Критика концепции, признающей существование смысла в объективной реальности

Рассмотрим теперь более детально обоснование указанных концепций бытия смысла. Первая концепция, признающая бытийность смысла в мире (в объективной реальности) и их отражение в сознании, наиболее ярко представлена в монографии Д.А. Леонтьева «Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности» [4]. Соответственно автор говорит об онтологических смыслах (забывая, что подлинный перевод слова «онтология» означает отнюдь не «объективную реальность», а теорию мира) и феноменологических смыслах. Концепт смысла у него резко противостоит изложенной выше идее связывать смысл с содержанием человеческой мысли.

В отечественной психологии понимание смысла как содержания мысли (стоящей за знаком, идеей, теорией и т.п.) отвергается или ограничивается. Обычно такое толкование смысла называется идеаторным, семантическим, лингвистическим и не пригодным для понимания человеческой деятельности, хотя современная социология вполне успешно применяет понятие смысла как осмысленного проекта социальных действий. Под смыслом они понимают «жизненную значимость», которую стали трактовать как характеристику объекта, в которой выражено отношение субъекта к объекту в плане включения его в свою деятельность (например, полезный, нужный, желаемый, эффективный и т.д.). Подобный «смысл», и этого нельзя отрицать, имеет важнейшее значение для мотивации деятельности. Указанная «значимость» есть не что иное как определение ценности, принятое в аксиологии, т.е. ценность чего- то для человека.

Таким образом, возникла ситуация, когда в современном дискурсе стали употреблять два понятия смысла. Первое (которое мы изложили выше), с легкой руки некоторых психологов получило название «семантического смысла», второе (которое мы назвали ценностным) – «деятельностного» смысла, сам Д.А.Леонтьев предпочитает называть его «жизненным смыслом».

Итак, наш автор выбирает «жизненный смысл», т.е. указанные «значимости» для объяснения человеческой деятельности. Для него смысл, скрывающийся за знаком, представляет семантический смысл, и этот термин правомерен лишь в контексте анализа языка и речи. По его мнению, в анализе человеческой деятельности концепция семантического смысла малопродуктивна.

Ответ на вопрос, что же значит концепт «значимость» для нашего автора, дает его ссылка на своего предка, известного академика А.Н. Леонтьева. “Сознание строится, формируется, - писал А.Н.Леонтьев, - в результате решения 2-х задач: 1. Задачи познания реальности (что сие есть?); 2. Задачи на смысл, на открытие смысла (что сие есть для меня?). Последняя задача, то есть «задача на смысл», - есть труднейшая задача. В своем общем виде это – «задача на жизнь»” [5].

Прежде всего, бросается в глаза отказ нашего академика признавать, что наука имеет хоть какое-то отношение к смыслам, что, конечно, попахивает крайним обскурантизмом. Ведь любой физик, математик, политолог, экономист, психолог и т.д. только и занимаются ответами на вопросы, что «сие есть»? Вопросы, что такое атом, натуральное число, политика, капитал, психическое и т.д., являются исходными фундаментальными вопросами в соответствующих науках, как и вопросы о строении, структуре, развитии, взаимодействии изучаемых объектов. Ответы же на все эти вопросы, по общему признанию самих ученых, и являются научными смыслами. Научные смыслы можно считать в какой-то степени образцовыми смыслами, ибо они наиболее рациональны, логичны, доказательны. Хорошо высказался о природе смыслов наш известный литературовед М.М. Бахтин: «Смыслом я называю ответы на вопросы. То, что ни на какой вопрос не отвечает, лишено для нас смысла» [6]. Смыслами наполнены все научные понятия, идеи, теории и т.д.

Другими словами, смыслы всегда отвечают на множество вопросов (что, где, когда, зачем, как, ради чего, для чего, почему и т.д.), возникающих как перед обычными людьми в повседневной жизни, так и перед учеными в решении жизненных и научных задач. К сожалению, это пренебрежительное отношение к научным смыслам получило широкое распространение в отечественной психологии. Защищая концепцию «значимости», её адепты привязывают категорию «смысла» только к практическим действиям человека, к их мотивам и целям. При этом они не замечают, что «значимости», инициирующие социальные действия, связаны с осмыслением мотива, плана реализации действий на пути к поставленной цели. То есть, они не признают общего (родового) признака смысла, скрывающегося за словом, речью, теорией и социальной деятельностью человека. И этот признак есть не что иное, как осмысленность всего перечисленного. Вот и наш автор, обосновывая свою позицию «жизненных смыслов», противопоставляет их «семантическим смыслам» на том основании, что одни из них имеют отношение к жизни, а другие якобы не имеют.

Вопрос «что сие значит для меня?», по существу, означает, что «смыслы» отождествляются с жизненными ценностями. Нейтральная позиция – правильнее сказать «объективистская» - по отношению к миру (которая характерна для научного познания) выносится сторонниками концепции «значимости» за скобки смысловых отношений. Следует отметить, что проблема соотношения категорий «смысл» и «ценность» довольно запутана в философской и культурологической литературе. Подробный анализ этих отношений увел бы нас далеко за пределы нашей статьи. Отметим только следующее. Категория смысла в общем случае не исключает из своего класса ценности [7].

