскрика. Утром она дополнила воспоминания другими подробностями того боя.

Отдельно надо сказать о прощании с Шахтёрским бугром, где сложили головы освободители Павловки.

Перед продолжением пути в райцентр я поднялся на пригорок, чтобы, следуя традиционному ритуалу взять с места гибели отца землицы и потом высыпать её на малой родине. Комком в горле отразилось волнение этого момента, а в голове зазвучало «Мне кажется порою, что солдаты, с кровавых не пришедшие полей, они не в землю полегли когда-то, а превратились в белых журавлей…». Но мне-то рассказывали, что, откапывая временные захоронения в бомбёжных ямах, сделанные весной 43-го подростками и женщинами освободителей и захватчиков в одну кладь, достали и перенесли в братскую могилу в соседнее Маркино не все останки. Потому что, как говорили, и ныне во время пахоты этого поля под плугами обнаруживаются кости. И как бы иллюстрацией моих мыслей о таком святотатстве, в то самое время по чёрным проталинам-проплешинам бугра бродили грачи, видно, только что вернувшиеся с юга. Выискивая в пашне какой-никакой прокорм, они время от времени взлетали, чёрными крестами отражаясь на ослепительной белизне снега, уже заливающегося ярким утренним солнцем.

В обе поездки я постарался исполнить этот ритуал: первую щепотку орловской земли с Шахтёрского бугра высыпал на кладбище в Вольной Солянке. Вторую, взяв с братской могилы Маркино, привёз в Красный Яр на место вечного упокоения матери Марины. Не знаю глубокого смысла этого действа, но, поверьте, сердце и в эту секунду содрогается в скорби по своим родителям…

* * *

НА БРАТСКОЙ БОЙНЕ, ГДЕ ПАЛ ОТЕЦ…

Думаю, у меня есть невольное право сказать своё слово от имени детей Великой Отечественной войны. Не буду повторять то, что известно многим, - о горькой участи безотцовщины.

Был на месте гибели отца ранней весной семьдесят пятого, много раз потом принимался писать о поездке. Но что-то всё мешало... Теперь думаю: мешала ошеломляющая правда! Иная, чем мы знали и придумывали тогда, в семидесятые.

Конечно же, и ныне считаю: русский (читай: советский) солдат, точно, совершал чудеса героизма. Бывало, что делал это умно и не зря! А бывало...

...Местные жители, ставшие очевидцами трагедии, показали мне Шахтёрский бугор перед деревней Павловкой под Орлом, где 3 февраля 1943 года сложил свою буйну голову отец. И семьсот других бойцов — это по списку сельсовета, в котором почему-то не оказалось фамилии не только моего отца, но и других бойцов.

До наступления русских на Павловку фашисты выставили на чердаках трёх изб пулемёты - впереди и по краям деревни. И целый день "косили" раз за разом наплывающие на Шахтёрский бугор цепи орущих "ура" русских солдат. В то самое время, когда, по мысли деревенских, к обеим сторонам деревни от наступающих можно было незамеченным пройти одному лазутчику и без труда "снять" засады с тыла. Нет, пёрли в лобовую!

Жутко представить ту картину. Вот покачивается наплыв со склона тёмной гряды (в бушлатах, без маскхалатов!) бегущих солдат. Лихорадочная строка немецкого пулемёта, и кровавый наплыв на белый снег...

...Вот и опять, кажется, не получается ясного рассказа о поездке к могиле погибшего на войне отца. Что-то опять мешает... Что? Осознание обманутой гордости за талантливых командиров? Или открытие разукрашенной р-революционным романтизмом лжи о несокрушимой Красной Армии? Может быть, и третье - внезапное столкновение с цинизмом реального бытия множества соотечественников: "Жизнь одна и бери от неё всё, что урвёшь"?!

Словом, когда звучат бравурные марши в честь, когда слышу иных хвастающих ветеранов, вспоминаю могилу отца, и мне становится жутко.

