Феномен куртуазной литературы

Для понимания «благоговейной любви», которую испытывал Данте к Беатриче, нужно обратиться к истории понятия «любви» в истории мировой литературы, потому что Данте обобщил все эти знания в совершенной форме.

Первым о любви говорил Платон в произведении «Пир», где в ходе беседы было установлено, что любовь – есть неотъемлемый элемент жизни человека. Любовь к красивому человеку прекрасна, в своих лучших проявлениях она возвышает человека. Платон описывает любовь мужей к мальчикам (в этом нет ничего из современной трансгендерной теории, потому что мужчина считался образцом красоты), а также явление андрогинов, людей, разъединенных богами, которые мучаются на земле без своей половины.

Далее идея любви ярко представлена в произведении «Дафнис и Хлоя», где выражены зачатки той любви, которая воплотится в куртуазной литературе. По тексту молодые люди пребывали в блаженстве, находясь друг с другом, а любовь телесную познали только после многих странствий, где она достигла кульминации.

Однако куртуазная литература Средних веков предоставила достаточно материала, чтобы наиболее полно раскрыть вопрос «благоговейной любви».

По О.А. Довгороловой [2]:

«…Прежде всего, бросается в глаза, что именно этот вариант культуры впервые в западноевропейской традиции продекларировал любовь и наслаждение, с ней связанное, смыслообразуюшим элементом человеческой жизни. Куртуазный культ Дамы отнюдь не предполагал благоговейного взгляда издали на объект своего чувства (мы говорим об «оригинальном» провансальском варианте куртуазной культуры, а не о её «рефлексах» при дворе герцога Бургундского в XV в.). Удовлетворение любовной страсти было необходимым финалом долгих и тяжких трудов пылкого поклонника. «Жизнеописания» не лишены описаний фривольных сцен, не оставляющих сомнений по поводу сути происходящего. Некоторые из этих сцен выглядят достаточно «неизящно» на взгляд современного читателя, напр., «картинка» в комнате герцогини Жаворонок, якобы подсмотренная Бернартом Вентадорнским - «дама же, завидя его (рыцаря), подняла подол своего платья, обернула им его шею и повалилась на постель». Случаются и откровенно сниженные мотивы (описание некоей мадонны Айи, которая обещала полюбить трубадура не раньше, чем он протрубит ей в зад). При этом несомненно и то, что для провансальских поэтов обращение к описанию любовных утех отнюдь не выглядит «запретным плодом». Мы не найдем ни в «Жизнеописаниях», ни в провансальских романах смакования подробностей или построения сюжета исключительно на приближении к интимной сцене. Сцены эти естественны и не пространны. Куртуазная культура не включала (как это произошло в новоевропейской мыслительной парадигме) требования отодвинуть все, связанное с телесными радостями, в некую темную область сознания, из которой стыдно извлекать самую мысль о них. Существовали ли для провансальцев некие «техники себя» (термин М. Фуко), вводящие их естественное отношение к интимным отношениям в определенные рамки сдерживания или даже отторжения? Приблизиться к ответу на эти вопросы позволяет анализ понятия «услады по любовному праву», столь активно используемого в «Жизнеописаниях».

Сама формулировка понятия содержит императив. Если существует «любовное право», оно должно быть удовлетворено. Женщина, отвергающая ухаживания влюбленного, заслуживает порицания - этот тезис (особенно удивительный тем, что речь идет исключительно о замужних женщинах) является общим местом куртуазной культуры. Выдержав определенный период времени, дабы не показаться легкомысленной, Дама обязана даровать «усладу». Противящаяся выполнению своей обязанности дама рисковала заслужить месть и «злую песнь», в которой отринутый ухажер поносил её совсем не на куртуазный (в современном смысле этого слова) манер. Парадоксально, но требование сговорчивости дамы обеспечивало само существование куртуазного универсума. Дабы куртуазный мир не превратился в пространство разврата, любовному влечению должно было быть дано правило, а вместе с ним - и право на существование, и рамки реализации. Вот тут-то и вступают в силу «техники себя».

Современного читателя описание услад может поставить в тупик. Услада может состоять в том, что объяснившийся в любви трубадур получает «богатое платье» (случай Арнаута де Марейля). А для Гаусельма Файдита долгожданная любовная услада состояла в том, что дама стерпела, что трубадур поцеловал ее в шейку. Мыслящий современными схемами читатель с удивлением узнаёт, что «долгое время жил он (трубадур) радостью этой дарованной ему услады». Еще более странна фантазия графини д'Юржель, которая уже в бытность свою монашкой признавалась, что если бы Раймбауг Оранский был более настойчив в своих желаниях, она даровала бы ему такую усладу по любовному праву - «тыльной стороной руки позволила бы потрогать голую свою ногу». По нескольку лет добиваться подобной «услады», а потом жить воспоминаниями о ней? В чем же дело? Создаётся впечатление, что прославляющая любовные наслаждения культура придумывает все возможные препятствия, дабы оттянуть полную реализацию желаний. Иногда полная реализация вообще не предполагается - как это было, в частности, в случае Раймбаута Оранского, который любил графиню д'Юржель, не видя, «да так и не собрался пойти на неё поглядеть»…

