- •Глава I. Мое раннее детство и юность.
- •Глава II. Петроград–Ленинград
- •Глава III. Новый решающий период моей юности
- •Глава IV. Институт «Интурист» – подготовка к дальнейшему жизненному пути.
- •Глава V. Непосредственное участие в активной борьбе против фашизма. Национально‑революционная война 1936–1939 гг. В Испании. Ленинград–Москва–Ленинград.
- •Теплоход «Андрей Жданов» идет по маршруту Ленинград–Антверпен–Гавр
- •Париж–Сербер–Порт‑Боу–Барселона
- •Париж–Бордо – на подводной лодке через Гибралтар – Картахена
- •Барселона–Париж–Гавр–Париж–Барселона
- •Глава VI. Барселона–Париж–Берлин–Москва
- •Глава VII. Вновь Москва. Окончательно беру на себя ответственность
- •На приеме у Гендина и очередная беседа с ним
- •Продолжение подготовки под руководством комбрига Бронина
- •Личная подготовка к ожидаемой сложной работе
- •Глава VIII. Прощание с Родиной. В дальний путь
- •Глава IX. Ленинград–Финляндия–Швеция–Норвегия–Нидерланды–Франция
- •Финляндия
- •Норвегия
- •Нидерланды
- •Глава X. Брюссель. Первая встреча с резидентом Отто.
- •Глава XI. Бельгия. Легализация. Начало разведывательной работы. Встречи с Отто и его женой.
- •Врастание в бельгийское общество, содействующее моей легализации и разведывательной деятельности
- •Глава XII. «Странная война». Деятельность советского разведчика.
- •Глава XIII. Первое ответственное задание «Центра».
- •Глава XIV. Кент становится резидентом.
- •Глава XV. «Крыша». Коммерческая и разведывательная деятельность
- •Глава XVI. Укрепление надежности «крыши» и легализация резидента. Очередная ошибка Отто. Новое важное задание.
- •Глава XVII. Нюрнберг. Прага
- •Глава XVIII. Прага. Выполнение задания «Центра». Коммерческие связи. Отъезд в Берлин.
- •Глава XIX. Берлин. Восстановление прерванной связи с резидентурами Ильзы Штебе и Харро Шульце‑Бойзена.
- •Глава XX. Возвращение в Бельгию после выполнения задания «Центра» в Праге и в Берлине.
- •Глава XXI. Провал бельгийской резидентуры и его последствия.
- •Глава XXII. Марсель – легализация, разведывательная деятельность. Арест.
- •Глава XXIII. В руках гестапо. Гестаповские тюрьмы. Допросы.
- •Глава XXIV. Париж. Узник зондеркоманды «Красная капелла».Начало участия в радиоигре «гестапо – "Центр"».
- •Глава XXV. «Красная капелла» развивает деятельность. Бегство Леопольда Треппера из гестапо – один из фактов,содействующих вербовке начальника зондеркоманды Ханца Паннвица.
- •Глава XXVI. «Сотрудничество» с завербованным для советской разведки начальником зондеркоманды. Положительные результаты.
- •Глава XXVII. Бегство зондеркоманды «Красная капелла» из Парижа в Германию.Подготовка к возвращению на Родину совместно с завербованными мною гестаповцами.
- •Глава XXVIII. Париж – усиленная подготовка к возвращению на Родину.
- •Глава XXIX. Радостное возвращение на Родину и... Самый тяжелый удар в моей жизни.
- •Глава XXX. Начало следствия в гурк нквд ссср. Продолжение и окончание подлога.
- •Глава XXXI. Последний год тюрьмы. Дальний путь по этапу и многие годы в исправительно‑трудовых лагерях Воркуты, а также короткий миг свободы.
- •Глава XXXII. Репрессии продолжаются. Неожиданно вместо ожидаемого ответа на просьбу о реабилитации, вновь арестованный, нахожусь в итл. Мое вторичное освобождение.
- •Глава XXXIII. Продолжение моей трудовой и общественной деятельности в Ленинграде. Наконец я обзавелся семьей. Решительная борьба за мою реабилитацию.
- •Глава XXXIV. Радостный день. Тяжелые переживания. Наконец счастье, предшествовавшее полной победе!
Париж–Бордо – на подводной лодке через Гибралтар – Картахена
В Париже прежде всего мы встретились с нашим военным атташе Н.Н. Васильченко и его милой женой, которая всегда помогала своему мужу. С помощью Николая Николаевича срочно связались с военно‑морским атташе в посольстве Испанской Республики во Франции и через него с Педро Прадо. Незамедлительно состоялась наша встреча.
Я видел его впервые. Мне было очень приятно наблюдать за встречей Педро Прадо с Иваном Алексеевичем. Казалось, что излиянию восторженных чувств дружбы, горячим приветствиям не будет конца. По всему было видно, что встретились два искренних, хорошо знающих многое из борьбы испанского народа против фашизма друга. Они называли друг друга только по имени – Педро и Луис.
Только после этой первой встречи я узнал от Ивана Алексеевича несколько очень интересных подробностей. Педро Прадо был кадровым морским офицером. С первых же дней встал на сторо ну республики и являлся активным организатором подавления мятежа на кораблях. Обладая большим авторитетом среди республиканских моряков, был избран членом Центрального комитета военно‑морского флота, в руках которого фактически находилась вся власть на флоте, так как первое время управления флотом из Мадрида фактически не было. Одно время он командовал крейсером «Мендес Нуньес», а затем много своих сил направил на поднятие боеспособности флота, а поэтому почти постоянно находился на боевых кораблях. Так как уделялось большое внимание переводу подводных лодок из Франции в Испанию, Педро Прадо направили в Париж.
Этот человек сразу расположил к себе. Высокий, стройный, в хорошо сидящем на нем штатс ком костюме, был типичным испанцем. Говорил очень быстро, подчас казалось, что он даже проглатывает отдельные звуки. Наше общение с ним облегчалось тем, что он хорошо владел французским языком, и мы могли легче изъясняться. Понимая, что я на республиканском флоте только начинаю свою службу и не успел еще многое о нем узнать, Прадо охотно рассказывал мне о том, как на флоте произошел мятеж, как боролись на кораблях с теми, кто хотел перейти на службу к мятежникам. От него я узнал, что на флоте шла активная борьба за влияние в основном между республиканцами и социалистами. Это в особенности проявилось после прихода в сентябре 1936 г. на пост морского министра социалиста М. Прието. Прадо не исключал возможности, что и на нашей подводной лодке нет единства во взглядах всех членов экипажа. Больше того, он предупреждал, что не исключена возможность наличия на лодке и представителей так называемой «пятой колонны», а это требовало и с нашей стороны постоянной повышенной бдительности.
Мне казалось, что Педро Прадо постоянно находится в нервном состоянии: он беспрерывно курил, делая глубокие затяжки. Особенно его нервозность проявлялась, когда он оценивал роль итало‑германских интервентов и позицию, запятую правительствами Франции, Великобритании и США, играющих на руку врагам республики. При этом он подчеркивал, что, если бы не было вмешательства извне в дела защитников Народного фронта, силы республики давно уже одержали бы победу над мятежниками. Впоследствии я узнал, что в руководстве флотом он являлся, скорее всего, единственным коммунистом.
Мы очень сожалели вместе с Педро Прадо, что не сбылась его мечта совершить на нашей лодке переход из Франции в Картахену. За несколько дней до выхода в море ему приказали срочно выехать в Барселону, так как он получил назначение на пост начальника штаба военно‑морских сил. Он был произведен в адмиралы и до самого окончания национально‑революционной войны делал все для того, чтобы флот выполнял поставленные перед ним задачи. К великому сожалению, новое назначение Педро Прадо было встречено доброжелательно не всеми офицерами флота. Некоторые наименее лояльные офицеры всячески пытались подорвать авторитет коммуниста и дискредитировать его. Паши советники оценивали это назначение положительно.