Наравне с рассказами о героизме (между прочим, таком безум­ном, что, как говорят жители тех мест, от этого сходили с ума некоторые слабонервные противники) я наслушался таких воспоминаний о гадостях, творимых нашими "героями" там, на войне, что до сих пор не могу собраться с духом, чтобы описать всё полно с подробностями.

Там, на Орловщине, я зашёл в первую очередь в редакцию тамошней районной газеты за помощью в поиске могилы отца (в списки погибших на той земле его внесли только после моего посещения и предъявления копии "похоронки"). И вот один из журналистов, не удивляясь моему случаю, поведал историю, которой, будучи подростком, сам был свидетель.

Случай тягчайший: сами советские солдаты расстреляли своего командира. Самосудом. И на глазах у жителей только что освобождённого села. Расстреляли за то, что он, вопреки военной тактике, послал на верную гибель несколько сотен бойцов. По мысли подчинённых, потом подтверждённой сельчанами, село можно было отбить почти бескровно днём спустя: разведка докладывала, что скопление техники и живой силы в этом далеко не стратегическом селе было случайным и всё это собиралось вскоре рассредоточиться по ширине фронта. Второе: и это скопление можно было легче разбить, в худшем случае навести панику и ускорить отход, спланируй командир обходной маневр с флангов.

Однако командир, обезумев от ярости, направлял и направлял в лобовую атаку солдат. Таким образом, было уничтожено не менее тысячи героев. Вероятно, не понимая ярости, вскоре противник оставил объект. Но когда жалкие остатки подразделения вошли в село, узнали: оказывается, в нём жила семья командира. И вот, в угоду идеологии "солдаты героически сражались за освобождение малой родины своего командира" - были бессмысленно положены жизни множества людей.

Что же получилось потом, я уже сказал в начале рассказа: командира расстреляли его же солдаты.

* * *

О том, что безотцовщина очень стыдна, мне довелось познать в 10 лет, когда однажды, выпросив у конюха колхозную подводу, пытался неумело запрячь лошадь. Ко мне подскочил с остекленелыми от негодования глазами Тимофей Иванович Тарасов и, хрипло изматерившись, упрекнул: "Безотцовщина, твою мать..."

До этого он мне представлялся настоящим героем (в пионерской жизни с подачи вожатых мы боготворили всех недавних участников войны - это были 50-е годы). Да и внешний вид у Тимофея Ивановича был симпатичным: широк в плечах, энергичная походка, смуглое лицо и закрученные вверх чёрные чапаевские усы.

Но и этот эпизод ещё не поколебал во мне веры в "массовый героизм советского народа в годы Великой Отечественной войны".

Даже стенания моей матери после того, как она в другой раз вернулась с конного двора без подводы, отказанной ей конюхом. И это после того, как ему, конюху Степану Мотагину, недавнему бойцу Красной Армии, мать всучила традиционную бутылку самогона. Он ещё, кстати, будучи нам сродни, требовал от неё оплаты "натурой".

Окончательно раскрылись глаза на неоднозначность героизма в минувшую войну, когда, по пионерской инерции ещё движимый архипатриотическими чувствами, поехал на места боёв одного из погиб­ших героев-земляков Алексея Коптева, чтобы привезти оттуда очередной очерк-боевик во славу советского народа - это было накануне тридцатилетия Победы.

Повезло или не повезло, но прямо с дороги я нечаянно оказался в небольшой пьяной компашке (туда был приглашён организатор моей встречи). И вот тут-то, в немалом подпитии, один из мужчин, обнару­жив во мне "земляка", покаянно рассказал о своих "фронтовых" по­хождениях по нашим краям. Он, оказывается, во всё время войны занимался сопровождением железнодорожных грузов, следующих из Казахстана на фронт: везли обмундирование и продукты. И вот на узловой станции Кинель по договоренности с машинистом каждый раз стратеги­ческий эшелон загоняли в тупик на сутки-двое и расслаблялись. Здесь, в пригороде, у них образовался притон со всеми удовольствиями - самогоном и женщинами. В продажу шли продукты и товары из вагонов. Особенно памятна моему новому знакомому "фронтовику" была торговля солью - он сам продавал её кружками прямо с платформы. Чтобы восполнить украденное, потом в соль подсыпали речной песок...