Категория ценности всегда характеризует отношение субъекта действия к явлениям материального или духовного порядка. Ценности существуют в форме оценок, норм и идеалов. Значимость, проявляемая в мотивах субъекта деятельности, фокусируется в установках подобного типа: мне это необходимо, важно, нужно, желательно, полезно, безопасно, выгодно и т.п. Мотивы подобного рода, обычно обусловливают цель и инициируют действия по определенному плану. В этом случае мы говорим об осмысленности мотива и действия. М. Вебер, говоря о понимании социальных действиях, указывает на такие их обязательные характеристики, как наличие в них смысла и направленности на Другого (индивида или общества) [8]. Действия же инстинктивные (моргание глаза при резкой вспышке лампы), физиологические (выделение слюны при виде пищи), защитные (размахивание руками при защите от комаров) он выносит за пределы социальных действий.

Вопрос «что сие есть?» может означать только одно, что мы интересуемся имманентными (т.е. собственными) характеристиками вещи, явления, события. Именно подобного рода вопросы интересуют науку, которая ориентируется на объективную истину. Такие смыслы с гносеологической точки зрения можно назвать объективными или когнитивными в отличие от ценностей, отвечающих на вопрос «что сие значит для меня?». Именно поэтому в научных смыслах стараются вынести за скобки всякую значимость объекта для человека, т.е. абстрагируются от ценностей. Однако сама наука, как когнитивная система, имеет для человечества огромную ценность, ибо на ее основе человечество улучшает комфортность своей жизни. Впрочем, не исключено ее применение во вред человечеству. Все это говорит только о том, что науку нельзя вынести за контекст человеческой жизни. Еще Ф.Бэкон говорил, что знание – это сила, увеличивающая мощь человека на Земле. Отрицать, что наука занимается смыслами (формулирует их), значит признать ее бессмысленной. Такую позицию сейчас не будет защищать никто, кроме нашего автора.

Однако и в повседневной жизни мы не можем игнорировать когнитивные смыслы, на которых основывается деятельность человека, иначе она будет безуспешной. Осмысленная деятельность основывается не только на «значимостях» (особенно важных при мотивации), но и на знаниях (или, как говорил А.Шюц, когнициях) при планировании деятельности, рассудочном взвешивании альтернатив достижения цели. И еще не известно, что перевешивает в планировании деятельности: объективное знание (а это, конечно, смысл) или субъективная значимость чего-то для человека. Мне очень хочется построить вечный двигатель, но объективный (научный) смысл говорит, что это сделать невозможно.

С нашей точки зрения, ценностная позиция («значимость» в терминологии Д.А. Леонтьева) в планировании деятельности отнюдь не противостоит общему понятию смысла, принятому в западной литературе. Ценностные мотивы тоже могут считаться человеческими смыслами при условии, что они осмыслены, отрефлектированы, рационализированы, осознаны действующим субъектом. Нужно отметить, что при формировании когнитивных и ценностных смыслов реализуется общая (пропозициональная) структура образования смысла. И то, и другое, с точки зрения логики, характеризуется общей формулой построения мысли «S есть P», где S является предметом мысли, а P её предикатом. Только в случае когнитивных смыслов Р выражает имманентное (объективное) свойство предметов и явлений, а в случае ценностных смыслов Р выражает их оценку.

Ошибка Д.А. Леонтьева заключается не в том, что он определяет «смыслы» как «жизненные значимости», проявляющиеся в повседневной деятельности людей, а в том, что он отрицает сущностный признак любого смысла – его сознательную конституированность действующим индивидом.

Ценностные и объективированные (когнитивные) смыслы перемешаны в деятельности и сосуществуют друг с другом и в обычной человеческой речи. Сказать, что «Петров – негодяй», значит выразить ценностный смысл, а сказать, что «Петров – мой начальник», значит высказать объективный смысл. Искусственная сепарация смыслов, предлагаемая нашим автором, режет по «живому». Он пытается отделить от жизни то, что в самой жизнедеятельности человека переплетено и взаимосвязано накрепко, т.е. великое разнообразие смыслов: научных и повседневных, эстетических и этических, художественных и технических, ценностных и объективированных.

Познание, конституирующее в конечном результате когнитивный смысл, и оценивание, формирующее ценность чего-либо в жизни и деятельности человека, идут параллельно, рука об руку, они пересекаются друг с другом в нашем самоопределении в мире. Вот почему смыслы и ценности трудно различить непрофессиональному, нефилософскому разуму.

Смыслы по своему содержанию могут быть любыми, единственное общее требование к ним, которому они должны неизменно удовлетворять, это то, что все они являются результатом осмысления чего-либо. Поступать осмысленно – значит всегда решать творческую задачу, находить решение проблемы, отвечать на какой-нибудь вопрос, хотим ли мы сообщить что-то другому, понять речь другого, решить математическую задачу или купить товар на рынке, помолиться Богу или заложить первый камень в фундамент своего дома, понять и насладиться художественным произведением или принять политическое решение и т.д

В своем упорстве отрицания смысла как осмысленного отношения человека к миру, наш автор опирается на идеи своего деда: «…Уже в первых (как и во всех последующих) работах А.Н.Леонтьева, посвященных проблеме смысла, это понятие трактуется совершенно иначе. Оно десемантизировано, вынесено за пределы контекста речевого мышления и вообще сознания в плоскость дорефлективных отношений субъекта с миром (курсив наш – А.К.), в плоскость его реальной жизнедеятельности» [4, с. 79].

