Унификаторы и диверсификаторы

Тридцать пять лет назад я впервые встретился с Ф. Криком. Кажется, это было в Фенем Хаузе, «мрачном официальном здании в Лондоне, где группа ученых работала над техническими проблемами, связанными с нуждами Королевского военно-морского флота. Крик работал здесь уже довольно долго, был подавлен и расстроен. Он сказал, что упустил свои шансы сделать что-либо в науке. Война застала Крика в самый неподходя­щий момент, прервав его работу в физи­ке, и вот уже шесть лет удерживала в стороне от настоящей науки. Шесть луч­ших лет его жизни, проведенные в Военно-морской разведке, потеряны навсегда. Крик удачно работал в Военно-морской разведке и внес важный вклад в ее дея­тельность⁶. Но говорят, что военная наука имеет такое же отношение к науке, как военная музыка к музыке. После шести лет такой деятельности Крику поздно было начинать все сызнова и вновь садиться на студенческую скамью, чтобы восстано­вить все позабытое. Неудивительно, что он был подавлен.

Тогда ни Крик, ни я не знали, что всего за несколько месяцев до нашей встречи О. Эвери со своими коллегами в Рокфеллеровском институте закончил эпохальные эксперименты, доказавшие, что ДНК — основной носитель наследствен­ности. Если бы Крик и знал тогда о рабо­те Эвери, сомневаюсь, что это порадовало бы его. Это был лишь еще один заме­чательный научный результат, который он упустил. Он говорил, что подумывает рас­статься с физикой и начать все заново уже как биолог. Но выглядело это столь же безнадежно. После того как вы шесть лет в чем-то не участвовали, мало шансов, что вы сможете начать снова. Я выходил из Фенем Хауза, думая: «Как жаль. Такой прекрасный парень. Если бы не война, он, возможно, был бы отличным ученым».

Я рассказываю эту историю о Крике потому, что она ставит ряд интересных вопросов. Бывает ли слишком поздно за­няться наукой? Что это — несчастье или за­маскированное везение, когда прервана академическая карьера и человек вынуж­ден искать собственную нишу для ин­теллектуального выживания? Как случилось, что Крик выбрался из отчаянного поло­жения и сделал блестящий вклад в науку уже как биолог? Я не могу ответить на эти вопросы, да и нет простого ответа. Я предлагаю поразмышлять на эту тему и сделать свои выводы. На этом примере (а их можно привести немало) я хочу лишь показать, что жесткая система курсов и экзаменов на получение определенной квалификации — не лучший способ прив­лечь в науку одаренных людей. Иногда к лучшему, если эта система нарушается.

Обычно ученых относят к разным профессиональным категориям в зависимо­сти от области их работы. Одних из нас относят к физикам, других — к биологам. Такая система расстановки по полкам созда­ет дополнительные трудности для молодых людей, стремящихся, подобно Крику, пересечь границу, разделяющую физику и биологию. В конце концов, Крику, по-видимому, просто повезло. В то время академическая иерархия была расстроена войной, а профессиональные этикетки не были такими жесткими, как сегодня.

Я думаю, правильнее было бы разде­лять ученых по их целям, а не по дисцип­линам. Самое главное различие, которое я предложил бы, это различие между унификаторами и диверсификаторами. Унификаторы ставят себе целью найти общие принципы, которые все объяснят. Они счастливы, если после них Вселенная будет выглядеть немного проще. Для диверсификаторов главная страсть — ис­следовать подробности. Они в ладу с многообразием природы и согласны с афоризмом «Бог любит детали». Они счастливы, если после них Вселенная окажется немного более сложной, чем до них. Унификаторы склонны верить в будущее судьбы; диверсификаторы склонны верить в будущее воли.

На самом деле правда, что самые великие ученые в любой области — унифи­каторы. Особенно это справедливо для физики. Ньютон и Эйнштейн были великими унификаторами. Великие достижения физи­ки были связаны с открытием единых законов для всей Вселенной. Мы принимаем почти как аксиому, что дальнейший прог­ресс физики будет связан с объединени­ем все большего количества явлений в рам­ках нескольких фундаментальных принци­пов. Эйнштейн был настолько уверен в правильности такого пути развития физики, что в конце жизни почти не интересо­вался экспериментальными открытиями, ко­торые тогда начинали усложнять картину реальности. Среди физиков трудно услы­шать голоса против унификации. Один голос подал Э. Вихерт, чей вклад в физику был признан в недавно опубликованной статье физика Р. Иоста по истории науки⁷. В 1896 г., через год после открытия рентге­новских лучей, Вихерт сказал, выступая в Кенигсберге: «Материя, которая, по нашим предположениям, составляет Все­ленную, построена из маленьких устойчи­вых кирпичиков, химических атомов. Нет нужды повторять слишком часто, что слово «атом» сейчас стало независимым от любой из старых философских теорий: мы знаем точно, что атомы, с которыми мы имеем дело,— не простейшие мыслимые компо­ненты Вселенной. Напротив, ряд явлений, особенно в области спектроскопии, приво­дит к выводу, что атомы — очень слож­ные структуры. Что касается современной науки, то мы здесь полностью должны отказаться от мысли, что, проникая все глубже в область малого, мы достигнем когда-нибудь последнего рубежа. Я уве­рен, что от этой идеи мы можем отка­заться без сожалений. Вселенная беско­нечна во всех направлениях, не только в большом, мире вокруг нас, но и в самом малом. Если мы примем за масштаб нашу человеческую шкалу и будем изучать Вселенную все далее и далее, мы, наконец, и в большом и в малом достигнем такой туманной дали, где нам откажут сначала наши чувства, а потом и наш разум»⁸.