Забегая вперед, хочу указать, что по возвращении в Картахену мы с Иваном Алексеевичем выполнили просьбу Прадо и посетили жившую поблизости от базы его семью. Нас встретили в доме очень сердечно, расспросили о нашем друге, так как семья уже давно не видела его и редко получала письма, интересовались и Советским Союзом с большой теплотой и желанием побольше о нем узнать.
Успехи мятежников и интервентов на фронтах, тяготы жизни военного времени и частые воздушные налеты заставили многие испанские семьи отправить своих детей в безопасные места. Советский Союз первым раскрыл свои объятия и принял маленьких испанцев. В числе этих оторванных от семей и родины девочек и мальчиков находились и дети Педро Прадо. Это нас сближало еще сильнее. После окончания войны в Испании Педро Прадо с семьей сумели добраться до Москвы, а затем он присоединился к борцам за свободу на Кубе.
После нескольких встреч с Педро Прадо и военно‑морским атташе испанского посольства в Париже мы выехали в Бордо. Чувствовалось, что Ивану Алексеевичу не терпелось попасть в родную стихию, на корабль.
Бордо, пятый по величине город Франции, играющий значительную роль как порт, фактически удален от Атлантического океана на 97 километров и расположен по обоим берегам реки Гаронны. Гаронна берет свое начало в высокогорной зоне Пиренеев, со склонов гранитного массива Маладетта, на высоте 1870 метров. У Бордо ширина Гаронны доходит до 500–600 метров. Река отличалась сильными приливами и отливами, доставлявшими нам во время стоянки подводной лодки немало хлопот.
Переночевав одну ночь в гостинице, мы поселились на подводной лодке и почти не покидали ее. Во всяком случае, старались делать так, чтобы кто‑либо из нас двоих оставался на лодке в то время, когда второй был вынужден ненадолго ее покидать. Начались напряженные дни подготовки лодки к переходу. Обычная ремонтная работа в мирном французском порту превратилась в настоящее сражение за корабль.
Лодка стояла у стенки на Гаронне. Прежде всего, нужно было постоянно следить, чтобы сильные приливы и отливы не оборвали швартовы лодки. На это обратил особое внимание вахтенных вновь прибывший командир.
Сразу же по прибытии Иван Алексеевич со мной и в сопровождении находившихся испанских офицеров обошел лодку. В прочном корпусе имелось два люка. Внимательно осмотрели торпедные аппараты. Проходя из отсека в отсек, командир останавливался и проверял состояние герметичности каждого лаза. Мы прошли через все отсеки, проверили жилищные условия экипажа. Во втором отсеке Иван Алексеевич обратил мое внимание на то, что офицерский состав размещался, как, впрочем, на всех испанских кораблях, с большим комфортом. Здесь находилась офицерская кают‑компания и койки для офицеров, оснащенные шторами, стоял столик со штурманской картой. За отдельной перегородкой находилась вполне уютная каюта командира, в которой мы вдвоем разместились. Под офицерской кают‑компанией находилась герметичная яма, в которой были размещены аккумуляторные батареи. Иван Алексеевич обратил особое мое внимание на то, что в отличие от наших подводных лодок на «С‑4» запас электроэнергии в аккумуляторных секциях во много раз меньше, чем на аналогичных наших лодках, что в значительной степени сокращает время возможного ее пребывания под водой. Мы посетили центральный пост управления, где командир еще более тщательно ознакомился со всеми механизмами и магистралями. Особое внимание он обратил на состояние перископов, которое его очень тревожило. Надолго задержались мы и в том отсеке, где размещались два дизеля и электромоторы, обеспечивающие движение лодки.
Машинное отделение, электрическая часть, все ходовые механизмы, торпедные аппараты, зенитное орудие, аккумуляторные батареи и перископы находились в ремонте. Потом состоялось знакомство с экипажем. В осторожной форме Иван Алексеевич предупредил всех находившихся на лодке, что крайне нежелательно распространять слухи о том, что на лодку прибыли советские добровольцы: командир и его адъютант. Он просил всех продолжать нормально нести службу, пообещав со своей стороны делать все для тщательной подготовки к переходу.
Командир сразу же взял ремонт под жесткий контроль и установил строгую дисциплину. По его приказу адъютант и наиболее надежные моряки, в первую очередь несколько коммунистов, поочередно несли круглосуточные дежурства. Увольнение на берег было строго ограничено. Взяв под особый контроль работу камбуза, И.А. Бурмистров обеспечил хорошее питание экипажа, чем еще в большей степени завоевал к себе расположение.
Внимательно следя за ходом ремонта, Иван Алексеевич вскоре убедился, что французская фирма и представлявшие ее инженеры делали все как‑то неторопливо, нехотя. Видимо, они относились к подписанному контракту недостаточно серьезно. Они видели, что в Испании, несмотря на всенародную борьбу республиканцев, мятежники и итало‑фашистские интервенты удерживаются и даже одержали ряд побед. К этому времени север Испании уже был полностью в руках франкистов. Французы, очевидно, предполагали, что на прорыв через Гибралтар никто не рискнет. Кроме того, они видели, что и экипаж лодки слишком привык к мирной беззаботной жизни и, проявляя даже в некоторой степени признаки разложения, не настраивается на начало скорого перехода. Вскоре нам стало известно, что вражеские агенты пытаются склонить моряков к предательству, даже предлагая им деньги.
Приезжавший в Бордо из Парижа Педро Прадо всячески поддерживал командира во всех его начинаниях. Он полностью соглашался с его оценкой состояния самой лодки, настроения экипажа и отношения к ремонту, проявляемого французами.
Когда мы оставались втроем, Педро всегда подчеркивал свое расположение к Николаю Герасимовичу Кузнецову, подробно рассказывал нам о своих частых встречах с ним и о тех мероприятиях и новшествах, которые наш главный военно‑морской советник, несмотря на трудности, внедрял и проводил на республиканском флоте. Это в связи с тем, что именно от флота зависело во многом обеспечение безопасного прибытия в Картахену транспорта с оружием и боеприпасами, с продуктами питания и медикаментами.
Иван Алексеевич ежедневно, а особенно в часы, когда на лодке не было французских инженеров и рабочих, усиленно занимался обучением моряков. Он прилагал все усилия к тому, чтобы личный состав еще лучше управлял корабельной техникой в любых условиях, был дисциплинирован и четко и быстро реагировал на все его команды. Эти занятия, несомненно, приносили пользу и мне» я стал больше разбираться в конструкции лодки, в даваемых пояснениях по ходу несения службы моряками, а также более четко освоил все необходимые команды командира. С большим удовлетворением командир подчеркивал, что, по его мнению, личный состав лодки достаточно опытен.
Вскоре нам удалось выявить наиболее надежных моряков, очень преданных республике. Все они как то странно группировались вокруг офицера радиста. Именно он подробно информировал нас о настроении команды. Собираясь иногда в отдельной выгородке, где находилась радиорубка, мы узнавали последние новости, в том числе о том, что на нашей лодке невидимо присутствуют те, кто является сам или просто поддерживает связь с агентами Франко, что даже существует какая‑то тайная переписка с берегом. Несколько позже нам показали небольшое, перехваченное доверенными людьми письмо одного из механиков. Из письма стало известно, что обо всем, что делается на лодке, в том числе и о том, что туда прибыли русские, передается информация. Из других перехваченных сообщений стало достоверно ясно, что подобные письма направляются неизвестными лицами регулярно. Можно было легко догадаться, кому предназначались эти сведения. Надо было все время быть начеку, принимать контрмеры, обеспечивать бдительность.
Проверяя ход ремонта, Иван Алексеевич дольше всего задерживался у командирского перископа: специалистам, занимавшимся ремонтом, никак не удавалось полностью его восстановить. Это было очень важно, так как именно этот перископ должен был позволить перед всплытием на поверхность определить, нет ли поблизости вражеских кораблей.
И вот однажды с большим воодушевлением экипаж воспринял появившееся в прессе сообщение о потоплении республиканским флотом фашистского крейсера «Балеарес». Ведь это была поистине первая крупная победа республиканцев на море за всю войну. Это сообщение полностью нарушило размеренную жизнь, казавшуюся подчиненной только одной цели – скорейшему восстановлению корабля, его окончательной подготовке к переходу.