Если признать, что смысл лежит за «пределами сознания» и вне пределов рефлексии (т.е. осмысленности), то тогда и все действия (а по существу реакции) животного тоже можно объявить как осуществляемые на основе смысла, но теперь уже «биологического смысла», что с настойчивостью достойной удивления делает наш автор. Вот его признания на этот счет: «Мы можем говорить о том, что понятие смысла и смысловой связи приложимы и для описания поведения и животных и человека, но по-разному» [4, с.272], «мы вправе искать и находить элементарные смысловые механизмы поведения даже среди сравнительно низкоорганизованных животных» [4, с.273].

Конечно, трудно отрицать существование неосмысленных (неотрефлектированных ) «значимостей». Например, у меня непроизвольно течет слюна при виде пищи. Если встать на позицию нашего автора, то следует признать пищу значимой для человека, а далее приравнять эту значимость к смыслу. Вот и получается, что смысл, истолкованный как биологическая значимость, лежит «вне плоскости отрефлектированных отношений», т.е. получается, что смысл появляется там, где никакой осмысленности, рассудочности, размышлений, мучительных поисков решения «быть» ли «не быть».

Осмысленного выбора решения как раз не наблюдается в выделении слюны. Таких примеров – несть числа. Человек быстро закрывает глаза при резкой вспышке света. При прикосновении к проводу, по которому идет электрический ток, несчастный, испытывая боль, резко одергивает руку. Можно говорить о какой угодно значимости в приведенных примерах, но ясно, что смыслом здесь и не пахнет. Смысла вне рефлексии не бывает, если под ним понимать работу сознания по разрешению каких-либо жизненных проблем: стоит ли мне это делать, зачем мне это делать, как мне это делать, какие средства для достижения этого подходят и т.д.?

Если признать, что смысл лежит за «пределами сознания» и вне пределов рефлексии (т.е. осмысленности), то тогда и все действия (а по существу реакции) животного тоже можно объявить как осуществляемые на основе смысла, но теперь уже «биологического смысла», что с настойчивостью, достойной удивления, делает наш автор. Разумеется, наш автор признает принципиальное качественное различие между биологическим и человеческими смыслами. По его мнению, качественное различие заключается в разном содержании потребностей: у животного они обусловлены процессами выживания и поддержания жизни, а у человека они опосредованы социальными установками и приоритетами, системой общественных ценностей. Здесь психолог весьма близко подходит к правильной идее о том, человеческие смыслы всегда социальны по своей сущности, тогда как «значимости» животного обусловлены генетическими предпосылками. Но об этом позже.

Касаясь вопроса о смыслообразовании, автор неизменно связывает смысл (как значимость) с наличием регуляции в поведении как животного, так и человека, так что при прочтении книги складывается впечатление, что там, где просматривается какая-либо регуляция, там присутствует смысл, т.е. любая регуляция есть, по определению, смысловая регуляция. Но это отнюдь не так, что мы пытались продемонстрировать на примерах инстинктивного поведения человека.

Попытка приписать смысл примату, не говоря уже о низших животных, основана на неоправданной экстраполяции (т.е. неправомерной аналогии) человеческих действий на мир животных. Здесь даже все равно, откуда берутся истоки подобных аналогий для объяснения наблюдаемых регуляций. Идем ли мы от человека к животному или от животного к человеку, в итоге получаем одно: смысл существует вне о-сознания, вне рефлективной (т.е. осмысленной) деятельности. Однако регуляция поведения и смысловая регуляция – это разные вещи. У человека, как и у животного, существуют действия неосмысленные (регулируемые болью, страхом, угрозой, раздражением, инстинктом, вообще, любыми аффектами). Но только у человека существует смысловая регуляция, понимаемая как осмысление (осознание) мотива и плана действий. Ничего подобного в поведении животного мы, конечно, не обнаружим.

Казалось бы, в термине «биологический смысл» ничего крамольного не содержится. Ведь признает наш автор ограниченный характер этого смысла по сравнению с человеческим смыслом. Так, раскрывая качественное своеобразие смысловой регуляции человеческой деятельности, Д.А. Леонтьев указывает, что у животного деятельные процессы начинаются с потребности, связанной с его жизнедеятельностью. Предмет потребности становится значимым для животного в плане поддержания его жизни (пища, угроза, размножение) и в дальнейшем все его действия направлены на обладание значимым предметом или, наоборот, на избежание угрозы от этого предмета. Здесь можно говорить лишь о предметной регуляции (термин Д.А. Леонтьева), тогда как у человека удовлетворение потребностей опосредовано социальными ценностями. У человека, по мысли нашего психолога, предметная регуляция уходит на второй план. Его деятельность может быть инициирована мотивами, не предусматривающими непосредственное удовлетворение индивидуальных (в особенности биологических потребностей). Человек обычно руководствуется в выборе деятельности общественно значимыми идеалами, чувством долга, мнением окружающих и т.п., а потребность в обладании предметом появляется у него где-то на периферии жизненных смыслов. Эту логику выбора жизненных смыслов Д.А.Леонтьев называет логикой «жизненной необходимости», а животные, по его мнению, подчиняются «логике удовлетворения потребностей».