А тут мне вспомнились и местные дезертиры. Они, естественно, остались живыми (в их семьях безотцовщины не было!). Мало того - я часто улавливал в настроении многих земляков по отношению к ним зависть и одобрение. Но…

Вернусь к поездке на Орловщину.

“ТЕБЕ ПОЁМ, КРЫЛАТАЯ СТРАНА”, – назвал я одну из главок, посвящённой второй поездке в Колпну и Маркино в «Другой книге». Фрагмент привожу здесь…

..."Русский парень в огне не горит", - звучал голос школьника Игорька Гренцева со сцены Колпнянского Дома культуры, и мне это было вдвойне-втройне приятно, потому что... Но лучше начну с самого моего начала.

Долгие годы мы с сестрой и братом искали точное место гибели отца, потому что по понятной причине - военное время! - с разных ведомств поступали противоречивые сведения о месте и времени его последнего сражения.

У меня так и были сомнения до последнего времени, потому что после публикации запроса в районные газеты Орловской области еще в 70-е годы прошлого века в одном из откликов жительница села Речица утверждала: Степанов Д. убит там еще в 1941 году... Но именно этим летом мои сомнения окончательно развеял Орловский военный комиссариат, который перед самой нынешней поездкой на могилу отца сообщил однозначно:

"Ваш отец, Степанов Дмитрий Сергеевич, 1907 г.р., рядовой 771 сп. 137 сд, погиб 3.02.43 г. и захоронен в братской могиле д. Маркино Колпнянского района (перезахоронен из д. Павловка в 1948 г.)" - так достаточно четко ответил на мой запрос 6 июня этого года орловский военком полковник Е.Гришин.

Там, в Павловке, Маркино и Колпне я уже бывал в марте 1975 года, используя часть творческой командировки по линии Союза журналистов на Украину. Было это в раннее весеннее раздополье, и помнится, добираясь где-то на попутных, где-то пешком, сильно промочил ноги, и мог бы простудиться, но на мое счастье, в Маркинской школе, куда забрёл по какому-то Божьему провиденью, допоздна задержалась учительница истории Ксения Максимовна Калганова. Поверила моему рассказу о цели прибытия и взяла меня на ночлег домой, где накормила, подогрела (сосед-бригадир раздобыл самогона), обсушила мою обувь, уложила в тёплую пуховую постель. Естественно, за столом при моей нетерпеливой заинтересованности хозяйка рассказывала нам с молодым соседом всё, что помнила о том бое за деревню Павловку. В войну Ксении было лет двадцать, события запечатлелись ярко и подробно. Так, она рассказала о том, что в их избе во время оккупации квартировало несколько финнов. Они очень боялись русских солдат, потому что уже сталкивались с их "безумным" героизмом, когда стояли насмерть перед шквальным огнём превосходящего по числу и вооружению противника.

В то же время, русские жители недоумевали и страдали от непродуманных действий наших сил. Ксения Максимовна, чуть не плача, рассказывала мне, как наша авиация перед тем боем несколько дней безуспешно "дубасила" огромную цистерну из-под горючего, оставленную нашими же отступившими войсками. Емкость стояла вблизи, и калгановскую избу-халупу лихорадочно сотрясало от каждого грохота бомб, сбрасываемых с самолёта. И тут надо заметить, что цистерна была совершенно пуста, поэтому было обидно за своих, тратящих силы и время понапрасну. Огорчения прибавилось, когда одна бомба разорвалась возле дома, и потолок обвалился, насмерть придавив чужеземца.