Подробности о потоплении крейсера мы узнали только после нашего возвращения в Картахену от непосредственных участников этого морского боя. Этому факту уделялось много внимания в печати того времени и даже в литературе наших дней. Однако, поскольку далеко не все материалы в должной степени отражают действительность, я считаю своим долгом, отвлекаясь несколько от основной темы моих воспоминаний, пользуясь рассказами и полученными впоследствии мною письмами Николая Алексеевича Питерского, попытаться восстановить истину.
Именно Н.А. Питерский предложил В.А. Алафузову, являвшемуся уже в то время главным военно морским советником, осуществить налет торпедных катеров в бухту Пальма (остров Майорка), где стояли крейсеры франкистов, и атаковать их торпедами. Воздушная разведка показала, что корабли стоят в глубине бухты за боновым заграждением. Будучи квалифицированным катерником. Николай Алексеевич имел достаточный опыт по «перепрыгиванию» торпедных катеров через бои при помощи специального устройства для защиты винтов. Поэтому именно ему была поручена подготовка операции. Командующий флотом, советником при котором находился автор предложения, одобрил эту идею. Предварительно проводились испытания по «перепрыгиванию» торпедных катеров через натянутый на поверхности воды трос. В конце февраля 1938 г. подготовка была закончена. Саму операцию было решено провести в ночь с 5 на 6 марта. Для этого в Валенсию были направлены три торпедных катера (советник Н. Каневский) и четыре быстроходных эскадренных миноносца (советник Н. Басистый). Для прикрытия операции 5 марта, еще до наступления темноты, в море вышли республиканские крейсеры «Либертад» (на нем находился командующий флотом и советник Н.А. Питерский) и «Мендес Нуньес», эскадренные миноносцы «Санчес Баркайстеги», «Альмиранте Анекер», «Леиато», «Гравина» и миноносец «Ласага». На эскадре, кроме Питерского, находился еще ленинградец Н.И. Ильин (на эскадренном миноносце «Санчес Баркайстеги»).
Из полученной уже в море шифровки от В.А. Алафузова Николай Алексеевич узнал, что из‑за свежей волны (5 баллов) торпедные катера выйти в море не могут. Таким образом, намеченная операция была сорвана. Н.А. Питерский, подробно рассказывая мне об этом, подчеркивал, что отмена операции имела положительные результаты. Как удалось узнать, о готовящейся операции фашисты узнали заблаговременно и готовили республиканским катерам «хорошую» встречу. Что бы «случайно» не подставить свои крейсеры под торпеды республиканских катеров, их заблаговременно вывели в море.
После этого Н.А. Питерский посоветовал командующему флотом произвести ночной поиск, возможно, находящихся в море мятежных кораблей. Следовательно, никакой заранее намечаемой операции по потоплению фашистского крейсера «Балеарес» не было. Первая встреча республиканских кораблей с фашистскими произошла для обеих сторон совершенно неожиданно. При этой встрече фашистский крейсер заметил только головной эсминец «Санчес Баркайстеги», шедший слева от крейсера «Либертад». В 0 часов 48 минут 6 марта на «Либертаде» получили донесение с эсминца, что слева от него прошли крейсеры фашистов, и он выпустил по ним торпеды, но попадания не достиг. Не без преодоления проявленного командующим флотом сопротивления именно Николаю Алексеевичу при поддержке команды удалось принять решительные меры для потопления вражеского крейсера «Балеарес». По нему выпустили торпеды 3 эсминца, с республиканских кораблей был открыт артиллерийский огонь. В «Балеарес» попало не менее трех торпед, он был объят пламенем и затонул. Как выяснилось впоследствии, находившиеся неподалеку, в районе потопления крейсера, два английских эсминца спасли около 400 из 765 человек личного состава затонувшего крейсера.
Продолжая основную тему моих воспоминаний, хочу подчеркнуть, что наша лодка усиленно готовилась к выходу в море. По инициативе И.А. Бурмистрова на боевом мостике были установлены на туреле зенитные крупнокалиберные пулеметы, которые должны были усилить огневую мощь лодки и обеспечить сопротивление в случае нападения с воздуха или даже при встрече с торпедными катерами противника.
Наконец, можно было предположить, что до окончания ремонта оставались буквально считанные дни. Были даже налажены оба перископа. В начале апреля 1938 г. во время очередной встречи с Педро Прадо было решено ускорить выход лодки в море.
Во время одной из поездок И.А. Бурмистрова в Париж он встретился там с уезжавшим на Родину Г.М. Штерном и еще раз обсудил с ним все вопросы, связанные с переходом нашей подводной лодки «С‑4» через Гибралтарский пролив. По согласованному с испанским командованием порядку следовало считать основной задачей прорыв лодки через пролив. Поэтому во время операции надлежало избегать боевых встреч с противником, применять оружие и торпедные аппараты только в крайнем случае, для самозащиты. Рекомендовалось в случае преследования неприятелем или осложнения обстановки вообще направиться или лечь на грунт и отлежаться.
Ремонт лодок «С‑2» и «С‑4» подходил к концу. Казалось, что план перехода уже отработан во всех деталях. Вечерами штурман и офицеры вместе с Иваном Алексеевичем, склонившись над навигационными картами, прокладывали оптимальный курс, изучая абсолютно все: конфигурацию береговых линий, данные о дне Атлантического океана и Средиземного моря, глубины, скорости и направления течения в Гибралтарском проливе и т.п. Тщательно учитывался опыт, полученный И. А. Бурмистровым в начале 1937 г. при успешном прорыве лодки под его командованием через Гибралтарский пролив из Средиземного моря на север.
После очередного совещания командира с Г.М. Штерном меня ожидал сюрприз. Не знаю, чем руководствовался Григорий Михайлович, но он посоветовал Ивану Алексеевичу направить меня в Испанию по суше, считая, что я уже со своей задачей в период ремонта и подготовки лодки к переходу справился. Убежденный, что И.А. Бурмистров вполне может справиться один, Г.М. Штерн считал, что нам обоим не следует рисковать жизнью во время этой сложной операции. Поэтому Григорий Михайлович предлагал мне не участвовать в переходе подводной лодки, а добраться до Испании сухопутным путем. Я наотрез отказался покинуть лодку, оставив в период столь сложной и опасной операции на борту её командира. Иван Алексеевич не скрывал, что доволен моим решением.
Позднее, встретившись в Москве с капитаном 2‑го ранга Г.М. Штерном, я спросил, чем было вызвано его предложение, не явилось ли оно следствием какой‑либо жалобы Ивана Алексеевича на то, что я не моряк и не смогу принести действительной пользы во время перехода, и его заявления о том, что он сможет вполне справиться без меня.
Григорий Михайлович долго смеялся, подшучивал, а потом сказал мне, что он лично действительно предложил подобный вариант И.А. Бурмистрову. При этом руководствовался только тем, что не хотел во время столь опасной операции подвергать меня риску, так как с первых наших встреч в Барселоне помнил, что я не моряк.
По словам Г.М. Штерна, Иван Алексеевич заверил его, что, узнав меня за время совместного пребывания на лодке достаточно хорошо, он убежден в том, что я откажусь от этого предложения. Больше того, подчеркнув, что я уже достаточно хорошо освоил не только лодку и управление ею, но и все необходимые команды, он считал, что я не захочу оставить его в экстремальной обстановке одного на корабле. Окончательное решение было оставлено за мною.