Последняя мысль представляется нам верной, но не достаточно глубокой, чтобы выявить принципиальное качественное различие между деятельностью животного и деятельностью человека. Уже Маркс указал, что человеческий вид отличается от животного вида тем, что животное приспосабливается к миру (природе), а человек изменяет его. Это изменение происходит в социальной деятельности, направляемой смыслами, которых у животных нет и не может быть.

Прежде всего, хотелось бы отметить весьма распространенную в нашей психологической и философской литературе трактовку самого понятия деятельности как практической деятельности, исключающей интеллектуальную деятельность, что резко контрастирует с западной литературой. В современной западной литературе господствует тенденция предельно широкой трактовки человеческой деятельности как любого вида социальной активности, в которую входит не только практическая (материальный труд), но и интеллектуальная деятельность, включающая науку, искусство, политику, коммуникации, литературу, пропаганду, образование и т.д. Безусловно, все виды социальной деятельности (кроме инстинктивных, физиологических, биологических действий) конституируются и направляются у человека смыслами. Эти смыслы являются осознаваемыми проектами, которые затем через предпринимаемые действия (как материального, так и интеллектуального характера) реализуются в социокультурном пространстве жизни человека.

Следующее замечание относится к распространенной в нашей литературе концепции жестко детерминированной структуры деятельности, которую, по-видимому, принимает и наш автор: потребность, мотив, цель, действие. Американский философ Дж. Сёрль выступает категорически против такой упрощенной концепции, указывая, что на любом этапе действующий индивид может изменить план действий [9].

Ещё одно замечание следует сделать относительно «значимости предмета», этой священной коровы в марксистской теории деятельности. Действительно, в работе Ф.Энгельса подчеркивается важная роль человеческого труда в преобразовании материальных предметов, что обусловило возникновение общественного производства[10]. Но в современном обществе, характеризуемом многообразием видов социальных действий, их мотивы чрезвычайно многообразны. Наш автор связывает потребность в предмете («предметную значимость») с главной причиной возникновения деятельности, отмечая общность этого компонента (в его трактовке «смысла») у человека и животного. Конечно, Д.А. Леонтьев оговаривается, что у человека эта потребность опосредована социальными ценностями. Но потребность для него не свойство социального субъекта, тем более не свойство сознания, «не негативная характеристика индивида, определяемая через отсутствие, нужду в чем-либо», а нечто объективно данное, или объективно предзаданное. Это «позитивная характеристика, отражающая присутствие данной формы взаимодействия с миром (неологизм, изобретенный во имя спасения объективности смысла – А.К.), данной формы деятельности …» [4, с.120]. Автор постоянно подчеркивает объективную предзаданность предмета и потребности, чтобы обосновать свою странную теорию объективного смысла.

Сам «предмет» трактуется нашим автором также весьма широко (конечно, это не апельсин, который хочет достать обезьяна). Это и покупка, и поступление в вуз, и строительство своего дома и т.д. Все это связано с потребностью в предмете, причем с объективной потребностью. Но как быть с выводом математика математической теоремы, выступлением политика, призывающего к войне, или с предложением руки и сердца женщине. Все это различные виды осмысленной социальной деятельности, но где прячется пресловутая «предметность», которая, по Д.А. Леонтьеву, регулирует соответствующую деятельность. Скорее здесь правильнее говорить о человеческом желании, формирующем мотив деятельности. Но в качестве мотива в различных видах деятельности может выступать и чувство долга, и корысть, соперничество, тщеславие.

Пытаясь выявить общие черты в деятельности животного и человека, наш автор акцентирует внимание на «предмете» как регуляторе действий, предмет выступает для него как «предзаданная значимость». Но в поведении животного предмет действительно существует до начала действий (манипуляций с предметом), тогда как в действиях человека предмет (такой как утюг, компьютер, авиалайнер и т.п.) появляется лишь в конце деятельности. В начале, в замысле он предстает как конечная цель деятельности, которая по своему бытию является смыслом, существующем в сознании деятеля. Именно цель задает последовательную цепочку действий актора. Вся человеческая культура предстает как совокупность артефактов, т.е. вещей надприродных, искусственных, созданных по замыслам и смыслам человека-творца. В силу существующей многогранной дифференциации типов социальных действий в человеческом можно говорить и о существовании таких действий, к которым вообще не применимо понятие предмета. Так, М. Вебер говорит, что и «молчание» в качестве протеста тоже является социальным действием. В теории речевых актов (которые трактуются как социальные действия) показано, что многие из них не связаны ни с какой предметностью. Таковы, например, приветствие «Здравствуйте!» или предупреждение «Будь осторожен!», хотя все эти речевые акты наполнены смыслом [11]. В любой творческой деятельности учитываются как ценностные смыслы (такие, как безопасность, эффективность, комфортность и т.д.), так и когнитивные смыслы (или просто – знания, добытые научным сообществом). В осуществления социального действия, как показали М.Вебер и А.Шюц, социальному действию предшествует субъективный смысл. Субъективный смысл трактуется ими как воображаемый, скрытый в сознании индивида смысл (от мотива до цели), недоступный наблюдению со стороны. Именно субъективный смысл (т.е. осмысливание в сознании) предшествует человеческим действиям, чего нет у животного. Иначе пришлось бы согласиться, что животные тоже мыслят, чего, конечно, наш автор не принимает.