Другой непрошеный "квартирант" во время последующих бомбёжек вместе с хозяевами прятался в погреб, дрожа, как осиновый лист. Дрожал он так же, сидя с Калгановыми в погребе и в тот день 3 февраля 1943 года, когда с утра началось наступление русских со стороны Шахтёрского бугра (так называется широкое поле на взгорке перед Павловкой). Ксения, как ныне считает, вела себя безрассудно и всё время пряталась во дворе за худым плетнем забора, видела несколько атак наших бойцов. И досадовала: вместо того, чтобы обойти деревню окружным путём, солдаты тёмной (без маскхалатов!) цепью двигались по снежному полю в лобовую. Я уже писал об этом – событие стоит повториться. Жутко представить, как это было! Вот покачивается на склоне наплыв черной гряды бегущих солдат по белому пространству... Лихорадочная пулемётная строка вражеского пулемёта (Ксения Максимовна называет это оружие огнемётом, потому что видела след огня) с чердака дома, и на белый лист наплывет красная полоса - кровь убитых и раненых. И таким образом за день было скошено три цепи наступающих. Судя по официальным отчетам, которые мне удалось тогда увидеть в районном музее, при освобождении Павловки было убито 700 бойцов. Но местные жители говорили о большем. Да и на то похоже: до моего приезда в списках убитых не значился мой отец. Подтверждение тому прискорбному факту...

К ночи наступление было остановлено. А утром, когда, должно быть, совсем перепуганные захватчики отошли в соседнее село, над погребом Калгановых раздались громкие голоса возбужденных удачей русских бойцов, крики "Ура!" вперемешку с крепким матом: "А ну, вылезай, кто тут прячется!". Старший распорядился внести в избу мешок муки, и мать Ксении стала печь победителям блины. Те заходили группами, наедались и снова уходили - уже в бой за село Маркино. Насколько удалось узнать в расспросах маркинцев-старожилов, и этот населенный пункт отбивался тем же способом - в лобовую, безумным натиском.

Это было как в страшной игре:

Мой отец уходил врукопашную,

И сложил он судьбу бесшабашную

Под Орлом на Шахтерском Бугре.

В поле воин в толпе - не один!

А толпа - отчаюги штрафроты...

С чердака их струей пулемета

Покосил перепуганный финн.

Не менее драматична история первичного захоронения погибших воинов на Шахтерском бугре. Происходило это не менее чем через месяц после того боя, в марте, когда стало таять. Полуобнаженные трупы начали смердить на солнце и только тогда местные власти мобилизовали женщин и подростков убрать разлагающиеся тела. Почему полуобнажены? Потому что с убитых бушлаты, гимнастёрки и обувь снимали сельчане - их тоже ведь понять можно: за три года нищеты все так поизносились! Тётя Лида (только в последней поездке узнал полное имя: Лидия Ивановна Фетисова), с которой я тогда разговорился в автобусе по пути в Колпну, девчонкой участвовала в тех жутких захоронениях, рассказывала так. Они, подростки, мало ещё что соображали в трагедии, поэтому к делу относились играючи. Баграми цепляли трупы и стаскивали в "бомбёжные ямы". Сначала стащили, судя по остаткам одежды, русских. Когда увидели среди убитых вражеских солдат - снова вытаскивали из "могил" трупы наших бойцов, вниз сталкивали фашистские. Приговаривали: "Не быть России и тут покорённой!"... Мальчишки же искали неразорвавшиеся снаряды и бросали их в разведённые из прошлогодней соломы костры. Один мальчишка не успел отбежать подальше, и ему взрывом оторвало пальцы руки...

И ещё об одном жестокой правде войны поведала мне тогда тетя Лида. Якобы кто-то из распорядителей такого способа захоронения сам просматривал содержимое карманов оставшейся одежды, изымал все ценности себе.

Она даже называла мне имя того человека, но я не записал и не запомнил. Да и фамилию самой нечаянной рассказчицы не узнал - постеснялся. И только теперь, в нынешнюю поездку при встрече с Ксенией Максимовной Калгановой кое-что старался уточнить. Она, слава Богу, еще жива, ей 85 лет и живёт она в Колпнянском Доме ветеранов... Я посетил её и она, будучи в доброй памяти, снова в своём повествовании для меня возвращалась к тем трагическим дням, кое-что добавив и уточнив…

* * *