Выслушав в Москве М.Г. Штерна, я был искренне доволен, что И.А. Бурмистров смог меня хорошо узнать, а поэтому точно заранее предвидеть мое личное решение по столь важному вопросу. Надо иметь в виду, что наши отношения с Иваном Алексеевичем были особые, к этому времени мы искренне сдружились. Ведь, как уже указывалось, нас было только двое советских добровольцев на лодке среди испанцев, а на берегу и среди французов. Мы уже знали друг о друге все. В командирской каюте капитана часто просиживали за полночь, беседуя о Родине, о наших семьях, и это еще больше сближало пас. Я мысленно хорошо представлял себе Евдокию Степановну – жену И.А. Бурмистрова, с нетерпением ждавшую мужа из «дальнего плавания». Мне было все известно о моем тезке Толике, любимом его сыне, который никогда не будет военным моряком. Так говорил отец. Впоследствии, когда я ближе познакомился с этой семьей, узнал, что Толя и его младший брат стали военными моряками. Толя ушел в отставку в звании капитана 2‑го ранга, а младший брат Володя, лейтенант подводник, погиб 7 июля 1963 г. при исполнении служебных обязанностей.
Ремонт лодок «С‑2» и «С‑4» был закончен. Особое значение придавалось сохранению в тайне даты намечаемой операции. Было принято решение, что наша лодка «С‑4» выйдет в море первой, а за ней последует лодка «С 2» под командованием Н.П. Египко. При этом учитывалось, что лодка «С‑2» ремонтировалась в Сен‑Назере, в устье реки Луары, на внутреннем рейде базы, под непосредственным контролем французского военно‑морского командования, без разрешения которого она не могла ничего предпринять. Ее выход первой затруднил бы сохранение в секрете всей операции.
О дне начала перехода И.А. Бурмистров решил никому не объявлять – ни французскому командованию, ни членам экипажа.
Не меняя место стоянки лодки, провели несколько общелодочных учений. Командир остался доволен четкостью выполнения экипажем всех поставленных им задач, а также тем, что техника работала исправно.
Накануне дня. намеченного для начала перехода, Иван Алексеевич поручил пользующемуся доверием офицеру радисту, знавшему хорошо французский язык, сообщить французскому военно‑морскому командованию в Бордо, что на следующий день наша лодка после завершения ремонта выйдет на ходовые испытания и для пробного погружения. Ни возражений, ни вопросов со стороны французского командования не последовало.
В оставшиеся часы этого тревожного дня Иван Алексеевич еще и еще раз проверял электрическую часть, продуваемость цистерн, управление лодкой, систему подачи воздуха и т.п. Боцману поручили буквально каждый сантиметр лодки вымыть горячей содовой водой. Механики получили приказ проверить цистерны, обжать клапаны, вымыть топливные колодцы. Отдав эти распоряжения, Иван Алексеевич рассказал мне один эпизод из своей боевой биографии в Испании.
В начале 1937 г. лодка «С‑1» под его командованием была направлена к Пальме (остров Майорка) на поиски мятежного крейсера «Канарис». Рано утром, когда «С‑1», находившаяся на перископной глубине, уже подходила к Пальме, ее обнаружила авиация противника и подвергла бомбежке.
Иван Алексеевич услышал сильные взрывы: корпус лодки задрожал. Была подана команда, и лодка пошла на глубину до 45 метров, стала маневрировать. Командир был поражен тем, что, несмотря на перемену курса и глубину, бомбежка продолжалась. Когда корма лодки стала садиться и нарушила дифферент, И.А. Бурмистров понял, в чем дело. Лопнувшая междубортная цистерна выпускала масло, а по его следам два самолета «савойя» преследовали и бомбили лодку. Такой масляный след обязательно всплывает на поверхность, поэтому травленое масло – бич подводников.
Тогда «С‑1» удалось вернуться на базу только благодаря И.А. Бурмистрову, который не растерялся и после второй бомбежки сделал петлю; лодка прошла по старому курсу. Самолеты, не видя новых масляных пятен, потеряли лодку из виду.
‑ Вот почему следует усвоить раз и навсегда, что при сильной противолодочной обороне ни одна подводная лодка не пройдет по заданному курсу, если будет травиться масло или топливо, – закончил свой рассказ Иван Алексеевич.
После того как связь с берегом на ночь была прекращена, И.А. Бурмистров вызвал к себе всех офицеров и приказал предупредить команду, что с рассветом лодка выходит на испытания. К этому сообщению все члены команды отнеслись абсолютно спокойно.
Когда Иван Алексеевич и я обходили отсеки, мы видели спокойные лица моряков. Шли разговоры на темы, совсем не относящиеся не только к выходу лодки на испытание в море, но и вообще к службе. Кое‑где раздавался веселый смех. Можно было подумать, что своим поведением они хотели показать, что несколько необычная собранность и серьезность командира и его адъютанта их абсолютно не волнуют.
Все привыкли к тому, что лодка продолжительное время постепенно пополняла запасы продуктов, пресной воды и горючего. Было попятно, что предстоит впереди продолжительный и нелегкий путь. Однако никому не хотелось думать о том, что его начало столь быстро приближается.
Мы поднялись с командиром через рубочный люк на мостик. Я закурил свою обычную трубку, делая глубокие затяжки. Многие находились еще на палубе: хотелось подышать свежим воздухом, побыть в спокойной обстановке.
Наутро, после необычно раннего завтрака все вахтенные заняли свои места. Шли последние приготовления к выходу в море. Хотя лодка стояла еще у стенки и швартовы не были отданы, сход на берег был уже запрещен.
По команде И.А. Бурмистрова был поднят трап, лодка отдала швартовы, на холостом ходу заработали дизеля, корпус лодки сотрясло, и вот в надводном положении она начала медленно выходить из Гаронны. Лодка отлично слушалась руля. В эти часы еще никто из членов экипажа не знал, что боевой поход начался, что предстоит пройти через территориальные и затем нейтральные воды. Настроение у всех было хорошее. Казалось, что все механизмы после ремонта работают хорошо. Ну а если и будут обнаружены неполадки, то по возвращении в Бордо французские фирмы в соответствии с контрактом устранят их. Видимо, все думали, что испытания не будут долгими и уже вечером они смогут вновь встретиться в Бордо на берегу со своими друзьями. Вновь начнется привычная мирная жизнь.
Стоя на мостике, Иван Алексеевич обратил мое внимание на то, что многие моряки, беспечно и шумно разговаривая и куря, высыпали на палубу. Командир не возразил против этого и даже высказал мысль, что это служит хорошей маскировкой дальнейших планов.
По мере того как лодка выходила из Гаронны, поведение командира изменялось. Он делался более серьезным и уже не улыбался, а вскоре приказал всем, кроме находившихся на мостике, спуститься в лодку.
Как было условлено, командир приказал мне спуститься в центральный пост. Здесь все были на своих постах, но царило отнюдь не боевое настроение. Мне даже показалось, что рулевой у горизонтального руля спрятал при моем появлении книгу, которую, видимо, читал. Бодро стояли моряки на станции погружения и всплытия, готовясь к быстрому выполнению команды погружения.
И вот прозвучала четкая команда командира:
‑ Все вниз, срочное погружение, стоп дизеля, электромоторы – полный вперед!
В боевой рубке рулевой встал у штурвала. Вниз быстро сбежал штурман, последним покинул мостик И.А. Бурмистров и мгновенно задраил за собой рубочный люк. Слышно, как вода с шумом ворвалась в цистерны. Я еще успел услышать, как дизеля, как бы надрываясь, закашляли и умолкли. Видимо, совсем неслышно уже на винт заработали электромоторы. Лодка дала дифферент на нос. Вместе с Иваном Алексеевичем наблюдали, как стрелка глубиномера медленно передвигалась: пять, десять... и вот уже на глубине 25 метров лодка плавно пошла по заданному курсу.
Мой первый подводный поход начался. Я испытываю странное чувство во время погружения лодки. Казалось, что я к этому уже должен был быть подготовлен, но я почувствовал, что по мере погружения на меня что‑то очень давит.
Следует команда:
‑ Ход два узла, осмотреться по отсекам...
Начинают поступать поочередные короткие доклады: «В первом все в порядке... во втором все в порядке... все лазы в герметичных переборках задраены!»
Проверяя работу механизмов, командир заставляет лодку маневрировать, менять курс, придерживаясь глубины не менее 25–35 метров.