Со всеми указанными различиями в поведении животного и деятельности человека можно согласиться, но если пройти эту логику различий до конца, то трудно согласиться с тем, что к биологически целесообразному поведению животного в какой-либо степени приложим термин «смысл». Смысл всегда есть результат интеллектуальной деятельности общественного человека. Производство смыслов – это не врожденная, а социально и культурно развитая способность общественного человека. В мысли я отрываюсь от каких-либо телесно воспринимаемых потребностей, в мысли я оперирую предметом не пахнущим, ни горьким, ни сладким, ни сытным. Предмет мысли, пока я мыслю, вообще не удовлетворяет ни одну мою потребность, кроме потребности творчества, являющейся сугубо человеческой потребностью. И эта способность впервые формируется в филогенезе человечества вместе с изобретением языка и становлением подлинно человеческой (т.е. социальной) деятельности. Человеческая деятельность, начиная уже с изготовления примитивного топора древним человеком, становится преимущественно проективной, когда нужный для общественной жизни предмет сначала создается в голове, а потом реализуется, опредмечивается в манипулятивных действиях с предметом труда.

Человеческая деятельность, если из нее исключить акты непосредственного удовлетворения физиологических потребностей, всегда социальна и по своей природе и по предназначению: тот же топор дикарь делал не столько для себя, сколько для нужд племени. Причем основным способом представления смысла с возникновением общества становится язык общения, рисунков, чертежей, формул. Смысл всегда переносит нас в плоскость воображаемого, идеаторного, тогда как животное не выходит за плоскость манипуляций с предметом, т.е. человеческая деятельность сначала планируется в сознании от мотива до представляемой цели и способов её достижения, а затем реализуется во внешних актах (операциях) .

И в онтогенезе развития детской психики способность речевого мышления формируется не сразу, а постепенно, по мере социализации ребенка: сначала через игру, общение с взрослыми, образование, а затем через приобщение к социальной деятельности. Это хорошо показано в исследованиях онтогенеза детского мышления в работах Ж.Пиаже [12] и Л.С. Выготского [13].

Следует отметить, что индивидуальные смыслы у любого человека могут появиться только при подключении его к «пространству» общезначимых общественных смыслов: будь то знания, жизненный опыт, язык, общественные ценности и т.п. Именно этой сферы и лишены животные. Смыслы не могут возникнуть у изолированного от общества человека типа Маугли. Животные не способны отрываться от природной действительности, поэтому у них в качестве регуляторов поведения выступают стимулы, рефлексы, реакции на раздражители. В лучшем случае они способны формировать стратегию поведения на основе метода проб и ошибок, но у них нет и не может быть смыслообразования как способности оперировать абстракциями, а смысл (даже очень конкретный, жизненный) – всегда абстракция, отвлечение от чувственности. Понятно, что горькое в ощущении и смысл «горького» (который я могу приписать многим предметам и вообще оторвать от предмета) – это принципиально различные «вещи».

В связи с весьма путаной концепцией смысла у Д.А. Леонтьева мы остановимся на одном распространенном среди ученых «грехе», который пытался разоблачить уже Э. Гуссерль. Он назвал этот грех реификацией (от лат. re - вещь), суть которой состоит в том, что люди часто отождествляют смыслы, созданные ими, с самими вещами. Позже Л. Витгенштейн, изучавший логическую структуру научных теорий, решительно заявит: «Смыслы мира должны находиться вне мира» [14, с.70]. Это означало, что научные смыслы существуют в языке теории, но не в самом мире. В чем здесь дело?

Рассмотрим несколько примеров, поясняющих суть дела. Обратимся сначала к естествознанию. На экзамене по электротехнике преподаватель просит студента написать формулу закона Ома. Тот пишет формулу I=V/R. Преподаватель говорит: «А теперь разъясните физический смысл этой формулы». Студент молчит в недоумении, преподаватель разъясняет: «Поясните, что означают символы I, V, R». Тогда студент отвечает, что I - сила тока; V - напряжение, R - сопротивление цепи. «А что в целом означает этот закон?» - снова спрашивает преподаватель. И студент отвечает: «Сила тока в замкнутой цепи пропорциональна приложенному напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению проводника». «Ну, вот вы и рассказали физический смысл закона Ома» – говорит удовлетворенный преподаватель. Но если бы самого преподавателя спросили, существует ли смысл в самой цепи, скорее всего он ответил бы «Да». Но это и есть реификация смысла. Педантичный философ или логик заявили бы «Нет». Указанный смысл находится в теории (в электротехнике), что во всех учебниках прописаны соответствующие смыслы. В самой природе смыслов нет, а есть только вещи, свойства, их отношении и процессы. И, наоборот, в учебниках нет вещей, свойств, субстанциональных процессов, а есть только сформулированные учеными смыслы.