…Чем ниже человек на социальной лестнице, тем «откровеннее» его способ получения наслаждения. Наверное, недаром авторы «Жизнеописаний трубадуров» подчеркивают, в частности, тот факт, что Гильем Фигейра, портной и сын портного, был любим шлюхами и владельцами таверн. По статусу и удовольствия. По той же причине женившийся на горожанке трубадур Пистолета, занялся торговлей и дворы посещать перестал.

В рамках сказанного становятся понятны слова Жоржа Дюби о том, что требования куртуазной любви - это некий параллельный брачному праву кодекс, предназначенный для той, численно преобладавшей части рыцарства, которая не была включена в брачные рамки. «Речь шла об огромной массе мужчин, которых стратегия родового единонаследия обрекла на безбрачие, как и духовных лиц, - пишет Дюби в «Истории Франции», - Эта регламентация имела целью умерить буйство «молодых», смягчить действие одного из факторов этого буйства - сексуального желания. Куртуазная любовь - упражнение в сдержанности...» Таким образом, в куртуазной культуре, построенной на воспевании удовольствия, разрабатывается целая система сдерживания и преобразования желаний, оттягивания их реализации. Оказывается, что желания плоти подчиняются феодальному праву, устанавливая между полами связь, в какой-то мере подобную взаимоотношениям сеньора и вассала».

Таким образом, с одной стороны куртуазная литература пыталась создать идеологический трактат, по которому стоило жить рыцарям того времени, которые со своим воинственным характером могли обратить оружие на грабежи и насилие, если бы не были ограничены такими рамками приличия. С другой стороны, она преподносила некоторое таинственное чувство, которое перевоплотилось в образ, который закрепился мертвой хваткой в истории последующей литературы.

По Виссариону Белинскому [3]:

«Романтизм средних веков пошел далее древних в понятии о красоте: он отказался от обожания красоты как только красоты и хотел видеть в ней душевное выражение. Но это выражение понимал он до того неопределенно и туманно, что древняя пластическая красота относилась к идеалу его красоты, как прекрасная действительность к прекрасной мечте…

…Мы не увидим в ней, как в средние века, какого-то бесплотного существа высшей природы… Идеал нашего времени [в противоположность идеалу средних веков – Р.Ю.] – не дева идеальная и неземная, гордая своею невинностию…»

Сам Данте обозначает значение любви в следующих строках [1]:

«91 Мой сын, вся тварь, как и творец верховный, —

Так начал он, — ты это должен знать,

Полна любви, природной иль духовной.

94 Природная не может погрешать;

Вторая может целью ошибиться,

Не в меру скудной иль чрезмерной стать.

97 Пока она к высокому стремится,

А в низком за предел не перешла,

Дурным усладам нет причин родиться;

100 Но где она идет стезею зла

Иль блага жаждет слишком или мало,

Там тварь завет творца не соблюла.

103 Отсюда ясно, что любовь — начало

Как всякого похвального плода,

Так и всего, за что карать пристало.

106 А так как взор любви склонен всегда

К тому всех прежде, кем она носима,

То неприязнь к себе вещам чужда.

109 И так как сущее неотделимо

От Первой сущности, она никак

Не может оказаться нелюбима.

112 Раз это верно, остается так:

Зло, как предмет любви, есть зло чужое,

И в вашем иле вид ее трояк.

115 Иной надеется подняться вдвое,

Поправ соседа, — этот должен пасть,

И лишь тогда он будет жить в покое;

118 Иной боится славу, милость, власть

Утратить, если ближний вознесется;

И неприязнь томит его, как страсть;

121 Иной же от обиды так зажжется,

Что голоден, пока не отомстит,

И мыслями к чужой невзгоде рвется.

124 И этой вот любви троякий вид

Оплакан там внизу; но есть другая,

Чей путь к добру — иной, чем надлежит.

127 Все смутно жаждут блага, сознавая,

Что мир души лишь в нем осуществим,

И все к нему стремятся, уповая.

130 Но если вас влечет к общенью с ним

Лишь вялая любовь, то покаянных

Казнит вот этот круг, где мы стоим.

133 Еще есть благо, полное обманных,

Пустых отрад, в котором нет того,

В чем плод и корень благ, для счастья данных.

136 Любовь, чресчур алкавшая его,

В трех верхних кругах предается плачу;

Но в чем ее тройное естество,

139 Я умолчу, чтоб ты решил задачу».