Убедившись, что механизмы работают нормально, Иван Алексеевич молча ведет меня в боевую рубку. Здесь через маленький иллюминатор с толстым трапециеобразным стеклом я как зачарованный любуюсь прозрачной водой, замысловатыми водорослями, плавающими рыбами. Кажется, что смотрю в чудесный, невиданный доселе еще аквариум. Не хочется отрываться от этого увлекательного зрелища, но нужно спускаться вместе с командиром в центральный пост.
Только изредка командир разрешал всплывать на перископную глубину и буквально на несколько секунд поднять по очереди перископы. Поднятый перископ может оставить за собой пенистый след‑бурун, по которому легко определить местонахождение лодки. Подводный корабль в таком случае может быть легко обнаружен с самолета. Нам же важно было как можно дольше сохранить операцию в секрете.
Мы проходим с Иваном Алексеевичем по отсекам, пролезая через раздраенные лазы в переборках. Все благополучно, у команды хорошее настроение, «испытания» проходят отлично, многие только и ждут разрешения на всплытие, чтобы побыстрее лечь на обратный курс и пришвартоваться к хорошо знакомой якорной стоянке на Гаронне. И теперь еще никто не подозревает, что это – начало боевого пути...
Возвращаемся на центральный пост. И.А. Бурмистров быстро проверяет положение стрелок на циферблатах рулей глубины, соответствие заданному курсу. Всплываем на перископную глубину. Иван Алексеевич осматривает горизонтальный и зенитный перископы. Лебедки с двигателем для подъема перископов работают нормально. Он подзывает меня и предлагает посмотреть в них. Впервые на идущей под водой лодке смотрю по очереди в каждый из них. Прильнув к окулярам перископов, я буквально не могу от них оторваться. Видна поверхность моря с легкой зыбью, какие‑то корабли, но они нам пока не страшны, мы находимся еще в территориальных водах Франции с разрешения командования базы. В зенитный перископ видно безоблачное голубое небо. Я вижу, как командир умело, вцепившись в рукоятки труб, поворачивает перископы, но сам я пока еще не решаюсь это делать.
Иван Алексеевич приказывает собрать всех офицеров в кают‑компанию. Понимаю, что сейчас всем будет объявлено, что мы не собираемся возвращаться в Бордо, а взяли курс на Гибралтар.
В короткой речи, которую я переводил на испанский язык, командир отметил, что ходовые испытания лодки прошли успешно. Без лишних объяснений Иван Алексеевич довел до сведения всех собравшихся, что по приказу испанского командования «С‑1» взяла курс на Картахену. Для этого все уже предусмотрено: имеется достаточный запас горючего, боеприпасов, продовольствия.
Мне очень хотелось узнать, покинули ли мы уже французские территориальные воды, легли ли уже действительно на нужный курс, но спрашивать об этом не стал.
Обычно на лодках при необходимости, как мне говорили, весь экипаж собирается в одном из отсеков. В погруженном состоянии этого делать не разрешается. Поэтому И.А. Бурмистров попросил офицеров пройти по кораблю, объявить команде, что мы будем форсировать Гибралтарский пролив, и предупредить всех, что от точности и быстроты выполнения команд командира будет зависеть успех опасного и ответственного перехода.
Выполняя поручение Ивана Алексеевича, прохожу по отсекам. Чувствуется, что многие моряки взволнованы неожиданным сообщением. Тем не менее, по моим наблюдениям, матросы, старшины и офицеры осознавали свою ответственность за успешное завершение боевого перехода. Этому во многом содействовали наиболее сознательные члены экипажа.
Нам предстояло следовать вдоль территории Испании, занятой мятежниками, мимо их баз военно‑морского флота и авиации. Мы должны были пройти мимо Сан‑Себастьяна, Бильбао, Сантандера, Хихона, Эль Ферроля, Ла Коруньи и Виго. Затем шла не менее опасная зона побережья – Португалия – и дач ее вновь испанские берега до самого Гибралтарского пролива. Но, даже пройдя Гибралтар, мы не могли считать себя в безопасности. На международных линиях, соединяющих Бордо с портами Испании и Португалии и со Средиземным морем, было полно военных кораблей мятежников, Германии, Италии и Португалии. Со всем этим приходилось считаться. Опасались и того, что мы могли быть замеченными военными кораблями Великобритании, находящимися в их крепости, а это могло привести к тому, что мятежники могли быть предупреждены о нашем появлении.
Корабль управлялся легко, глубина погружения хорошо выдерживалась почти без перекладки горизонтальных рулей. Из отсеков докладывали: «Все в порядке». Инженер‑механик сообщал, что двигатели работают в заданном режиме. Было принято решение идти как можно дольше под водой, без всплытия для зарядки аккумуляторных батарей, чтобы полностью оторваться от французских территориальных вод и берегов и избежать преследования «нейтральных» кораблей.
Очень хотелось курить. Заядлые курильщики с жадностью сосали холодные мундштуки и трубки. «Затягиваюсь» глубоко и я своей холодной трубкой. Эх, закурить бы!
Временами всплываем на перископную глубину, молниеносный взгляд в поднятые перископы, и их вновь опускают в шахты. Корабль, не сбиваясь с курса, продолжал путь.
И.Д. Бурмистров, штурман и другие офицеры склонились над картами. Они еще раз изучают Гибралтарский пролив – самый опасный участок нашего пути. Командир еще раз напоминает, что Гибралтарский пролив представляет серьезную опасность. Он, безусловно, охраняется мятежными кораблями, торпедными катерами и авиацией, подкрепленными военно‑морскими силами Германии и Италии. Нельзя не считаться и с возможным наличием английских военно‑морских сил в самом Гибралтаре и на подступах к нему. Как себя будут вести англичане и французы в случае обнаружения нашей лодки – еще неизвестно.
Глубина погружения лодки – 20 метров, скорость – четыре с половиной узла. Мы под водой уже 15 часов. Дышать в отсеках трудно, голова тяжелая, стучит в висках. Заметно уменьшается запас воздуха, приходится всячески экономить и сжатый воздух, в том числе и при пользовании гальюном, что делает более тяжелой жизнь экипажа. С каждой минутой приближается необходимость всплытия.
Стараемся отдалить этот момент. Устанавливается более экономный режим работы электромоторов, чтобы запасов электроэнергии в аккумуляторах хватило до конца светлого времени суток.
И вот, наконец прозвучала команда: «По местам стоять, к всплытию!»
Рулевой уже переложил горизонтальные рули на всплытие. После столь продолжительного пребывания под водой все переносят всплытие тяжело: ощущается изменение давления, в висках стучит. Уже прозвучала команда: «Стоп моторы! Продуть среднюю!» – и в полночь окончательно всплываем на поверхность и переходим на двигатели надводного хода – дизеля.
Как только рубка показалась из воды, Иван Алексеевич отдраил рубочный люк и выскочил на мостик. Вслед за ним вышел на мостик штурман. Меня оставил командир в центральном посту. Невольно подумал, что вот и я вступил на свою первую вахту.
У подводников есть свои законы. Одним из наиболее важных является необходимость при каждой возможности проветрить отсеки, зарядить полностью все секции аккумуляторных батарей, пополнить запасы сжатого воздуха. Зарядка аккумуляторных батарей обычно длится несколько часов, но мы не знаем, как долго удастся продержаться на поверхности. Все может случиться. Ко всему надо быть готовым, бдительным.
Получил разрешение на выход на мостик и я. Ночь была довольно темной, можно было даже заметить низкие густые облака. Волны соленой воды накатывались на корму, попадали на мостик и иногда через рубочный люк внутрь лодки. Стоя на вахте, даже мы с Иваном Алексеевичем, несмотря на специально приобретенные длинные кожаные пальто и шлемы, быстро промокали. Приходилось нести вахту попеременно. Мы с Иваном Алексеевичем ни на минуту не оставляли мостик. Подменяли друг друга на протяжении всего надводного пути. Надо было зорко следить за горизонтом, за поверхностью океана, за воздухом, чтобы не пропустить появления вражеского корабля или самолета. Нежелательной была встреча не только с непосредственным противником – кораблями и самолетами генерала Франко, но и с «нейтральными» – германскими, итальянскими, португальскими и даже патрулирующими кораблями других стран, входящих в лондонский Комитет по невмешательству. Опасными были и торговые корабли под различными флагами. Они тоже, заметив нас, могли сообщить неприятельским кораблям.