Эту специфику разделения смыслов и вещей уже тонко прочувствовали древние греки в парадоксе «Телега»: «Скажи, когда ты говоришь, всё это выходит из твоего рта?». – «Да». Значит, когда ты говоришь «телега», она выходит из твоего рта? Парадокс проистекает из-за того, что отвечающий не различает слова «телега» с присущим ему смыслом и реальный предмет – телегу. Гносеологически принципиальное различение смыслов и вещей важно для понимания не только природы смыслов, но процессов познания. В познании мы можем ошибаться, вводить понятия о несуществующих вещах (эфир, флогистон, теплород) и процессах, корректировать и уточнять теории, говорить об истинности или ложности смыслов, но все это неприменимо к природе, которая не мыслит.

Тот же самый грех реификации совершают не только представители других наук, но обычные люди в повседневном (жизненном) мире. В биологии весьма распространен термин «биологический смысл», который также использует в своей книге Д.А. Леонтьев. Например, наблюдая весной танцы птиц, или бои оленей-самцов, биолог заявляет, что они имеют биологический смысл, который способствует продолжению рода. Что здесь имеет в виду «под смыслом» биолог? Только то, что наблюдаемые феномены являются биологическими по своей сути, а не физическими, не химическими и тем более не социальными, что речь идет о биологической регуляции вида. Раскрыв биологическую регуляцию, биолог, конечно, не допускает, что сами животные понимают её смысл. На животного нельзя переносить (или проецировать) те смыслы, которые открыли ученые (биологи), объясняя наблюдаемую регуляцию.

Обратимся к ещё одному характерному открытию наследственного кода. Сначала химики раскрыли сложную химическую структуру ДНК, и можно было бы сказать, что они раскрыли химический смысл большой молекулы. Затем Дж. Уотсон и Ф. Крик создали модель двойной спирали, ответственной за наследуемые признаки живых организмов. Можно было бы сказать, что они раскрыли биологический смысл ДНК. Получается, что ДНК имеет два смысла: и химический и биологический. Не случайно эти смыслы появились в междисциплинарной науке биохимии. Философская точность требует, однако, принципиального различения того, что совершается в объективном (животном) мире, и тех конструктивных понятий, с помощью которых ученый раскрывает сущность изучаемых явлений. Все признают, что понятия, суждения, модели, гипотезы, теории существуют в сознании ученого (или в учебнике, научной статье), но не в мире. Однако с понятием смысла все путаются, но ведь «смысл» существует только в составе указанного ряда. Более того, смысл характеризует всеобщий признак этого ряда, то, что все эти научные формы нагружены смыслом (физическим, химическим, биологическим и т.д.)

Слово «биологический» ученый связывает с раскрытием биологических причин и функций наблюдаемых явлений. Конечно, причинно-следственная связь между продолжением рода у животных и наблюдаемыми танцами и боями существует в животном мире, но биологическую сущность этих явлений раскрывает биологическая наука. Спрашивается, понимают ли сами животные, что этими танцами и боями они способствуют продолжению рода? Нормальный ученый, несомненно, ответит «нет». Это раскрытие биологических причин, функций и т.д. осуществляет ученый в построении своих теорий. Именно он является конструктором биологических смыслов, если понятие «смысл» употреблять в строгом гносеологическом значении, т.е. хотя бы различать, что совершают животные, а что совершают ученые при объяснении наблюдаемых явлений.

По нашему мнению, говоря о биологических смыслах, Д.А. Леонтьев также не избежал греха реификации. Вот его значимая для обсуждаемой темы цитата: «…Если у животного смысловая связь предстает лишь как звено в цепи удовлетворения потребности, которая выступает как критерий регуляции и объяснительная инстанция поведения, то у человека мы имеем дело с обратным соотношением: удовлетворение потребности предстает как звено в цепи смысловой регуляции; объяснительным принципом и критерием регуляции жизнедеятельности человека выступает именно смысл (курсивом выделенное нами – А.К.) » [4, с.273]. Здесь надо обратить внимание на выражение «объяснительный принцип».