Эти высказывания Вихерта говорят о его незаурядной прозорливости. В то время, когда он их сделал, Больцман, Мах и Планк, ведущие физики-теоретики Германии, еще вели ожесточенные споры по поводу самого существования атомов. Более полувека оставалось до расцвета физики элементарных частиц, которая отк­рыла совершенно новый мир странных объектов и странных взаимодействий, скрытых в структурах, намного меньших, чем атомы. Представление Вихерта о бесконечной и безмерно разнообразной Вселенной диссонировало с тем, как пред­ставляли себе Вселенную Планк и Эйнш­тейн, которые в последующие пятьдесят лет оставались законодателями в физике. Слова Вихерта игнорировали. Игнорировали даже экспериментальное открытие элект­рона, сделанное им независимо от Дж. Дж. Томсона и немного раньше. Вместо того, чтобы таить обиду на невнимание коллег, Вихерт отказался от исследований микро­мира. Он обратился к изучению внутрен­него строения Земли. Теперь он занимает подобающее ему место в истории науки как один из основателей геофизики.

В биологии дела обстоят как раз нао­борот. Лишь единицы из великих био­логов — унификаторы. Дарвин был унифи­катором, сознательно стремившимся до­стичь в биологии такой же унификации, какой в физике достиг Ньютон. Дарвину удалось охватить всю живую природу в теории эволюции. Но живой мир остается фундаментально и неисправимо многооб­разным. Многообразие есть сущность жизни, и главное достижение дарвинов­ской теории в том, что она дает этому многообразию интеллектуальную связан­ность. Рабочее время девяноста девяти процентов биологов расходуется на деталь­ное исследование живых объектов, на распутывание сложных особенностей пове­дения отдельных видов или на изучение восхитительно замысловатой архитектуры особых биохимических механизмов. Био­логия — естественное владение диверсификаторов, так же как физика — унифи­каторов. Унификаторы типа Дарвина —такая же редкость в биологии, как диверсификаторы типа Вихерта – в физике. Дарвин не имел себе равного и не имел последователя.

Впрочем, я должен отметить, что у Дарвина есть один последователь и его зовут Ф. Крик. Говоря так, я вовсе не настаиваю на том, что Крик более велик, чем другие биологи и еще в меньшей степени утверждаю, что молекулярная биология важнее социобиологии. Я только говорю, что Крик — унификатор в биологии в духе Дарвина. Через двенадцать лет после нашей встречи в Фенем Хаузе он предложил основной закон молекулярной биологии и дал ему название «центральной догмы».

«Центральная догма. Утверждается, что однажды воспринятая белковой молекулой информация не может ее покинуть. Более подробно: возможен перенос формации от нуклеиновой кислоты к нуклеиновой кислоте и от нуклеиновой кислоты белку, но невозможен перенос от белка к белку и от белка к нуклеиновой кислоте»⁹.

Установление законов — необычный вид деятельности для биолога. Даже Крик не тратит на это много времени. Большую часть времени он тратит на изучение деталей индивидуальных структур, так же как и Дарвин потратил много времени на систематику усоногих раков. Но в душе Крик — унификатор, и, в конце концов, его запомнят как человека, установившего обобщенный принцип для биологии двадцатого века, как Дарвин — для биологии девятнадцатого.

Позвольте мне теперь собрать воедино нити моих рассуждений. Я утверждаю, что каждой науке для ее нормального развития необходимо творческое равновесие между унификаторами и диверсификаторами. Последние сто лет в физике унификаторы слишком жестко гнули свою линию. Диверсификаторы, подобно Вихерту в 1890-е годы и Дж. Уилеру в наши дни, оказались вытесненными из главного потока. Уилер бескомпромиссно стоит на своем диверсификаторском подходе. Я процитирую основную идею последней книги Уилера «Границы времени»: «Частные явления. Явления вне правил. Явления столь многочисленные и столь несогласованные, что под флагом своей свободы от формул уже создали непоколебимую форму»¹⁰.

Это звучит подобно Беовульфу, но принадлежит Уилеру. Такое видение природы для ортодоксальных физиков выглядит скорее поэтическим, нежели научным. Коллеги Уилера больше любят его самого, чем прислушиваются к тому, что он гово­рит. В физике унификаторов нет места для его разрушительных идей.

В биологии баланс более нормальный. Главное течение в биологии — в руках диверсификаторов, область явлений много­численных и несогласованных, наслаждаю­щихся свободой от формул. Но когда на сцену выступает унификатор, подобный Дарвину или Крику, его не игнорируют. Его уважают и, в конце концов, даже награждают. А его идеи вливаются в глав­ное течение. Я предполагаю, что может наступить время, когда физика захочет поучиться у биологии, как биология учится у физики, время, когда физика воспримет все бесконечное многообразие природы как одну из своих центральных тем так же, как биология приняла единство генетиче­ского аппарата как свой основной закон.