Как нам потом рассказывали, действительно первое время о начале нашего похода никто не знал. Этому помогло появившееся в некоторых газетах сообщение, что лодка «С‑4» погибла во время дифферентовки при испытании после ремонта.
Однако скрыть наш выход в море надолго все же не удалось. Видимо, вскоре противнику стало известно, что лодка вышла из Бордо и направляется в сторону Гибралтарского пролива. Основания так думать у нас появились довольно скоро.
Стремление сохранить операцию по переводу лодки в секрете заставило нас отказаться от использования рации, но всё‑же следовало известить Картахену, что мы идем по направлению к Гибралтару. По распоряжению командира я зашифровал очень короткую радиограмму в адрес нашего главного советника В.А. Алафузова и передал радисту.
Тут произошла первая, но весьма значимая неприятность. Наш радист попросил меня передать Ивану Алексеевичу, что ему не удается установить связь с Картахеной.
Узнав об этом, командир прошел в радиорубку. Вернулся крайне удрученным: наша рация по неизвестным причинам не действовала. Отсутствие радиосвязи с базой могло привести даже при удачном окончании перехода через Гибралтар к большим неприятностям. Мы лишались возможности своевременно предупредить командование базы о подходе лодки, и береговая республиканская артиллерия могла открыть по ней огонь.
Радист и два матроса в трудных условиях все проверили, в том числе и антенны, но так и не нашли никаких повреждений. Наша первая ночь на поверхности Атлантического океана началась плохо.
Я стоял на мостике подводной лодки и отчетливо различал оставляемый кораблем фосфоресцирующий след. Этот след мог выдать самолетам место нашего нахождения.
Время от времени вдали проходят ярко освещенные торговые корабли. Недалеко шла война, воюющие могли принять в темноте нейтральный торгово‑пассажирский корабль за неприятельский. В этом следовало искать объяснение столь яркой иллюминации этих кораблей.
Мы идем даже без положенных огней, стараясь держаться в стороне от международных линий. Командир требовал, чтобы наши курильщики на палубе были тоже очень осторожными, ибо зажженная спичка, зажигалка или даже горящая сигарета могли быть замечены издалека. Я пользовался специально приобретенной трубкой с крышечкой, что делало совершенно невидимым горящий табак.
Воспользовавшись ночной темнотой, Иван Алексеевич решил проверить готовность орудий, скорость подачи к ним снарядов из артиллерийского погреба. Показатели были хорошими, и это успокоило командира.
Зарядка аккумуляторных батарей была закончена, убрали и проветрили лодку, надышались свежим воздухом, впервые повар угостил всех горячим «обедом» и черным кофе, и, что самое главное, накурились вдоволь. Стало светать. Появились транспортные корабли с потушенными огнями. Из осторожности командир решил идти на погружение. По команде перекладываются горизонтальные рули, наполняются цистерны, умолкают дизеля, и лодка быстро погружается. Опять достигнута глубина 25 метров, скорость два узла. Экипаж устал и нуждался в отдыхе. Слишком напряженными были прошедшие сутки. Надо было беречь силы, впереди еще многосуточный переход.
Остались только те, кто вступил на вахту, остальным командир дат отдых. На лодке наступила тишина. Иван Алексеевич сам не ложился и не дал спать мне. Через короткие промежутки обходили отсеки, проверили, бодрствуют ли у торпедных аппаратов, на центральном посту, кто несет вахту. После того как заступила следующая смена, командир пошел отдохнуть к себе в каюту. Через некоторое время наступила и моя очередь.
Вторые сутки перехода были еще более тревожными. При всплытии на перископную глубину заступивший на ходовую вахту Иван Алексеевич обнаружил, что вышел из строя горизонтальный командирский перископ, его залило водой. В распоряжении командира остался только зенитный перископ, при помощи которого, естественно, нельзя просмотреть поверхность океана при всплытии на перископную глубину. Это обстоятельство чуть не привело к гибели командира, а может быть, и лодки со всем экипажем. Выскочив на мостик при очередном всплытии на поверхность, Иван Алексеевич, не обнаруживший ранее в зенитный перископ никакой опасности, заметил в нескольких кабельтовых от лодки военный корабль, очевидно португальский.
Отдав команду срочного погружения, И.А. Бурмистров чуть не остался на мостике и легко мог быть смыт волной, так как неожиданно захлопнулся верхний рубочный люк. Его едва удалось открыть и быстро, после того как командир уже был в безопасности, задраить. Это стало возможным только благодаря четкому выполнению моей команды, приостановившей буквально на долю секунды погружение. Опасность была велика. При срочном погружении несвоевременное закрытие люка может привести к гибели лодки, так как она может уйти под воду с открытым люком.
Спустившись в центральный пост, мокрый, но веселый Иван Алексеевич, крепко обняв меня, воскликнул: «Ну, вот, заново родился!»
Погрузившись на 30 метров, мы услышали шум винтов идущего над нами корабля. Тот, кто не находился на подводной лодке, никогда не сможет понять, какое ощущение вызывает этот шум. Нет, это не страх, это необычная настороженность. Все буквально застыли. На центральном посту все стояли как наэлектризованные. Настороженность охватила всех без исключения. Тревожное состояние команды передалось и мне. Я вообще не мог понять, что происходит. Постепенно я стал замечать, что стоящие на вахте на центральном посту стали более собранными и зорко следили за тем, чтобы подводная лодка удерживалась на заданной глубине. Их дисциплинированность и спокойный вид И.А. Бурмистрова успокоили и меня.
На заданной глубине лодка продолжала маневрировать, постоянно меняя курс, на случай, если бы с идущего над нею корабля сбрасывали глубинные бомбы. То и дело слышались команды «лево руля», «право руля»: задавался необходимый курс. Настораживающий нас шум винтов постепенно удалялся. Наступила тишина. Послышались веселые голоса – люди радовались, что опасность миновала.
Иван Алексеевич решил воздержаться от всплытия. Если нас успели заметить, то могли вызвать разведывательную авиацию. Мы ведь не знали, чей корабль прошел над нами. Установили еще более экономичный режим работы электродвигателей: для сохранения имеющихся запасов электроэнергии в аккумуляторах.
Опять все почувствовали неимоверную усталость: сильно участилось дыхание, отяжелела голова. Воздух в лодке был спертый, стало жарко и душно, буквально нечем дышать. Повысилось содержание углекислого газа.
После погружения установили четкий распорядок. Всем свободным от вахты было приказано отдыхать, лежать, спать, меньше двигаться. Это делалось не только для того, чтобы члены экипажа сохраняли силы. Командир учитывал, что при любых передвижениях, при малейшей физической нагрузке человеку требуется значительно больше кислорода и он выделяет, соответственно, больше углекислого газа. Однако и эта предосторожность уже не помогала. Люди задыхались, а тем, кто находился на центральном посту, было еще тяжелее.
Прошло около часа, постепенно началось всплытие, шли на перископной глубине. Сам командир заступил на ходовую вахту. Медленно и крайне осторожно Иван Алексеевич поднял единственный исправный перископ. Это ничего не дало, через него нельзя было успешно просмотреть поверхность океана. Он передал перископ другому офицеру, а сам готовился к выходу на мостик. Приходилось рисковать. Командир уже в штурманской рубке. Маневрируя и меняя курс, пытается через иллюминатор осмотреть поверхность океана. Для этого лодка всплыла незначительно, оставаясь еще на определенной глубине.
Все спокойно. Выходим полностью на поверхность. Включаются дизеля. Открываются все отсеки, люки, лодка проветривается. По нескольку человек, небольшими партиями поочередно выходят на палубу. Командир приказывает провести тщательную проверку ходовой станции главных электромоторов. Электрическая часть работает хорошо. Недаром в Бордо И.А. Бурмистров лично следил за тем, чтобы не только французские фирмы, но и наши механики сами перебрали дизеля, электродвигатели, коллекторы. Вот и сейчас, готовясь к продолжению перехода, вновь проверяли изоляцию всех элементов аккумуляторных батарей, открыли для этого камеры, находящиеся под жилой палубой, приступили к зарядке аккумуляторов. Офицеры и экипаж получили горячую пищу.