Начнем с человека. Как ни странно, говоря о человеке, наш автор высказывает мысль (что смысл является регулятором человеческой деятельности), с которой социологи (такие как М.Вебер, А.Шюц и др.), изучающие социальные действия, вполне могут согласиться. Только под «смыслом» они понимают наличие у актора собственного субъективного смысла, регулирующего манифестируемые действия. К ним относятся мотивы, цели, план действий. Безусловно, социологи трактуют эти смыслы как осмысленные этапы предпринимаемого социального действия самим актором. Такие смыслы не наблюдаемы и находятся в сознании актора действий. С другой стороны, раскрывая проблему понимания социальных действий актора, социологи указывают на объективный смысл его внешне манифестируемых действий, являющихся ключом для реконструкции субъективного смысла [15]. В данном случае смысловая связь субъективного смысла с объективным смыслом производимых действий является объяснительным принципом для их понимания социологом или наблюдающим за актором другим индивидом. Конечно, никто не отрицает, что существуют не осмысленные человеческие действия. При их совершении у актора отсутствует субъективный смысл. Такие действия называют интуитивными, реактивными, аффективными. Например, паника, возникающая при пожаре, убийство в состоянии аффекта, вздрагивание при раскате грома и т.п. Здесь отсутствует смысловая регуляция действий у самого действующего, но объяснительным принципом того, что мы наблюдаем со стороны, становится предполагаемая нами каузальная связь (термин М.Вебера) между реальными экстремальными обстоятельствами и реактивным (необдуманным) поведением человека. Нужно подчеркнуть, что субъективный смысл существует в голове актора, а объяснительный принцип в голове наблюдателя.

Что касается поведения животного, то у него отсутствуют смыслы (как нечто осмысленное, сознательное), но существуют безусловные и условные рефлексы на факторы жизненного обеспечения, который наш автор называет «жизненными значимостями» (пища или её отсутствие, угроза со стороны хищника, половой инстинкт и т.д.). Никакого собственного смысла, связанного с обдумыванием альтернатив своих действий у животного нет. Но когда биолог изучает жизнь животных, он вскрывает эту биологическую связь между наблюдаемыми у животных действий (танцами, боями, бегством от хищника, мимикрией, рыком, доставанием плода, охотой и т.д.) и жизненными, биологически значимыми для него, потребностями, которые (эти связи) наш психолог называет «смысловой регуляцией». Конечно, и здесь объяснительный принцип конструирует биолог, у животного отсутствует объяснение как мыслительный процесс. Значимость - это ещё не смысл. Осмысленная значимость – это смысл.

Теперь вернемся к основному вопросу дискуссии о форме бытия смысла, решаемому с позиции Д.А. Леонтьева. С его точки зрения, смысл имеет три ипостаси в своем существовании: онтологическую, феноменологическую, психологическую.

В своей концепции наш автор во многом следует идее А.Н. Леонтьева о субъективно-объективной природе смысла. Вот её суть: «Смысл есть … не категория самой действительности, взятой абстрактно, отвлеченно от субъекта, но и не категория чисто субъективная. Это есть субъективно-объективная категория» [16, с. 208]. Концепт «онтологического» смысла у нашего автора призван обосновать наличие объективных «предзаданных» предпосылок смысловой регуляции действий человека. Феноменологический смысл связывается с отражением этих предзаданных предпосылок в сознании человека, хотя, как мы видели, наш автор признает существование и «неосознанных» смыслов у животных. Наконец, эти смыслы проявляются в личностных психических формах их выражения. «Принимая во внимание все три плоскости существования смысла, образующие его грани, - пишет Д.А.Леонтьев, - можно в первом приближении определить смысл как отношение между субъектом и объектом или явлением действительности, которое определяется местом объекта (явления) в жизни субъекта, выделяет в образе мира этот объект (явление) и воплощается в личностных структурах, регулирующих поведение субъекта по отношению к данному объекту (явлению)» [4, с.114]. Внешне эта конструкция выглядит весьма логично и убедительно. Есть объективный смысл, есть его отражение (образ мира) и есть личностные вариации этого отражения. Однако трудности у читателя возникают, прежде всего, с пониманием трактовки «объективного смысла» нашим автором.

Обычно онтологическая объективность объекта трактуется философами как его существование до, вне и независимо от сознания, т.е. как объективная реальность. Такое понимание объективности смысла не устраивает нашего автора, ибо он изначально исходит из того, что смысл выражает жизненную значимость объекта для действующего субъекта. Поэтому Д. А. Леонтьев пытается защитить понятие объективного смысла, доказывая, что «жизненная значимость» объекта для субъекта неразрывно связаны в самой реальности, что и является объективным смыслом. Мы не отрицаем, что некоторые объекты (как материальные, так и духовные) имеют для человека жизненное значение, но оно осознается человеком в его смыслах, феноменах субъективных, существующих в сознании.

Значимость в деятельности, как её не крути, является значимостью для субъекта действующего, т.е. феноменом субъективным. По существу, у человека она выражается в мотиве деятельности. Без субъекта нет никакой значимости. Чтобы разрубить гордиев узел, неразрывно связывающий «объективное» и «субъективное», наш автор конструирует противоречивую, на наш взгляд, концепцию. «Исходным для нас, - отмечает Д. А. Леонтьев, - выступает понятие жизненного отношения, под которым мы будем понимать объективное отношение между субъектом и каким-либо объектом или явлением действительности, характеризующееся потенциальной возможностью качественно определенной формы взаимодействия между ними» [4, с.117].