Я нес уже более уверенно вахту на центральном посту.
‑ Идем мимо северных берегов Испании, – сказал мне штурман, спустившийся с мостика погреться.
Не успевает он договорить, как слышим с мостика команду:
‑ Полный вперед. Срочное погружение!
Рули быстро перекладываются на погружение. Слышим, как с мостика все бегом спускаются в боевую рубку и на центральный пост, рубочный люк уже задраен.
‑ В чем дело? – спрашиваем командира.
Несмотря на то, что еще не наступил рассвет, над нами появился самолет и сделал полукруг. Возможно, случайный, а может быть, тот корабль, из‑за которого мы пошли прежде на срочное погружение, заметил нас и вызвал разведывательный самолет.
По и этот тревожно начавшийся для нас подводный день прошел спокойно. За несколько часов надводного хода успели дозарядить аккумуляторные батареи и до отказа запрессовать баллоны сжатого воздуха. Командир спокоен. Он убедился, что техника нас не подводит. Больше того, при экономном расходовании электроэнергии можно успешно плавать с имеющимися на борту аккумуляторными батареями. Вахтенные – офицеры и члены команды – строго по установленному порядку менялись, а командир бессменно находился на центральном посту. Рядом с ним был и я.
Дни незаметно сменяли друг друга. До Гибралтарского пролива оставалось уже меньше суток. Еще и еще раз разрабатывается, уточняется план его форсирования. Иван Алексеевич подробно рассказывает, как он проходил из Средиземного моря в Атлантический океан еще в 1937 г. Тогда он принял решение пройти Гибралтар в ночное время в надводном положении. После всплытия у входа в пролив тогда командир лодки обнаружил вблизи большой высокобортный французский лайнер и решил лечь на параллельный курс с транспортом с его правого борта, скрываясь от возможных вражеских прожекторов. Рассказывая об этом, Иван Алексеевич выразил надежду, что и на этот раз удастся как‑нибудь схитрить, чтобы ускорить успешный проход.
Несмотря на то, что командир мог предполагать наличие у офицерского состава хорошей осведомленности об особенностях пролива, приведя точные данные о длине Гибралтарского пролива и его меняющихся ширине и глубине, он особенно подчеркнул, что благодаря большой солености и плотности воды Средиземного моря по сравнению с Атлантическим океаном в проливе существует два постоянных течения: одно поверхностное, с запада на восток, со средней скоростью 2 узла (иногда увеличивающееся до 5 узлов), другое, проходящее под ним, обратное течение, с востока на запад (более тяжелой среднеземноморской воды), со скоростью примерно 1,7 узла. Кроме того, существует два приливных и два отливных течения в сутки. Широкий глубоководный фарватер проходит почти через весь пролив. Приливное течение увеличивает поверхностное до 4 узлов, а отливное течение в силах побороть на фарватере главный поток, идущий на восток, образует у берегов течение на запад со скоростью, доходящей до 2 узлов.
Иван Алексеевич, опираясь на свой опыт перехода на подводной лодке через Гибралтарский пролив, обратил особое внимание на возможность использования сравнительно большого поверхностного течения, чем, впрочем, умело воспользовались немецкие подводные лодки для проникновения в Средиземное море еще в первую империалистическую войну.
Лодка всплыла на несколько минут на перископную глубину и тут же пошла на погружение. И.А. Бурмистров хотел хотя бы с помощью зенитного перископа определить, что происходит на поверхности. Не обнаружив ничего подозрительного, перископ убрали в шахту. Внезапно корпус лодки затрясся, что‑то рвануло, послышался отдаленный, но сильный взрыв, за ним еще один, и все утихло. Видимо, обнаружив наш перископ, кто‑то сбросил глубинные бомбы. На этом все кончилось. Никаких последствий не было.
Вновь всплыли на перископную глубину. Подводную лодку начало качать с борта на борт. Приходилось уходить дальше в глубь, куда не дошли или, во всяком случае меньше чувствовались отзвуки шторма.
Вечером, с наступлением темноты, мы подошли к Гибралтарскому проливу. Поднялись на поверхность и убедились, что в районе пролива довольно оживленное судоходство. Кто может попасть нам навстречу, трудно сказать. На мостике И.А. Бурмистров. Из‑за довольно высокой волны (5–6 баллов), по мнению командира, один из наиболее страшных для нас противников – торпедные катера – не сможет выйти в море. Поэтому Иван Алексеевич принял решение пройти по возможности большую часть пролива без погружения. Это сократит общее время.
Дожидаемся полной темноты. Лодка идет на погружение, маневрируя, подходит почти вплотную к проливу. И вот уже дана команда к всплытию – мы входим в воды Гибралтарского пролива.
В исключительном напряжении проходим Гибралтарский пролив. Иван Алексеевич ни на минуту не покидает мостик. Все матросы, унтер офицеры и офицеры, усталые, измученные, бодрствуют и ждут. Кажется, вот‑вот что‑то должно произойти. Наблюдая за находящимися на вахте, вижу их напряженность, готовность молниеносно выполнить любую команду. Свободные от вахты члены экипажа почти не двигаются, как‑бы наслаждаясь тишиной.
Неужели мы обманули противника? Иван Алексеевич высказал предположение, что противник не поверил в возможность при такой волне форсировать пролив и решил, что лодка где‑нибудь отлеживается. Нет, мы не отлеживались! На подход к Гибралтарскому проливу, на его форсирование и на подход к Картахене с момента выхода из Бордо мы затратили много времени, причем большую часть шли в подводном положении, но ни разу не ложились на грунт. В надводном положении мы шли только ночью.
Когда начало светать, командир решил больше не рисковать и подал команду на погружение. Мы валились с ног от усталости, более девяти суток почти не спали. Хотелось пить, аппетит полностью пропал.
Все ликовали. Мы прорвались! Заверения фашистского командования о непроходимости Гибралтарского пролива и его повышенной охране оказались несостоятельными.
Вот уже видим берега Испании, горы, окружающие Картахену. И вновь возникли сомнения: хорошо ли налажено наблюдение наших береговых постов, сумеют ли они вовремя определить, что на подходе своя, долгожданная «С‑4»? Или, быть может, нам придется испытать на себе меткий огонь собственной артиллерии? А вдруг противник, узнав, что мы проскочили, захочет разделаться с нами уже в Средиземном море или при входе в республиканскую военно‑морскую базу?
Как мы потом узнали, в штабе, не получая от нас никаких сведений, не знали, что и думать. А тут еще информация в печати и по фашистскому радио о потоплении нашей подводной лодки после ее выхода на глубинные испытания. К счастью, наши товарищи в Картахене, получив сообщение о том, что мы покидаем Бордо, не теряли надежды на успех нашего перехода и сумели наладить необходимое наблюдение за подходом лодки «С‑4» к базе. Нас ждали. Артиллерия молчала, мы спокойно вошли в гавань. Швартуемся у причала рядом с крейсером. Высоко поднят кормовой флаг. Наши моряки, усталые и обросшие, высыпали на палубу. К лодке бегом направляются встречающие... Объятия, рукопожатия, поцелуи. В воздухе громко звучит: «Вива ла республика!»
Встречают нашу лодку не только испанцы, но и друзья – моряки, советские добровольцы.
Когда, выполнив все задания командира на лодке, я наконец добрался до «Капитании», единственным моим желанием было выспаться. Вечером в нашем клубе состоялась торжественная товарищеская встреча, но я на нее не попал, так как проснулся только на следующее утро.
«С‑4» была первой подводной лодкой, форсировавшей под командованием И.А. Бурмистрова Гибралтарский пролив. Через несколько дней прибыла и лодка «С‑2», претерпевшая тоже немало трудностей в пути.3 Наши товарищи долго еще интересовались подробностями этих двух сложных и опасных походов.