Эту псевдодиалектическую фразу не только трудно признать, но ещё труднее понять. Во-первых, понятие отношения не равнозначно понятию «связи» и тем более «взаимодействия». Образцами «отношения» являются примеры следующих отношений: свинец тяжелее золота, шатен светлее брюнета и темнее блондина. Отношение не предполагает взаимного изменения соотносящихся объектов. Так, в нашем примере шатен остается шатеном, хотя в одном сопоставлении (с блондином) он темнее, а в другом - светлее. К чему мы это говорим? Да к тому, что объект (автор даже уточняет – явление действительности) остается объектом вне сознания субъекта и существует независимо от него. Допустим, что автор просто неудачно выразился, а на самом деле он имел в виду не просто отношение, а «взаимодействие» между ними. Но тогда ситуация становится еще абсурднее. Дикарь, обрабатывая камень, делает топор. Если встать на позицию автора, то тогда следует признать, что первобытный человек воздействовал на камень, а камень – на человека, чего не может быть.

Остается третий, разумный, вариант. Субъект действия – дикарь – действует на камень, изменяет его форму, но камень, конечно, не действует на него. То же самое происходит, когда из нефти получают бензин, из металла деталь, из морской воды соль. То, что наш автор называет значимостью (равнозначной смыслу) больше подходит для объяснения действий обезьяны, достающей апельсин из клетки, но не деятельности разумного человека. Все предметы природы, которые использует человек в производственной деятельности, в западной литературе (экономической и философской) называют её ресурсами. А то, что имеет в виду наш психолог (предзаданную предметом направленность деятельности) называют целью, существующей первоначально в голове деятеля (топор, деталь, самолет, компьютер и т.д.), и которая в результате материальных действий воплощается в форме вещи, становится артефактом, т.е. предметом культуры.

Животное ничего не меняет в мире, потребляя предметы природы, а человек создает то, что в ней не существует. Он создает второй мир, в котором он чувствует себя комфортно, мир культуры. И создает это на основе смыслов, конституированных своим разумом, осмысленно. Конечно, наличие определенного ресурса влияет на предпринимаемую деятельность, но не материал задает вид деятельности, а деятельность (особенно – задуманная цель) задает выбор материала. Человек свободен как в выборе цели действий, так и в выборе материала. В изготовлении орудий человек прошел различные стадии: деревянную, костяную, бронзовую, железную. Лишь у животного удовлетворение биологических потребностей (например, в пище) предопределяет вид их действий. У человека тип деятельности качественно другой, она становится социальной деятельностью, преследующей социальные цели. Никакой запрограммированной программы социальной деятельности, вытекающей из налично существующих «предметов» не существует. Никакой камень, металл и т.п. не предопределяет, что из него может сотворить человек.

Нужно еще раз подчеркнуть, что социальная деятельность человека многогранна, она включает материальную деятельность и духовную, познавательную (науку) и проективное творчество. В познавательной деятельности объект познания всегда противостоит субъекту как существующий вне его и независимо от него. О научных смыслах, которые недолюбливает наш автор, можно сказать, что они являются объективно-субъективными, ибо они создаются на основе учета объективных свойств объекта. Здесь отражение объектов является условием истинности понятий, теорий. Но смыслы конструируют ученые, а объекты, существующие в реальности, предзаданы им как нейтральный (внеценностный) предмет исследования. Объективность знаний (продуктов исследований) трактуется учеными как соответствие знаний действительности, а субъективность как отклонение от этой нормы.

В проективной деятельности, наоборот, деятели (по Веберу – акторы) создают вещи (артефакты), которые не существовали в мире. Безусловно, производство (как материальное, так и духовное) артефатов (вещей культуры) значимо для человека. Эта значимость входит в мотив деятельности человека. Прежде чем появиться культуре, эти вещи возникают в голове актора в виде проекта, образа будущей вещи. Но существуют и иные виды деятельности, не воплощенные в вещной форме (поступки, протесты, манифестации и т.д.), имеющие знаковый характер для общества. Иллюзия о преднаходимости смыслов (впрочем, как и ценностей) в мире, предданности их в вещах, возникает в силу того, что они всегда в своей проекции ориентированы на мир. Это находит свое отражение в понятиях референта и референтной ситуации. Собственно говоря, концепция трактовки смысла как положения дел в мире и опирается на идею существования референтной ситуации в мире, соответствующей этому смыслу. Смысл никогда не может быть «ни о чем». Он всегда «говорит» об объекте, который обладает каким–то свойством, находится в каком-либо состоянии, либо изменяется определенным образом и т.д.

Порождение смыслов индивидами в существенной степени существенно зависит от их культуры владения смыслами. В научном творчестве ученые при конституировании понятий и научных идей опираются на полученное образование, овладевают такими операциями как абстрагирование, идеализация, анализ, синтез, индукция, дедукция, моделирование и т.д. В жизненном мире еще ярче проявляется зависимость владениями смыслами от образа жизни индивидов, от существующих традиций хозяйствования и общения. В известной работе А.Р. Лурия [17], основанной на эмпирических исследованиях мышления крестьян в удаленных от города аулах показано, что они не владеют простейшей логикой вывода смыслов, не способны понимать абстрактные понятия. В любом случае смысл возникает только в сознании человека.

Так что идея, утверждающая существование смыслов в самом реальном мире, не выдерживает критики. Смысл мы не находим предзаданным в мире, а созидаем путем мыслительной работы. Переводя мир в план сознания, мы получаем определенную свободу в конструировании смыслов.