Иван Алексеевич вскоре уехал на Родину. Для меня началась новая жизнь. Некоторое время я продолжал нести службу на подводной лодке, следил за ее ремонтом, потом меня перевели на берег. Члены экипажа «С‑4» не могли никак забыть трогательное прощание со своим командиром, многие считали, что только благодаря ему они остались живы.
Вскоре начали прибывать новые подводники – Иван Грачев, Владимир Егоров, Герман Кузьмин. Встретился я в Картахене и с Семеном Ганкиным, моим давнишним приятелем по Ленинграду, который был назначен переводчиком к советскому командиру одной из сохранившихся в боевом строю испанских подводных лодок.
Вскоре прибыл в Картахену Сергей Прокофьевич Лисин, назначенный старпомом на одну из подводных лодок. Я успел еще с ним познакомиться.
На берегу я продолжал встречаться и с Мишей Ивановым, который с успехом выполнял обязанности переводчика при советниках на республиканском флоте. Дружба с Мишей у нас еще в большей степени окрепла и продолжается по сей день. Правда, наша жизнь сложилась по‑разному. После Испании он много лет являлся сотрудником Министерства иностранных дел Советского Союза.
Окрепла моя дружба и с Николаем Алексеевичем Питерским. Он окончил Военно‑морскую академию уже в 1935 г. и сразу же возглавил дивизион торпедных катеров. Он очень любил наш город Ленинград, и мы часто с ним вспоминали все, что было связано с ним. Он прибыл в Картахену незадолго до моего приезда на эту базу и был назначен советником к командующему флотом Луису Гонсалесу де Убиетта. Закончил он свою службу в Испании в должности главного военно‑морского советника республиканского флота.
В день начала Великой Отечественной войны, 22 июня 1941 г., Николай Алексеевич, являясь заместителем начальника штаба Балтийского флота, находился в Таллине, где были сосредоточены частично и корабли Балтфлота. Он принимал участие в переводе кораблей из Таллина в Ленинград.
Затем нарком Военно‑морского флота СССР Николай Герасимович Кузнецов вызвал Николая Алексеевича из Ленинграда в Москву и направил в США. Ему было поручено наладить конвоирование торговых судов, идущих с грузами в Советский Союз. Нарком в ответ на выраженное Н.А. Питерским желание продолжать службу на флоте, участвуя в боях, применяя боевой опыт, полученный в Испании, ответил:
– Организация конвоев – это сейчас первостепенная задача. Считайте себя на фронте.
Николай Алексеевич с успехом справился и с этим ответственным поручением, своим веселым характером, доброжелательностью, дружелюбием и, конечно, грамотностью привлекая к себе не только своих земляков, но и американцев, с которыми ему приходилось общаться.
Питерский бывал в США и после войны. В 1958–1959 гг. он находился там в качестве военно‑морского атташе при посольстве СССР.
Контр адмирал Н.А. Питерский с 1961 г. работал научным сотрудником сектора экономических и политических проблем разоружения Института мировой экономики и международных отношений АН СССР.
До совершенно неожиданной смерти, произошедшей буквально за день до приезда к нам в гости, в любимый им Ленинград, Николай Алексеевич являлся одним из самых близких друзей не только меня, но и моей жены.
Это был совершенно ни с кем не сравнимый человек: по дружелюбию, патриотизму, исключительной грамотности не только по вопросам, связанным со службой на флоте, но и по жизнерадостному характеру и веселости. Часто перечитывая его письма, невольно радуешься и гордишься нашей дружбой.
Одно время вместе с ленинградцем Николаем Ильиным я занимался пристрелкой торпед, успешно продолжая начатое еще Сергеем Дмитриевичем Солоухиным важное дело.
К этой работе С.Д. Солоухин был вынужден приступить, являясь советником главного минера флота. Объяснялось это тем, что из арсенала, где хранились боевые торпеды, видимо, мятежниками или их прислужниками (быть может, и представителями иностранных фирм) были похищены формуляры с подробными их характеристиками.
Нужно иметь в виду, что на каждую изготавливаемую боевую торпеду должна быть составлена самостоятельная «характеристика». Эти характеристики, заносимые в формуляры, отличались друг от друга по каждой торпеде. Отсутствие подобных данных не позволяло осуществлять правильную установку имевшихся на торпеде многочисленных приборов, которые могли обеспечить движение в нужном направлении, а также глубину ее погружения и скорость хода.
Коля Ильин мне разъяснил, что, похищая формуляры, враги Народного фронта стремились заранее обезопасить свои корабли от торпедного огня республиканских кораблей.
Именно поэтому в целях повышения боеспособности республиканского флота было принято решение провести сложную, но совершенно необходимую работу по восстановлению для каждой имевшейся торпеды формуляра с индивидуальными характеристиками. В этом отношении должен был оказать существенную помощь бывший флагманский минер одного из кораблей Черноморского флота Советского Союза С.Д. Солоухин.
Продолжая начатую им работу, Николай Ильин и я оказались на специально оборудованном полигоне, расположенном примерно в семи милях от Картахены. Все необходимые условия для пристрелки торпед имелись. Это касалось глубины 30–40 метров и почти закрытого от ветров плеса.
Работать приходилось помногу часов без отдыха. Вспоминается приготовляемая нашими испанскими друзьями уха из свежей рыбы, только что выловленной в море. Мы предпочитали ее жареной или даже копченой рыбе.
После того как все имевшиеся в распоряжении командования республиканского флота торпеды получили необходимые формуляры, Н. Ильин приступил к исполнению обязанностей советника минера, а я, оставаясь на берегу, выполнял ряд заданий. В числе наиболее ответственных и опасных было участие в походе из Картахены в Барселону на одном из миноносцев. Переход имел большое значение для Испанской Республики. Он должен был обеспечить переброску из Картахены имевшихся государственных запасов золота и серебра. Признаюсь, при погрузке на корабли больших слитков я был поражен количеством этих запасов.
Переход прошел благополучно. Правда, пришлось не спать несколько ночей. Для этого всем, кто стоял на вахте, приносили крепкий черный кофе, иногда даже с коньяком. Неприятности начались только после прибытия в Барселону. Пришлось пережить прицельную бомбардировку вражеских самолетов, видимо выполнявших задание мятежников после того, как тем удалось установить цель прибытия наших кораблей. Благодаря интенсивности зенитного огня, открытого с кораблей и береговой обороной, они не добились никакого успеха. Тем не менее, должен признаться, находиться на корабле, дрожащем от разорвавшихся бомб, и слышать звуки их разрыва было жутко. Даже страшнее, чем то, что я пережил при переходе на подводной лодке, когда ее обстреливали глубинными бомбами. Безусловно, мы могли бы покинуть корабль и укрыться где либо на берегу, но это было совершенно недопустимо, ибо могло возникнуть сомнение в храбрости советских добровольцев и послужить ярким примером их трусости.
Как только воздушный налет закончился, военные моряки и прибывшие на корабли бойцы береговой обороны срочно начали перегружать привезенные слитки на стоящие в порту грузовики, охраняемые вооруженными постами.
Выполнив это задание, мы на кораблях вернулись в Картахену. Совершенно неожиданно я был привлечен к работе непосредственно с главным военно‑морским советником О., прибывшим незадолго перед этим из Советского Союза и сменившим В.А. Алафузова.
Этот новый главный советник был вскоре внезапно вызван в Москву. Ему предстояло еще организовать несколько встреч с испанскими официальными лицами в Барселоне и Париже. На его место был назначен Н.А. Питерский.
Причина вызова в Москву была в Картахене неизвестна, никто не мог предвидеть и того, как долго продлится его пребывание на Родине.
Поскольку я фактически был его переводчиком, а срок моего пребывания в Испании уже истек, он предложил мне сопровождать его. Не исключаю возможности, что ему хотелось, чтобы я составил компанию ему не только в Барселоне и Париже, но и в пути. Чувствовалось, что он находится в нервном состоянии.
